Разговоры об уровне жизни в СССР почти всегда заходят в тупик. Одни апеллируют к советской статистике, другие — к личной памяти, третьи сразу объявляют любые цифры «лукавыми». Патриарах отечественной исторической демографии Борис Миронов в своей новой статье Миронов Б. Н. Уровень жизни в Советской России по традиционным и альтернативным показателям // Новейшая история России. 2025. Т. 15, № 4. С. 904–938 предлагает выйти из этого круга довольно простым, но методологически сильным ходом: посмотреть, что происходит, если сравнить привычные экономические показатели с тем, что невозможно подогнать под идеологический отчёт.

Обычно уровень жизни измеряют через ВВП, зарплаты, доходы, потребление, жильё, смертность и продолжительность жизни. Именно здесь советская статистика вызывает наибольшее недоверие — и, как подчёркивает Миронов, небезосновательно. В статье он прямо говорит: официальные данные систематически завышали абсолютные значения благосостояния, особенно там, где речь шла о деньгах — о доходах, зарплатах, объёмах потребления. Но дальше следует важная оговорка: при всех искажениях советская статистика, как правило, верно показывала направление изменений. Она могла преувеличивать масштабы роста, но довольно точно фиксировала, когда жизнь улучшалась, а когда ухудшалась.

Чтобы проверить, насколько этим данным вообще можно доверять, Миронов предлагает посмотреть не только на деньги, но и на тело. В буквальном смысле. В качестве альтернативных индикаторов он берёт средний рост, вес и индекс массы тела населения — показатели, которые напрямую зависят от питания, медицины, санитарных условий и общего качества жизни. Важный момент: в статье впервые собраны и проанализированы данные по росту, весу и ИМТ в России за почти сто лет — с 1902 по 2000 год, с разбивкой по пятилетиям. Подделывать такие данные не имело смысла: врачи, военные и статистики не получали никаких бонусов за «правильный» рост населения, поэтому у антропометрии, по мнению Миронова, значительно выше уровень объективности.

Дальше начинается самое интересное. Когда автор сопоставляет антропометрические ряды с традиционными социально-экономическими показателями, выясняется, что они движутся почти синхронно. Подъёмы и спады совпадают. Статистически это выглядит ещё убедительнее: коэффициенты корреляции между изменениями роста населения и девятью традиционными показателями благосостояния за XX век находятся в диапазоне от 0,83 до 0,98 — то есть близки к максимальным значениям. Проще говоря, когда по официальным данным жизнь становилась лучше, это отражалось и в теле людей; когда наступали кризисы — войны, голод, разруха — тело реагировало столь же наглядно.

Чтобы избежать замкнутого взгляда «только про себя», Миронов добавляет ещё одну проверку — международное сравнение. Он показывает, что в XX веке рост российских мужчин оказался выше, чем в странах Южной Европы, но ниже, чем в Центральной и Северной. При этом разрыв постепенно сокращался, что тоже укладывается в картину общего улучшения условий жизни, пусть и без выхода в лидеры.

Из всего этого складывается вывод, который сложно свести к идеологическому лозунгу. Миронов не утверждает, что в СССР «всё было хорошо», и не призывает доверять каждой цифре советских отчётов. Его позиция куда аккуратнее: советскую статистику нужно читать критически, но не выбрасывать. В сочетании с альтернативными данными она позволяет достаточно надёжно реконструировать реальную динамику уровня жизни.

И главное — оба типа показателей говорят об одном и том же. Несмотря на катастрофические провалы первой половины века — Гражданскую войну, голод начала 1930-х, Великую Отечественную, — в долгой перспективе XX века уровень жизни населения России существенно вырос. Это проявилось не только в цифрах доходов и потребления, но и в самом базовом, телесном измерении — в росте, весе и физическом состоянии людей.

Распространение слухов признали эпидемией – новое исследование

Летом 1789 года по Франции прокатилась волна паники. Самое начало революции, почти сразу после взятия Бастилии.

Пошла молва, будто аристократы задумали заморить крестьян голодом, что на бунт поднялись все непривилегированные сословия, десятки тысяч человек, что горят сотни усадеб и поместий и будет только хуже.

В историю эта истерия вошла как Великий страх (Grande Peur).

Выяснилось: слухи беспочвены.

"Волнения" ограничивались в большинстве случаев гневными письмами феодалам. Столкновения были, но погибло на всю 28-миллионную Францию меньше 20 человек.

Тем не менее 4 августа Учредительное собрание официально отменило феодальные права. Это придало революции новый импульс и заложило основу для расширения демократии.

Политический эффект Великого страха оказался непропорционально большим. Все дело в том, как расходились слухи.

45 км страха в сутки

Авторы недавнего исследования (саммари в Nature), среди которых есть историки и эпидемиологи, рассматривают Великий страх как эпидемию.

Они собрали записи о событиях с точными датами и локациями и при помощи эпидемиологических моделей восстановили сеть передачи слухов от города к городу.

Это позволило измерить скорость, вероятные маршруты и "заразность" слуха.

Распространение шло вдоль дорожной сети со скоростью примерно 45 км в сутки. ~40% точек, где фиксируются события, находились рядом с почтовыми станциями – значит, работали и письменные каналы.

Динамика напоминала вспышку инфекции. Сначала быстрый рост в 20-х числах июля, пик 30 июля, затем затухание.

Степень "заразности" слуха, базовое репродуктивное число (помните этот термин в 2020-2021?) – около 1,5. У ковида в разных вариантах прыгало от 2,5 до 9,5.

Очаги слухов

На следующем этапе авторы исследования добавили в уравнение грамотность, численность населения, политическое участие, цены на пшеницу, доходы и прочие параметры Франции конца XVIII века.

Выяснилось, что "очаги слухов" чаще возникали в более населенных и более грамотных местах с более высокими ценами на зерно. И там, где права сеньора держались на юридических бумагах (их можно было уничтожить).

В итоге паника усиливалась плодородной социальной почвой. Слухи разлетались именно в районах дефицита, высоких цен и неравенства.

В 1789 слухи стали зажженной спичкой, но стог сена уже лежал сухим.

В России появилось общество наследников

Речь о стадии, когда заметная доля детей (1/5 и больше) получает значимое наследство от родственников. Чаще всего – жилье.

Такой вывод делают Татьяна Черкашина и Татьяна Богомолова в недавнем большом исследовании (PDF).

Пусть не добиваются сами

В США в 2022 существенное наследство получили 17% людей. В Великобритании – до 30%. В России в 2024 – 26,7%. Посчитали тех, у кого хотя бы один объект недвижимости получен по наследству или в дар.

Наследство в России в основном сводится именно к жилью. Недвижимость – 60%, деньги – 28%, украшения – 14%.

37% респондентов говорят, что наследство реально изменило их жизнь.

Большинство получивших наследство сами планируют оставить его детям. Позиция "пусть добиваются сами" остается крайне маргинальной: 4% респондентов.

По данным ВЦИОМ, две трети россиян считают, что родители обязаны обеспечить детей отдельным жильем или хотя бы помочь с ним. В городах-миллионниках и молодежь, и родители в целом сходятся на родительской доле в первом жилье ребенка – "половина и больше".

Этот тренд, вероятно, будет только усиливаться, поскольку молодежь в России уверена, что старшие родственники обязаны обеспечить ее жильем, а дедушки и бабушки с этим спорить не хотят.

Наследство воспроизводит неравенство

С 2010-х Россия – общество собственников. Больше чем у 90% домохозяйств есть хотя бы один актив. ~90% живут в квартире или доме, который принадлежит кому-то из членов семьи. Больше половины россиян владеют автомобилем, ~30% – землей, ~10% – дополнительным жильем.

Рост владения собственностью идет вместе с имущественной поляризацией. ~70% домохозяйств остаются в группах максимум с двумя активами (включая тех, у кого активов нет). У ~30% – три и более актива.

Как и во многих развитых странах, работает эффект Матфея: более состоятельные семьи чаще получают солидные наследства, и в бОльших объемах. В итоге межпоколенные передачи усиливают концентрацию богатства.

У нас новое "поколение" – глимеры

Прежде чем вы начнете морщить нос, небольшое пояснение.

Глимеры – не новое поколение в строго демографическом смысле, возрастных рамок тут нет.

Это обозначение части зумеров, которые с пиететом относятся к моментам спокойствия и радости и описывают через них свое состояние.

В основе этого тикток-тренда клинический термин.

Glimmers ввела в научный оборот психотерапевт и соцработник Дэб Дана в книге The Polyvagal Theory in Therapy (2018). Это моменты, когда нервная система получает сигнал "я в безопасности", и организм легче возвращается в состояние регуляции.

В основе концепции "глимеров" – поливагальная теория Стивена Порджеса из 90-х, согласно которой человек постоянно "сканирует" пространство вокруг себя на предмет угроз. Часть положений этой модели в академической среде не признается.

Терапевтический термин превратился в мем, его стали противопоставлять "триггерам". Блогеры стали делиться своими "глимерами" и призывать всех расслабиться.

Глимеры – это эконом-радость в эпоху дорогущих wellness-практик. И бесплатно, и всегда под рукой (подышать хвойным лесом, в тишине посидеть).

Затем лайфстайл-медиа (особенно почему-то российские) начали собирать этот тренд в "поколение глимеров" (хотя изначально глимеры – это явление, микрособытия, а не группа людей), утверждая, что глимеры – это люди, которые демонстративно выбирают спокойствие, маленькие радости, борются с выгоранием и "достигаторством".

Кухня в Бельгии, гостиная в Нидерландах. Как выглядит средневековая раздробленность в 2026

Это можно понять, приехав в городок Барле – там раздробленность чудом дожила до наших дней. Граница Бельгии и Нидерландов проходит прямо по городу.

Барле-Нассау – нидерландская коммуна, внутри которой 22 бельгийских анклава Барле-Хертог. А внутри двух крупнейших бельгийских анклавов – семь нидерландских контранклавов.

Самый мелкий бельгийский анклав (H7, De Loversche Akkers) – территория одного жилого дома с частью сада.

В Средние века местные лорды Бреда/Нассау и герцоги Брабанта бесконечно делили землю, а потом одни владения оказались по бельгийскую сторону, другие – по нидерландскую. Когда в XIX веке чертили границу двух государств, узаконили старую кадастровую мозаику.

Так и живут.

В Барле граница может проходить по входной двери. Слева – бельгийский адрес, справа – нидерландский. Бывает так, что кухня дома в Бельгии, а гостиная – в Нидерландах.

Принадлежность домов к Бельгии или Нидерландам обычно определяется по главному входу. Жильцы считаются гражданами той страны, куда "смотрит" их дверь.