Не без интереса наблюдаю, как энтузиасты ловят в небе очередной умный камень с непредсказуемыми траекториями полёта. Утверждается, что нас опять посетил инопланетный разведчик с недобрыми намерениями — дальше голову поднимает алармизм просвещённой эпохи, после чего люди начинают сладостно фантазировать о владычестве галактических захватчиков.
Парадоксально, но для подобных фантазий умные камни в космосе не очень и нужны. Инопланетян хватает внутри человеческой популяции — как и все инопланетяне из сайнс-фикшна ХХ века, они являются своего рода антропоморфными лубками. Такими себе трансалиенами, скроенными из человеческих архетипов и человеческих же представлений о враждебном Другом.
И трансалиены — на сегодняшний день таковыми можно считать людей, воплощающих в жизнь странные галлюцинации о неземных сообществах — необычайно активны. Порой они мнят себя оставленными детьми звёзд, ангелами в ловушке плоти. Иногда они объявляются новой ступенью развития, ведущей человечество к зияющим вершинам рацио. Они собирают все деньги мира, чтобы тратить их на космические программы, трансгуманистические исследования и технологические присадки. Они открывают новые слои цифрового мира, в котором бесконечная галлюцинация пирует на человеческом культурном наследии, пролиферируя такими же лубками, синтетическими заготовками смыслов и беззначных монологов. Они грезят утопиями, с лёгкостью рассовывая человеческие массы в прокрустовы ячейки правильных сообществ. Конечный облик их галлюцинаций неясен — но промежуточные результаты видны вполне отчётливо.
Ах, да. Что-то такое уже было в Трансметрополитане. Но всё же. Оставленные дети звёзд с их неуёмными фантазиями (и сопутствующей таковым психопатией) пока что выглядят страшнее умных камней.
Потому что, к сожалению, они находятся гораздо ближе.
Парадоксально, но для подобных фантазий умные камни в космосе не очень и нужны. Инопланетян хватает внутри человеческой популяции — как и все инопланетяне из сайнс-фикшна ХХ века, они являются своего рода антропоморфными лубками. Такими себе трансалиенами, скроенными из человеческих архетипов и человеческих же представлений о враждебном Другом.
И трансалиены — на сегодняшний день таковыми можно считать людей, воплощающих в жизнь странные галлюцинации о неземных сообществах — необычайно активны. Порой они мнят себя оставленными детьми звёзд, ангелами в ловушке плоти. Иногда они объявляются новой ступенью развития, ведущей человечество к зияющим вершинам рацио. Они собирают все деньги мира, чтобы тратить их на космические программы, трансгуманистические исследования и технологические присадки. Они открывают новые слои цифрового мира, в котором бесконечная галлюцинация пирует на человеческом культурном наследии, пролиферируя такими же лубками, синтетическими заготовками смыслов и беззначных монологов. Они грезят утопиями, с лёгкостью рассовывая человеческие массы в прокрустовы ячейки правильных сообществ. Конечный облик их галлюцинаций неясен — но промежуточные результаты видны вполне отчётливо.
Ах, да. Что-то такое уже было в Трансметрополитане. Но всё же. Оставленные дети звёзд с их неуёмными фантазиями (и сопутствующей таковым психопатией) пока что выглядят страшнее умных камней.
Потому что, к сожалению, они находятся гораздо ближе.
В далёком детстве N хотел быть инженером-конструктором. В клетках школьной тетради он рисовал жюльверновские механизмы, вроде больших механических птиц, драконов и зубастых восьминогих быков с железными утробами. Он верил: однажды их обязательно удастся сконструировать.
Люди часто желают кем-то стать, когда вырастут. Соблазн чужих прожитых историй велик. Необычайно велик. И всё же в отказе от любых жизненных сценариев присутствует собственная правда. Стремление попасть в сложившийся и закостеневший комок чужого опыта — ошибка. Таков мёртвый мимезис, добровольный выход в циклическую петлю чужой биографии. Как прокрустово ложе, застывшая форма целеполагания будет отрезать куски от ваших надежд и стремлений — пока вы не «впишетесь». Пока не станете очередным прожитым назиданием, примером синтетической опытной матрицы.
Если вы хотите стать пекарем — вы будете всю жизнь печь пироги и умрёте. Хотите стать сапожником — будете всю жизнь тачать сапоги и умрёте. Хотите стать поэтом-футуристом из начала двадцатого века? Вам предстоит бухать по-чёрному, написать несколько тонн нечитаемой макулатуры, основать непризнанную республику на территории соседского сарая, получить пизды и умереть. А может, вы хотите прожить жизнь целого Артюра Рембо? Придётся быть нищенствующим бродягой, шалить с немолодыми литераторами, продавать оружие аборигенам в глухой дыре вроде Танжера, страдать, буянить, упарывать дешёвые вещества и умереть от инфекции в ноге. Как видите, хороших примеров для подражания попросту не существует. И проблема тут вовсе не в смерти. Только лишь в предшествующей ей невыносимой глупости.
А это значит, что нужно одно — всю жизнь быть бесконечным знаком вопроса, тёмной территорией, которую карты обходят многозначительным молчанием. То есть можно быть пекарем и печь пироги — но одновременно придётся кормить крокодилов, писать трёхкопеечную эротическую литературу, лучше всех метать степлеры на сто шагов, разбираться в сепульках и сепулькариях. А может быть, и вовсе превращать выпечку в больших механических птиц, драконов и зубастых восьминогих быков с железными утробами.
Как только честная публика перестанет понимать, что вы вообще делаете с этой жизнью — вы спасены. Мёртвый сценарий отброшен. Впереди безбрежная и безграничная свобода.
Делайте с ней, что хотите.
Люди часто желают кем-то стать, когда вырастут. Соблазн чужих прожитых историй велик. Необычайно велик. И всё же в отказе от любых жизненных сценариев присутствует собственная правда. Стремление попасть в сложившийся и закостеневший комок чужого опыта — ошибка. Таков мёртвый мимезис, добровольный выход в циклическую петлю чужой биографии. Как прокрустово ложе, застывшая форма целеполагания будет отрезать куски от ваших надежд и стремлений — пока вы не «впишетесь». Пока не станете очередным прожитым назиданием, примером синтетической опытной матрицы.
Если вы хотите стать пекарем — вы будете всю жизнь печь пироги и умрёте. Хотите стать сапожником — будете всю жизнь тачать сапоги и умрёте. Хотите стать поэтом-футуристом из начала двадцатого века? Вам предстоит бухать по-чёрному, написать несколько тонн нечитаемой макулатуры, основать непризнанную республику на территории соседского сарая, получить пизды и умереть. А может, вы хотите прожить жизнь целого Артюра Рембо? Придётся быть нищенствующим бродягой, шалить с немолодыми литераторами, продавать оружие аборигенам в глухой дыре вроде Танжера, страдать, буянить, упарывать дешёвые вещества и умереть от инфекции в ноге. Как видите, хороших примеров для подражания попросту не существует. И проблема тут вовсе не в смерти. Только лишь в предшествующей ей невыносимой глупости.
А это значит, что нужно одно — всю жизнь быть бесконечным знаком вопроса, тёмной территорией, которую карты обходят многозначительным молчанием. То есть можно быть пекарем и печь пироги — но одновременно придётся кормить крокодилов, писать трёхкопеечную эротическую литературу, лучше всех метать степлеры на сто шагов, разбираться в сепульках и сепулькариях. А может быть, и вовсе превращать выпечку в больших механических птиц, драконов и зубастых восьминогих быков с железными утробами.
Как только честная публика перестанет понимать, что вы вообще делаете с этой жизнью — вы спасены. Мёртвый сценарий отброшен. Впереди безбрежная и безграничная свобода.
Делайте с ней, что хотите.
А всё-таки Мирон Янович — кто он там сейчас, экстремист, предатель, сатана иудская? — легенда. Основание, глыба, патриарх. Твиттерские гадюки ждали от него песенного покаяния в страшных преступлениях. Бывшие фанаты, ставшие одномерными желчными хейтерками, в тысячный раз пытаются прожевать ими же раздутую бесталанность и недалёкость собственного идолища. Немногие верные надеются хотя бы на дополнительную информацию — жив там, умер, как дела вообще.
Но Мирон Янович филигранно убирает их всех, выпуская совершенное жидкое ничего. Гомеопатия пошлости, рэп без тени гиперверия, роскошь без роскоши, текст без текста — это буквально даже до конкурса бэдбарсов не дотягивает. Музыка мертвеца, нулевая степень письма в худшем смысле. Ни огня, ни искренности — и ни единого слова правды. Даже в любовном признании.
Это то, что нужно. Хотя бы в качестве пинка по ебалу бывшим фанатам в ярости, паразитам, жиреющим на медийном трупе, воук-дознавателям, подельничкам по лагерю доброй правды и прочим скотам, подкармливающим тофет. Пусть в семиотическом овсяном киселе задохнутся и утонут к хуям все критики, все медийные бонзы, сплетники, много лет назад предсказанные ненавистники, насмешники и прочая пачкотня. Я надеюсь, что хотя бы мёртвое слово способно ничтожить бесконечную переоценку ценностей, которой следовало тихо изгнить задолго до народного аутодафе.
Ну и просто в качестве отвлечённого вывода. Современная медиатизированная форма славы отвратительна. Уорхоловские пятнадцать минут — теперь лишь проклятая петля гиперцикла: от всеобщего поклонения до глумления и похорон. Счастье червя.
Но Мирон Янович филигранно убирает их всех, выпуская совершенное жидкое ничего. Гомеопатия пошлости, рэп без тени гиперверия, роскошь без роскоши, текст без текста — это буквально даже до конкурса бэдбарсов не дотягивает. Музыка мертвеца, нулевая степень письма в худшем смысле. Ни огня, ни искренности — и ни единого слова правды. Даже в любовном признании.
Это то, что нужно. Хотя бы в качестве пинка по ебалу бывшим фанатам в ярости, паразитам, жиреющим на медийном трупе, воук-дознавателям, подельничкам по лагерю доброй правды и прочим скотам, подкармливающим тофет. Пусть в семиотическом овсяном киселе задохнутся и утонут к хуям все критики, все медийные бонзы, сплетники, много лет назад предсказанные ненавистники, насмешники и прочая пачкотня. Я надеюсь, что хотя бы мёртвое слово способно ничтожить бесконечную переоценку ценностей, которой следовало тихо изгнить задолго до народного аутодафе.
Ну и просто в качестве отвлечённого вывода. Современная медиатизированная форма славы отвратительна. Уорхоловские пятнадцать минут — теперь лишь проклятая петля гиперцикла: от всеобщего поклонения до глумления и похорон. Счастье червя.
Господи, тренд Slavic stare. Оказывается, женщины по всему миру пытаются соорудить самые презрительные выражения лиц на планете, чтобы залететь в рекомендации соцсетей и отфармить ауру снежных королев у наших легендарных бимбо.
Но всё это подделка, глум, косная имитация. Совершенно бездарная попытка изобразить чёрную дыру одиночества и отвращения, пролицедействовать душу, скрученную в тотальный нерв. Такую алхимию невозможно практиковать без главного катализатора — особого магического путешествия.
Вот мой фирменный вариант. Ваше волшебное путешествие начинается в семь утра среди огромных сугробов в половину человеческого роста. Вокруг — дьяволова кромешная тьма, предельный мрак, высасывающий из живого человеческого существа всё, кроме вопящего в ужасе примордиального остатка. Этот остаток возносит мольбы к глухой небесной плите, но слова виснут на шипах цветов чернейшего льда и распадаются в лоскутки.
Дорога ведёт вас к полной людей скрипучей маршрутке, в окнах которой случайные огни размерзаются силуэтами диковинных чудищ. Вы с обречённой уверенностью напоминаете себе: впереди — долгий рабочий день. Когда он кончится, за окном будет та же самая космическая негация. И бескрайнее ледяное поле, в котором умирают крики.
Завтра это повторится. Снова. Где-то там, на краю ночи, вас будет ждать консонанс внутреннего состояния с мимической маской. Подлинный славик стер.
Уверен, у читателей и читательниц будут десятки вариантов похожего волшебного путешествия. Утешаюсь надеждой, что люди, не познавшие подобной уникальной полноты чувственного опыта, не вознесутся. Максимум — реинкарнируют в какие-нибудь психопозитивные баобабы.
Но всё это подделка, глум, косная имитация. Совершенно бездарная попытка изобразить чёрную дыру одиночества и отвращения, пролицедействовать душу, скрученную в тотальный нерв. Такую алхимию невозможно практиковать без главного катализатора — особого магического путешествия.
Вот мой фирменный вариант. Ваше волшебное путешествие начинается в семь утра среди огромных сугробов в половину человеческого роста. Вокруг — дьяволова кромешная тьма, предельный мрак, высасывающий из живого человеческого существа всё, кроме вопящего в ужасе примордиального остатка. Этот остаток возносит мольбы к глухой небесной плите, но слова виснут на шипах цветов чернейшего льда и распадаются в лоскутки.
Дорога ведёт вас к полной людей скрипучей маршрутке, в окнах которой случайные огни размерзаются силуэтами диковинных чудищ. Вы с обречённой уверенностью напоминаете себе: впереди — долгий рабочий день. Когда он кончится, за окном будет та же самая космическая негация. И бескрайнее ледяное поле, в котором умирают крики.
Завтра это повторится. Снова. Где-то там, на краю ночи, вас будет ждать консонанс внутреннего состояния с мимической маской. Подлинный славик стер.
Уверен, у читателей и читательниц будут десятки вариантов похожего волшебного путешествия. Утешаюсь надеждой, что люди, не познавшие подобной уникальной полноты чувственного опыта, не вознесутся. Максимум — реинкарнируют в какие-нибудь психопозитивные баобабы.
Мужчины в социальных сетях и на сайтах знакомств больше не могут вытянуть женщин на содержательный и цельный диалог. Женщины в социальных сетях и на сайтах знакомств больше не могут вытянуть мужчин на содержательный и цельный диалог. При всей бездне знаний, талантов и увлечений. Звучит абсурдно, но этот печальный узор цайтгайста повторяет себя всё чаще: затерянные в тенях и отражениях по какой-то причине не умеют найти друг друга.
И всё-таки современность имеет удивительный ландшафт. Экстравертный мир раскинулся перед каждым из нас, как огромное и яркое блюдо, полное обещаний желания, красоты и страсти. Но попробуй вонзить в него зубы, и поймёшь: всё это сделано из клейстера и алебастра. Сплошная бутафория — там, где могли бы быть живые нити социальных интеракций.
И всё-таки современность имеет удивительный ландшафт. Экстравертный мир раскинулся перед каждым из нас, как огромное и яркое блюдо, полное обещаний желания, красоты и страсти. Но попробуй вонзить в него зубы, и поймёшь: всё это сделано из клейстера и алебастра. Сплошная бутафория — там, где могли бы быть живые нити социальных интеракций.
«Дом листьев», вторая часть: расширение загадочного острова Эпштейна...
Один человек так много читал про традицию, неподлинные онтологии, аутентичность экзистирования, логосы евразийских народов, ноомахию и сияющий первокосмос духа, что превратился в толстого кота на руках Александра Гельевича Дугина.
После этого опыта воспринятые человеком призраки Арктогеи, мужеженствующих кибелитов, чёрных пантеонов зла и утренних империй растворились. Истаяли, как ложный дым на изгибах солнца. Остались только миска молока, дощатые полы в деревенской избе, виды мирной глубинки, погоня за собственным хвостом, логос толстой пушистости и разомкнутость несокрытого бытия.
И стало очень хорошо. Хорошо и немножко правильно.
После этого опыта воспринятые человеком призраки Арктогеи, мужеженствующих кибелитов, чёрных пантеонов зла и утренних империй растворились. Истаяли, как ложный дым на изгибах солнца. Остались только миска молока, дощатые полы в деревенской избе, виды мирной глубинки, погоня за собственным хвостом, логос толстой пушистости и разомкнутость несокрытого бытия.
И стало очень хорошо. Хорошо и немножко правильно.
Моё некоторое непонимание современных спекулятивных философий — от спекреализма до объектных онтологий — проистекает в том числе из недоумения, зачем их методам, собственно, спекулятивность. Весь этот набор уловок, трюков и фокусов для выхода из ловушек корреляций и доступов лишь создаёт избыточную сущность, полезную скорее стилистически, нежели практически. Более того, Мейясу своим спекулятивным трюком взлома корреляционистского круга через доисторическое невольно воспроизводит стратегию «корреляциониста» Хайдеггера, который перекладывает проблему онтологии на другие основания, пользуясь для этого мягкой точкой античного прошлого. То же с критикой разнообразных «радикальных» философий: куда проще отказаться от них без громких заявлений о ниспровержении абстракций. Для этого даже не требуются дополнительные философские ходы и увёртки — только интеллектуальная честность, позволяющая сосредоточиться на жизни вещей без претензий к всепроникающим основаниям.
Но речь пойдёт не об этом. Я вижу довольно странную работу современных философий со спекулятивностью — при этом сама спекулятивность мне чертовски интересна. Это философская операция огромной силы, которую можно спасти только принципиальным отказом от обращения к ней в любых случаях, кроме экстраординарных. Сейчас спекулятивностью объясняют, почему камушки и веточки полноценно участвуют в биении мира — это всё равно, как если бы огромного боевого робота использовали для того, чтобы лепить куличики в песочнице. Бессмысленное действо, тратящее огромное количество команд и ресурсов там, где со всем легко справится обычный ребёнок.
Нет, спекулятивность нужна для истинно больших дел. В конце всеобщего карнавала переоценок, когда огромное тело старого короля оснований будет лежать на земле разъятым, арлекины насытятся его мясом, а костры из философских систем почти догорят, это оружие последних времён будет извлечено. Разъятый корпус философского господина соберётся вновь — в том прихотливом порядке, в котором спекулятивность хаотически сращивает что угодно с чем угодно. Так изменится само вещество мысли.
В этой великой перекройке без спекулятивности не обойтись.
Но речь пойдёт не об этом. Я вижу довольно странную работу современных философий со спекулятивностью — при этом сама спекулятивность мне чертовски интересна. Это философская операция огромной силы, которую можно спасти только принципиальным отказом от обращения к ней в любых случаях, кроме экстраординарных. Сейчас спекулятивностью объясняют, почему камушки и веточки полноценно участвуют в биении мира — это всё равно, как если бы огромного боевого робота использовали для того, чтобы лепить куличики в песочнице. Бессмысленное действо, тратящее огромное количество команд и ресурсов там, где со всем легко справится обычный ребёнок.
Нет, спекулятивность нужна для истинно больших дел. В конце всеобщего карнавала переоценок, когда огромное тело старого короля оснований будет лежать на земле разъятым, арлекины насытятся его мясом, а костры из философских систем почти догорят, это оружие последних времён будет извлечено. Разъятый корпус философского господина соберётся вновь — в том прихотливом порядке, в котором спекулятивность хаотически сращивает что угодно с чем угодно. Так изменится само вещество мысли.
В этой великой перекройке без спекулятивности не обойтись.
Сладкий подарок — как мыслится его онтология? Сладкий подарок не схватывается нами только в контексте ценности или совокупной сладости; конфета никогда не проявлена через сущность конфеты. Важна конфетная инаковость, важны уникальные свойства и синтезы, в которых нам открывается космос сладкого подарка. Козинаки, мармелад, суфле, драже, помадка, начинки, грильяж, шоколад — каждый вкус отсылает к своему региону впечатления, образует нити связей с остальными. Так раскрывается возможность удовольствия, наслаждения тонкой гаммой сочетаний. Но прежде является удивление.
К удивлению должно приготовлять таинство — первая неизвестность, заданная пределами загадочной картонной коробки. Распаковка сладкого подарка есть путешествие. Странствие по заросшим тропинкам конфетных царств высвечивает для нас предвкушение, заботу о поисках интересной конфеты, трепет от неожиданной находки. Нет нерасколотого сладкого подарка в идейной усреднённости: он соткан из уникальных частей, проявлен в известных конфетах и вкусах, однако сокрыт незнакомыми именами. По следам понятных нам обёрток, текстур и карамельных тонов мы приходим к извлечению — целого сладкого подарка из его частей.
Важно довершить путь сладкого подарка правильно. Не раскрыть для себя тайны каждой конфеты преждевременно, не разочароваться, натыкаясь сперва на сомнительные вкусы. Мы двигаемся от предвосхищения, от поиска той самой, первой конфеты — вкуснейшей из прочих, открывающей интерес к долгому путешествию. С удачным следом размыкаются и остальные следы. Познание сладкого подарка растягивается, обнимает патокой дни и недели.
И вот по конфетной тропе мы выходим к самим себе — к детскому опыту столкновения с онтологией подарка. Первому и неповторимому, однако же схватываемому из эфирного прошлого. Так воскресает чистое впечатление, ранее погребённое под наслоениями лет.
Опыт тайны. Опыт чуда. Личная встреча с космосом под ёлкой начинается с онтологии сладкого подарка.
К удивлению должно приготовлять таинство — первая неизвестность, заданная пределами загадочной картонной коробки. Распаковка сладкого подарка есть путешествие. Странствие по заросшим тропинкам конфетных царств высвечивает для нас предвкушение, заботу о поисках интересной конфеты, трепет от неожиданной находки. Нет нерасколотого сладкого подарка в идейной усреднённости: он соткан из уникальных частей, проявлен в известных конфетах и вкусах, однако сокрыт незнакомыми именами. По следам понятных нам обёрток, текстур и карамельных тонов мы приходим к извлечению — целого сладкого подарка из его частей.
Важно довершить путь сладкого подарка правильно. Не раскрыть для себя тайны каждой конфеты преждевременно, не разочароваться, натыкаясь сперва на сомнительные вкусы. Мы двигаемся от предвосхищения, от поиска той самой, первой конфеты — вкуснейшей из прочих, открывающей интерес к долгому путешествию. С удачным следом размыкаются и остальные следы. Познание сладкого подарка растягивается, обнимает патокой дни и недели.
И вот по конфетной тропе мы выходим к самим себе — к детскому опыту столкновения с онтологией подарка. Первому и неповторимому, однако же схватываемому из эфирного прошлого. Так воскресает чистое впечатление, ранее погребённое под наслоениями лет.
Опыт тайны. Опыт чуда. Личная встреча с космосом под ёлкой начинается с онтологии сладкого подарка.
Forwarded from Ложь постмодерна
Дух новогоднего обновления воплощается земной дрожью. Вещи мира жаждут родиться из своей скорлупы, и философские духи уже готовят прорыв от экзистенции к экстазу. Отряхивается от славного праха Орфей — его золотая лира наконец-таки усмирит вакханок. Диоген-псоглавец хватает с божественного стола остатки нектара и переливает его в свою бочку. Эпикур безмятежно смешивает кикеон и хаому, чтобы достичь атараксии. Похмельный Платон смотрит на тени пещеры — но можно ли исправить неподлинную реальность чувством тошноты?
Пифагор исчисляет гармонию небес по количеству горячих блюд, пока Парменид утверждает, что не-праздников не существует. Демокрит смотрит в глубину атома, желая обратить вином морские воды. Боэций плачет о недостижимости смирения перед салютом. Лейбниц провозглашает новогоднюю ёлку субъектной монадой. Ему вторят колдуны-панпсихисты и объектные онтологи, готовые признать агентность тазика оливье, снежных хлопьев, хронометража комедии про пьяниц и следа помады на бокале шампанского.
Реальность расползается предвкушением. Застольный логос опутывает пространство — в его чаду танцуют сатиры и блеммии, философские зомби и демоны Максвелла, зелёные львы и красные драконы, чувствующие статуи и поганые базилиски. Пылающая звезда Фридриха Ницше украсит танцпол, на котором зазвучит музыка Воли Шопенгауэра.
Тогда бытие вскипит в реакции с небытием, и в водах нераздельности и неслиянности заклубится пневматический свет. Планарный хоровод разобьёт тело аморфной материи, из которой родятся хаотические субстанции, удерживающие сосуды и призматические миры. Маска Шута поставит самый лучший Спектакль отражений, который только знало существование, и миллионоглазая шкура Аргуса станет ему невидимым надзирателем.
Но вечные вихри тают и возвращаются вновь. Придёт миг беспощадного выхода из камеры кутёжной Майи. Праздник заканчивается — но искра Праздника остаётся внутри. Пронизывающее чувство торжества славит происходящее, придаёт ему высокий смысл. Всё было не зря. Покровы разгульных пиршеств скрывали таинство преображения.
Чувствуйте торжество момента нутром души своей. Только так праздник останется с вами. Только так самое малое из мгновений обретёт собственную важность. Достойная жизнь состоит из расколотых образов, и пусть каждый из них будет возвышен внутренним достоинством созерцателя.
Держите великое поближе к земле. Поднимайте малое до самых звёзд. С Наступающим!
Пифагор исчисляет гармонию небес по количеству горячих блюд, пока Парменид утверждает, что не-праздников не существует. Демокрит смотрит в глубину атома, желая обратить вином морские воды. Боэций плачет о недостижимости смирения перед салютом. Лейбниц провозглашает новогоднюю ёлку субъектной монадой. Ему вторят колдуны-панпсихисты и объектные онтологи, готовые признать агентность тазика оливье, снежных хлопьев, хронометража комедии про пьяниц и следа помады на бокале шампанского.
Реальность расползается предвкушением. Застольный логос опутывает пространство — в его чаду танцуют сатиры и блеммии, философские зомби и демоны Максвелла, зелёные львы и красные драконы, чувствующие статуи и поганые базилиски. Пылающая звезда Фридриха Ницше украсит танцпол, на котором зазвучит музыка Воли Шопенгауэра.
Тогда бытие вскипит в реакции с небытием, и в водах нераздельности и неслиянности заклубится пневматический свет. Планарный хоровод разобьёт тело аморфной материи, из которой родятся хаотические субстанции, удерживающие сосуды и призматические миры. Маска Шута поставит самый лучший Спектакль отражений, который только знало существование, и миллионоглазая шкура Аргуса станет ему невидимым надзирателем.
Но вечные вихри тают и возвращаются вновь. Придёт миг беспощадного выхода из камеры кутёжной Майи. Праздник заканчивается — но искра Праздника остаётся внутри. Пронизывающее чувство торжества славит происходящее, придаёт ему высокий смысл. Всё было не зря. Покровы разгульных пиршеств скрывали таинство преображения.
Чувствуйте торжество момента нутром души своей. Только так праздник останется с вами. Только так самое малое из мгновений обретёт собственную важность. Достойная жизнь состоит из расколотых образов, и пусть каждый из них будет возвышен внутренним достоинством созерцателя.
Держите великое поближе к земле. Поднимайте малое до самых звёзд. С Наступающим!
Тем временем в некроящике, который теперь забит рекламой дешёвых товаров со дна китайских ульевых колоний, активно впаривают очередной чудодейственный эликсир. На этот раз — почему-то из моллюска. Утверждают, что это отлично подходит для омоложения мозга.
Не знаю, кому как, а лично у меня киберпанк отменный. Биохакерство с алиэкспресса, ктулхианские технологии и взлом человеческого существа посредством змеиного масла от глубинных владык. Красиво.
Вот оно, последнее средство от эпидемии брейнрота.
Не знаю, кому как, а лично у меня киберпанк отменный. Биохакерство с алиэкспресса, ктулхианские технологии и взлом человеческого существа посредством змеиного масла от глубинных владык. Красиво.
Вот оно, последнее средство от эпидемии брейнрота.
Чем больше слушаю каверы и переосмысления отечественной поп-музыки из девяностых, тем чаще убеждаюсь, что эта музыка истинно принадлежит землям мёртвых. Оригиналы в их колыбели старого звучания звучат так безмятежно, так прозрачно. Нездешне.
Пронизанная образами горького счастья музыка отделена от мира бездной шума и времени. Её обживают такие же далёкие призраки. В трещинах и сколах инструментальных арок роятся беспокойные грёзы о местах и эпохах, которые ещё были возможны из той, прежней точки доступа. Ныне мосты обрушились. Руины поросли волосом тления. Осталось только несбывшееся обещание.
Именно поэтому современное исполнение таких песен нередко звучит кощунственно. Жрецы коммерции строят свои капища денег из чего угодно — но это не значит, что их можно возводить на кладбищенской земле, используя могильные плиты, как подручный материал.
Оставьте окна в призрачные земли тем, кто обитает по ту сторону покрытых благородной патиной звуков. Это их дом. Их последнее естественное пристанище.
Пронизанная образами горького счастья музыка отделена от мира бездной шума и времени. Её обживают такие же далёкие призраки. В трещинах и сколах инструментальных арок роятся беспокойные грёзы о местах и эпохах, которые ещё были возможны из той, прежней точки доступа. Ныне мосты обрушились. Руины поросли волосом тления. Осталось только несбывшееся обещание.
Именно поэтому современное исполнение таких песен нередко звучит кощунственно. Жрецы коммерции строят свои капища денег из чего угодно — но это не значит, что их можно возводить на кладбищенской земле, используя могильные плиты, как подручный материал.
Оставьте окна в призрачные земли тем, кто обитает по ту сторону покрытых благородной патиной звуков. Это их дом. Их последнее естественное пристанище.
Распорядок дня современного интегрального традиционалиста, 2026 год:
8:00 — 9:00. Пробуждение. Совещание с духами уходящего сновидения на предмет геополитических инсайдов.
9:00 — 9:30. Завивка бороды. Написание серии постов по мотивам совещания с духами.
9:30 — 10:30. Психическая схватка с атлантистами. Использование техник ментального террора для уничтожения патогенов либерализма.
10:30 — 11:30. Логос яичницы. Гематрия булочки с маком. Инвольтация к графину беленькой.
11:30 — 12:45. Написание трактата о связи чёрного атомизма, мировых протестов, колдунов тайных глобалистских элит и клоунов-убийц с Марса.
12:45 — 14:00. Ублажение американских пользователей в социальных сетях. Написание серии постов о важности культурного объединения с васп-альтрайт-антивоук-чуджак-гейлорд коммьюнити.
14:00 — 15:00. Генерация победных нейросетевых картинок для установления дипломатических контактов с зарубежными аборигенами.
15:00 — 15:20. Повторная инвольтация к графину беленькой. Совещание с духами теллурической оси.
15:20 — 16:00. Онлайн-эфир по теме «Колдовство на дирижаблях как элемент рациональной суверенной политики».
16:00 — 16:40. Психическая битва с Чебурашкой.
16:40 — 17:20. Написание трактата о связи Чебурашки с лунным демонизмом, текучестью пола, пустынными теургами и некромантами перевёрнутого сущего.
17:20 — 18:00. Онлайн-сеанс гиперверия для призыва жругра, способного разосновать Чебурашку в нижние бездны.
18:00 — 18:30. Хороводы с единомышленниками по зуму.
18:30 — 19:10. Третичная инвольтация к графину беленькой. Размышление о тотальной псевдологии антихриста внутри космического невежества.
19:10 — 19:40. Написание серии постов, источающих крайнее презрение к мещанским народным вкусам. Репосты единомышленников.
19:40 — 20:20. Ублажение американских пользователей в социальных сетях.
20:20 — 21:00. Полёт снаружи всех измерений. Общение с солярными хроногенными сущностями. Поиск лекарства от чёрной чумы светского либерального сознания.
21:00 — 21:40. Написание серии грозных постов о необходимости отключить всем интернет, нарыть землянок и отобрать народные общественные блага для постройки гигантской статуи Генона.
21;40 — 22:20. Психокосмическая схватка с глобалистскими колдунами, эгрегором Дас Ман, духовным телом Чебурашки и призраком Демокрита.
22:20 — 22:50. Обстоятельное размышление на тему уничтожения клоунов-убийц с Марса логосом роскошной бороды.
22:50 — 23:20. Ужин. Дружеское общение с джиннами, химерами, эфиальтами и прочими сущностями, которым не было уделено должного внимания.
23:20 — 0:00. Дописывание трактатов. Доведение хороводов. Сеанс записи на диктофон глоссолалического полусонного бреда для завтрашних постов.
0:00. Сон.
8:00 — 9:00. Пробуждение. Совещание с духами уходящего сновидения на предмет геополитических инсайдов.
9:00 — 9:30. Завивка бороды. Написание серии постов по мотивам совещания с духами.
9:30 — 10:30. Психическая схватка с атлантистами. Использование техник ментального террора для уничтожения патогенов либерализма.
10:30 — 11:30. Логос яичницы. Гематрия булочки с маком. Инвольтация к графину беленькой.
11:30 — 12:45. Написание трактата о связи чёрного атомизма, мировых протестов, колдунов тайных глобалистских элит и клоунов-убийц с Марса.
12:45 — 14:00. Ублажение американских пользователей в социальных сетях. Написание серии постов о важности культурного объединения с васп-альтрайт-антивоук-чуджак-гейлорд коммьюнити.
14:00 — 15:00. Генерация победных нейросетевых картинок для установления дипломатических контактов с зарубежными аборигенами.
15:00 — 15:20. Повторная инвольтация к графину беленькой. Совещание с духами теллурической оси.
15:20 — 16:00. Онлайн-эфир по теме «Колдовство на дирижаблях как элемент рациональной суверенной политики».
16:00 — 16:40. Психическая битва с Чебурашкой.
16:40 — 17:20. Написание трактата о связи Чебурашки с лунным демонизмом, текучестью пола, пустынными теургами и некромантами перевёрнутого сущего.
17:20 — 18:00. Онлайн-сеанс гиперверия для призыва жругра, способного разосновать Чебурашку в нижние бездны.
18:00 — 18:30. Хороводы с единомышленниками по зуму.
18:30 — 19:10. Третичная инвольтация к графину беленькой. Размышление о тотальной псевдологии антихриста внутри космического невежества.
19:10 — 19:40. Написание серии постов, источающих крайнее презрение к мещанским народным вкусам. Репосты единомышленников.
19:40 — 20:20. Ублажение американских пользователей в социальных сетях.
20:20 — 21:00. Полёт снаружи всех измерений. Общение с солярными хроногенными сущностями. Поиск лекарства от чёрной чумы светского либерального сознания.
21:00 — 21:40. Написание серии грозных постов о необходимости отключить всем интернет, нарыть землянок и отобрать народные общественные блага для постройки гигантской статуи Генона.
21;40 — 22:20. Психокосмическая схватка с глобалистскими колдунами, эгрегором Дас Ман, духовным телом Чебурашки и призраком Демокрита.
22:20 — 22:50. Обстоятельное размышление на тему уничтожения клоунов-убийц с Марса логосом роскошной бороды.
22:50 — 23:20. Ужин. Дружеское общение с джиннами, химерами, эфиальтами и прочими сущностями, которым не было уделено должного внимания.
23:20 — 0:00. Дописывание трактатов. Доведение хороводов. Сеанс записи на диктофон глоссолалического полусонного бреда для завтрашних постов.
0:00. Сон.
Глыба. Фундамент. Титан. Никогда не подводит. Прекрасная иллюстрация к посту выше — десятка по всем пунктам.
Но где же Сталин в боевом роботе? Гитлер на гигантском жуке? Некроманты плоских онтологий? Отречение от переживающей непростые времена философии в пользу геополитического фэнтези с попаданцами — чистый ход гения; тем прекраснее, что его всегда совершают яростные противники философского постмодерна и эклектичного мышления вообще.
Но где же Сталин в боевом роботе? Гитлер на гигантском жуке? Некроманты плоских онтологий? Отречение от переживающей непростые времена философии в пользу геополитического фэнтези с попаданцами — чистый ход гения; тем прекраснее, что его всегда совершают яростные противники философского постмодерна и эклектичного мышления вообще.
Любовь всегда предшествует. Она предшествует серии иссечений, разрезов и разворачиваний на полном теле платоновского Андрогина. Полное тело неспособно желать чего-то, кроме себя, данного в себе — и именно болезненное разделение божества становится частью любовного милосердия. Любовь предшествует как лезвие клинка. Она скользит глубже, чтобы полнота самосущего разрешилась токами чар и желаний.
После акта космического рассечения полноты любовь предшествует как медовая длань. Она — неумолимая сила, но её течения, зацепления и пульсации исполнены сладости. Внутри индивидуального тела любовь совершается взрывами патоки, вихрями алого обещания. Она протягивает из тела свои нити — через них зарождаются связки осторожного общения, влечения к другому индивидуальному телу. Чужие тела становятся своими. Желающее общение обретает плоть в касаниях, прилеганиях, сближениях. В нём рождаются сопряжения и отстранения, дистанции и печати. Возникает изнуряющая строгость, дозволяющая жажда. Из последовательных соучастий и совершений является и крепнет облик близости.
Рассекая полное тело безмятежной самосущности и растворяя барьеры границ индивидуальной инаковости, любовь удерживается вне обоих регионов. Она не позволяет близости отвердеть, не даёт ей стать предельным телом согласия. Обоюдоострое лезвие оставляет на близости другие раны и разрезы. Тлеющие очаги конфликтов. Неусмирённые привычки. Ностальгии к жизни индивидуального тела. Незаконченные становления близости и тиранические опыты присвоения чужого тела размечают конфликтные места внутри материи желания. Возникает импульс к возвращению утерянной автономии, осуществляемый через рассечение близости.
«Любовь — это нож, которым я копаюсь в себе».
«У настоящей тьмы лицо любви. Первая смерть совершается в сердце».
Травматическое изъятие происходит там, где средства исчерпания конфликтов перестают работать. Любовь выворачивается в травму, в зияющее отсутствие цельности. Однако её амбивалентная сила никогда не бывает обращена к одной лишь точке окончательного разрыва.
Близость не отвердевает в общее тело, но в её ранах возникают потенциальности иного толка. Через них можно научиться опыту близости в становлении и выйти за пределы травматического цикла — чтобы отыскать лик любви, предшествующей самой себе.
После акта космического рассечения полноты любовь предшествует как медовая длань. Она — неумолимая сила, но её течения, зацепления и пульсации исполнены сладости. Внутри индивидуального тела любовь совершается взрывами патоки, вихрями алого обещания. Она протягивает из тела свои нити — через них зарождаются связки осторожного общения, влечения к другому индивидуальному телу. Чужие тела становятся своими. Желающее общение обретает плоть в касаниях, прилеганиях, сближениях. В нём рождаются сопряжения и отстранения, дистанции и печати. Возникает изнуряющая строгость, дозволяющая жажда. Из последовательных соучастий и совершений является и крепнет облик близости.
Рассекая полное тело безмятежной самосущности и растворяя барьеры границ индивидуальной инаковости, любовь удерживается вне обоих регионов. Она не позволяет близости отвердеть, не даёт ей стать предельным телом согласия. Обоюдоострое лезвие оставляет на близости другие раны и разрезы. Тлеющие очаги конфликтов. Неусмирённые привычки. Ностальгии к жизни индивидуального тела. Незаконченные становления близости и тиранические опыты присвоения чужого тела размечают конфликтные места внутри материи желания. Возникает импульс к возвращению утерянной автономии, осуществляемый через рассечение близости.
«Любовь — это нож, которым я копаюсь в себе».
«У настоящей тьмы лицо любви. Первая смерть совершается в сердце».
Травматическое изъятие происходит там, где средства исчерпания конфликтов перестают работать. Любовь выворачивается в травму, в зияющее отсутствие цельности. Однако её амбивалентная сила никогда не бывает обращена к одной лишь точке окончательного разрыва.
Близость не отвердевает в общее тело, но в её ранах возникают потенциальности иного толка. Через них можно научиться опыту близости в становлении и выйти за пределы травматического цикла — чтобы отыскать лик любви, предшествующей самой себе.
Интересно, а как вообще себя чувствуют те несколько иностранцев, отправленных на защиту Гренландии? Какие у них мысли, ощущения? Последний поезд европейского мира уехал и оставил этих несчастных в царстве снега и чёрного льда. Кругом — кромешное одиночество. Изоляция. Внешний мир притаился в страхе и больше не отвечает на голубиную почту. А где-то там во мраке уже шевелится, щёлкая жвалами, слепая сила американской армады.
Может быть, всё не так, как говорят в новостях? Вдруг эти иностранцы — последние ветераны тайных битв за европейскую машину добра? Или того лучше, остатки проекта по созданию освободительного сверхсолдата? Вот они, гомункулы, замешанные на крови Бернара-Анри Леви и литаниях кодексов по правам человека. В их глазах буйствует привычная бездна ПТСР — но эта бездна обучена на культурном коде свободного мира, а значит, она хорошая и правильная.
Отныне каждый из раненых одиночек предоставлен самому себе. Позади — лёд, равнодушная белая пустыня и мечты о вечном Outer Heaven, утопии наёмников. Впереди — схватки с американскими солнечными дирижаблями и королями змей, психотронный террор боевыми нейрокартинками, прятки от воппер-танков и опытных похитителей президентов. В итоге власть имущие сделают вид, что этих коммандо никогда не существовало. Очередная дипломатическая сделка превратит их в призраков, в изгоев, преследуемых всеми цивилизациями.
Но сейчас есть только пронизывающий холод. И абсолютная свобода. Солярная империя движется к Гренландии. Будет славная жатва...
Может быть, всё не так, как говорят в новостях? Вдруг эти иностранцы — последние ветераны тайных битв за европейскую машину добра? Или того лучше, остатки проекта по созданию освободительного сверхсолдата? Вот они, гомункулы, замешанные на крови Бернара-Анри Леви и литаниях кодексов по правам человека. В их глазах буйствует привычная бездна ПТСР — но эта бездна обучена на культурном коде свободного мира, а значит, она хорошая и правильная.
Отныне каждый из раненых одиночек предоставлен самому себе. Позади — лёд, равнодушная белая пустыня и мечты о вечном Outer Heaven, утопии наёмников. Впереди — схватки с американскими солнечными дирижаблями и королями змей, психотронный террор боевыми нейрокартинками, прятки от воппер-танков и опытных похитителей президентов. В итоге власть имущие сделают вид, что этих коммандо никогда не существовало. Очередная дипломатическая сделка превратит их в призраков, в изгоев, преследуемых всеми цивилизациями.
Но сейчас есть только пронизывающий холод. И абсолютная свобода. Солярная империя движется к Гренландии. Будет славная жатва...
Доковидные годы теперь воспринимаются, как нечто внеисторичное, совершенно вытесненное из нынешнего больного времени. Тогда по улицам почти наверняка ходили трёхметровые люди, в облаках парили крылатые деревья, а их сладкие плоды свободно падали промеж агнцев и козлищ. Греха не существовало как концепции, златоликий эрос свободно дышал через мужчин и женщин, а дети сразу рождались богатырями и шли откапывать Святогора. Совсем недавний период уже пропитался таким количеством фантазмов о лёгком и беззаботном житии, что нетрудно поверить — именно там остались волшебные царства фей, хрустальные башни и прочие изобильные чудеса.
С каждым десятилетием появляется всё больше временных отрезков, которые можно невозбранно жертвовать светлой ностальгии о кисельных берегах. Вместе с этим былое прорастает совершенно диковинными мифами и легендами. Однажды скажут, что в доковидные времена землю населяли и драконы — лучше уж так, чем бесконечная романтизация условного журнала «Афиша».
С каждым десятилетием появляется всё больше временных отрезков, которые можно невозбранно жертвовать светлой ностальгии о кисельных берегах. Вместе с этим былое прорастает совершенно диковинными мифами и легендами. Однажды скажут, что в доковидные времена землю населяли и драконы — лучше уж так, чем бесконечная романтизация условного журнала «Афиша».