Три вопроса в контексте новой климатической цели.

Кто? Классический подход, который, наверное, должен соблюдаться и дальше: в Парижском соглашении прописано, что финансировать количественную цель должны развитые страны [дискуссии, в частности, идут вокруг того, следует ли включать в число доноров Китай – на этом настаивают западные страны, апеллируя к росту экономической мощи КНР. – прим. @esgworld].

Сколько? Поставленная ранее в 2009 году количественная цель в $100 млрд — нижний порог, а верхняя граница не определена. И это лишь небольшая часть от общей потребности в финансировании для перехода к net zero, оценки которой разнятся от $35 трлн до $200 трлн к 2050 году.

BloombergNEF, например, ориентируется на $7 трлн в год. С этой перспективы не такая уж большая разница, собрали $100 млрд или не собрали.

На каких условиях? Источники финансирования могут быть разными: государственные средства, смешанные финансы [blended finance], когда банки развития смешивают средства с частными финансами, полностью частное финансирование. Подавляющая часть предыдущей цели в $100 млрд была собрана при участии банков развития.

Должны ли в новой цели учитываться кредитные средства? Для развивающихся государств это критически важный вопрос, потому как сегодня базовые ставки по кредитам высоки: по доллару, например, выше 5% против ~1-2%, под которые раньше можно было брать у банков развития. И это при уже высокой долговой нагрузке развивающихся стран.

Помимо этого, $100 млрд без учёта дисконтирования когда-то было огромной величиной, сегодня, с учётом инфляции за 10 лет, сумма уже существенно скромнее.

По углеродным рынкам при всей критической важности вопроса, полагаю, диалог будет идти сложно. Но COP – не только про переговорный процесс, но и про параллельные треки, определяемые компаниями, НКО и другими профессионалами.

Один из таких треков в прошлом году касался переходного финансирования. С текущим инструментарием цель заменить одну, старую экономику на новую недостижима, а переходное финансирование как раз позволяет традиционным индустриям снизить влияние на климат и получить доступ к мировым финансовым потокам.

Газпромбанк активно взялся за эту тему на площадке БРИКС. В рамках диалога на Деловом совете БРИКС разработана концепция, определяющая основные параметры переходного финансирования. Собственно, идея родилась как раз из сторонних дискуссий [в рамках COP’ов]

Переговорный ландшафт будет формироваться с учётом правового контекста — роста числа климатических судебных исков. В первую очередь в США и странах ЕС. На Глобальный Юг приходится около 10% дел. В России практика скромная, но опыт всё же был, хотя хода эти дела пока не получили.

Ответчики — в большинстве случаев государства, когда НКО пытаются добиться пересмотра стратегий в части снижения выбросов. Около четверти исков поданы к бизнесу, в первую очередь добывающему, транспортному и авиационному.

Из примечательного — иски, связанные с перекрытием финансирования на проекты по ископаемому топливу. Расширяются требования к оценке воздействия на окружающую среду, куда включаются выбросы не только от добычи, но и сжигания углеводородов.

Есть риски для топ-менеджмента при инвестициях в проекты, влияющие на климат. В Польше рассматривается дело бывших руководителей энергогиганта Enea за решение инвестировать в угольную шахту, которая не была построена в связи с климатическими обязательствами

В последнее дни тема травли и механизмов её профилактики возникает в общественном поле с завидной регулярностью — и это хороший тренд. Профилактика буллинга должна проводиться, и говорить о нём нужно. Есть надежда, что, начав со школьного буллинга, общество будет готово говорить и о взрослом буллинге.

Смущает только, что даже специалисты ВЦИОМ определяют буллинг как "относительно новое явление", опираясь на цифры своего опроса: "Межпоколенческие различия в ответах позволяют сделать предположение, что буллинг – явление относительно новое. Так, максимум жертв травли в школах (сталкивались сами) приходится на молодёжь 18-24 лет – 53%, минимум – на представителей старшего поколения 60+ лет (8%)"

Почему смущает? Потому что цифры не всегда доказательны.

Увидеть это можно даже на примере так любимого многими докмеда (доказательная медицина) — как признают многие докмед-врачи, у него есть и слабые стороны: например, при отсутствии заказчика или бюджета на исследования тех или иных лекарств информация о них просто не попадает на докмед-радары и не учитывается докмед-врачами.

Примерно то же самое происходит и с такими темами, как травля — это крайне непопулярная тема, особенно в среде взрослых, с минимальным количеством исследований.

Таким образом можно действительно подумать, что раньше, например, в советской России буллинга не было — исследования на эту тему не проводили, цифр нет [хотя факт выходов фильмов типа "Чучело" (1983), кажется, свидетельствую об обратном. — прим. @esgworld].

Однако мы же знаем о детях врагов народа, репрессированных — это та самая травля того времени. И есть качественные свидетельства - воспоминания, собранные добровольцами Музея истории ГУЛАГа, например, в статьях, книгах и видео-воспоминаниях.

Поэтому так важно, кажется, НЕ называть буллинг недавним явлением, так как он уже проявлялся в истории нашей страны самым жестоким образом. К слову, как явление он вполне мог быть обнаружен и в царской России — его наличие не зависит от режима, времени, это динамика малых групп.

Если вернуться к современному старшему возрасту с 8% ответивших положительно об опыте травли, то причин скрыть правду много — нежелание и отсутствие привычки говорить на сложные темы (по той же причине только 5% ходят к психотерапевтам), особенность психики "забывать" сложный опыт или отрицать его.

Интересно, что согласно одному свежему исследованию, есть установленная связь между чувством стыда говорить о буллинге и чувством стыда говорить о ментальном нездоровье у старшего поколения.

В итоге все это снижает процент положительных ответов. Чтобы разговорить старшее поколение на сложную тему, зачастую требуется большой опыт, харизма и время исследователя-социолога