Рядом с этом фотографией у меня на стенке висит маленькая черно-белая картинка, найденная в одном из антикварных магазинов в Стамбуле лет 7 назад. Я не помню и, возможно, даже не знаю, почему я взяла из огромной стопки именно её. Возможно, тогда мне нравилась эта история про какой-то большой праздник или какая-то странная возможность прикоснуться через нее к чужой, никак не связанной со мной истории. На этой фотографии — только женщины, они сидят за столом, очевидно, что это какой-то праздник. Они разных возрастов, большинство улыбается, кто-то даже смеется. Этот снимок невозможно подписать “турчанки”, потому что такое обозначение в принципе может дать только кто-то извне, кто смотрит на группу людей не как на людей, а как на представителей какой-то обособленной — другой, скорее всего, более низшей, подчиненной — группы. Хотя, скорее всего, на этом снимке изображены именно турчанки. Но все на этом снимке говорит о том, что он, скорее всего, сделан такой же женщиной, которая просто встала из-за стола, взяла фотик и сделал этот снимок. Сейчас она отложит фотоаппарат и присоединится к этому празднику, а эта фотография станет частью этого семейного архива, который будут смотреть те, кто на нем есть, их родственни_цы и друзья. Их потомки. Именно поэтому, наверно, этот архив, где была и эта фотография, оказался не нужен, оказался в антикварном магазине, где фланирующие туристы рассматривают их без какого-либо личного, прямого к ним отношения, выбирая из сотен смешанных снимков рандомным образом те, которые вдруг почему-то приглянутся — как это произошло со мной и с этим отпечатком.

И вот, эти фотографии вдруг встречаются у меня на стене, как объекты какого-то странного взгляда, где сиюминутная радость второго снимка накладывается на отчужденность первого, дает мне возможность представить женщин с первого снимка, жительниц Баксанского ущелья, за каким-то праздником, где они могли бы веселиться и радоваться. И с другой стороны, накладывает отчужденность этой фотографии на этот весёлый снимок из личного архива, который вдруг оказался не нужен, который вдруг оказался предметом не воспоминания или конструирования личной истории, но скорее как раз как возможность этого антропологического взгляда. То есть кто-то может взять эту фотографию и поставить подпись: “Турчанки”, нивелировать таким образом всю ее неотчужденность.

На прошлой неделе вместе с группой культурных работниц из разных городов (большое спасибо за эту поездку Владивостокской школе современного искусства и Гёте-Институту) я посмотрела выставку Diversity United в Третьяковке.

Ну, если коротко: хочется, чтобы таких проектов не было.

Во-первых, как вообще определить Европу? Организаторы выставки, с одной стороны, идут географически, как будто границы условных «частей света» определены почти «объективно». В этих “географических” границах есть Россия, и, как замечает в своем тексте Сережа Бабкин, Europe that doesn’t let Russian citizens cross its borders without a visa and is always “concerned” about human rights abuses in Russia while at the same time investing in infrastructural projects to transport Russian gas making Russian oligarchs richer and Russian citizens even more stuck in the horror of Russian extractivist mafia-state. Жалко, что на самой выставке эти связи никак не обозначены — возможно, потому что одним из главных её партнеров стал путинский фонд “Петербургский диалог”.

Во-вторых, строить сейчас разговор вокруг концепции Европы как носительницы определённых прогрессивных ценностей — позиция довольно консервативная сама по себе. Тем более, говорить о diversity, почти игнорируя при этом колониальное прошлое Европы. Поле этих “общих” ценностей, которые очерчивают организаторы (сложно тут употребить феминитив, хаха) и участницы, читается как раздел «О нас» какого-нибудь банка: демократия и просвещение, сила и равенство, женщины и тд.

В текст к работе Кабаковых «Последний взмах», например, говорится, что смерть бойца — это «метафора текущего состояния Европы, состояния всего мира — в условиях пандемии, политических беспорядков и передвижения беженцев в ненадежных лодках. Общение новой жизни опасно и обманчиво, но европейский корабль все ещё плывет, перевозя свой самый ценный груз — культуру». Аааааааааааааа, вы серьезно? То есть проблема беженцев в том, что они плывут не на круизных лайнерах, а не в том, что они вынуждены плыть на чем угодно и их целью, кажется, является все-таки не только культура?

В-третьих, ок, если все же говорить о концепте Европы, то как сделать так, чтобы проект не превратился в этот текст к работе Кабаковых — в консервативное нытьё о своём сложном положении, игнорирующее мир вокруг? Очевидно, включать на всех уровнях тех, кто в Европу мигрировал, и этого в проекте почти нет, и вообще эта ситуация проблематизируется едва ли не в единственной работе Нилы Ялтер, которая приехала в Париж из Каира. Можно ещё пытаться разобраться в своей колониальной истории (и в общем, сложно найти периоды в истории Европы, когда она не была бы связана с колониализмом), но этого тоже особо не происходит. В итоге даже какие-то классные работы, вроде Хенрике Науман, за которой я слежу со Штирийской осени, здесь оборачиваются какой-то ностальгической консервативностью: вот эта Европа, перевёрнутый с ног на голову мир. Или работа Slavs and Tatars, текст к которой в каталоге прямо говорит, что она предостерегает от революций!

В-четвертых, вопрос: ну, ок, если европейские ценности, то что это вообще за ценности и как они трактуются? И вот мы обращаемся к работам, и все эти ценности как-то растворяются, не считываются, тонут. Ну, например, в разделе “Сила и равенство” — работы художниц, некоторые из них (работа Сани Ивекович) также связаны с положением женщины в патриархальном мире. Интересно, что на встрече с Мариной Лошак (спасибо за нее организаторкам нашей поездки, это было вау!), она, директор ГМИИ, также не могла или не хотела формулировать более четкий ответ на аналогичный вопрос от Марианны: “Какие ценности у музея?”. Лошак говорила про общие гуманитарные ценности, Сережа в своем тексте говорит, что Diversity Unitetd отражает буржуазные ценности европейской демократии. В общем, наверно, между ними можно поставить знак примерно равно.

Я не фанатка разговора о целях и задачах проекта, когда дело касается заявок на гранты, но вообще это отличный инструмент оценки и понимания позиций, на которых стоит проект. Какие цели и задачи у Diversity United? Кажется, что, в первую очередь, сделать огромный, амбициозный проект, который объединит массу несмелых идей и концепций, чтобы легитимировать чей-то капитал и объединить партнеров. Искусство и все эти разговоры о ценностях становятся тут просто инструментом, чтобы у организаторов выставки, Stiftung für Kunst und Kultur e.V. Вальтера Смерлинга (который, кстати, ушел после 5 минут в зуме, где вообще-то собирался отвечать на наши вопросы о выставке) появилась куча восхищённой международной прессы, вау-имена в списке участников выставки и собственное выставочное пространство в Берлине — в Темпельхофе. Какие в таких проектах возможны ценности, кроме неолиберальных, капиталистических и консервативных? Кстати, художник Ахмет Огют снял свою работу уже после открытия выставки в Темпельхофе, а один художник из России отказался от участия (не могу назвать его имя, поскольку не получила на это согласие).

Могут ли большие проекты преследовать какие-то другие цели и стимулировать разговор о других ценностях? Наверно, да. Но представить это внутри проекта, запутанного в сети множества партнёров, больших институций, государственных институций, почти невозможно. Большие проекты выстраивают большие, глобализованные, универсальные нарративы, как может в них отразиться сложная плюриверсальность настоящего? (кажется, именно над этим работают участники Ruangrupa в контексте documenta15).

Ещё один момент, который хочется отметить, — это разговор об аудитории. Многим из тех, кто не погружен во все эти контексты, а приходит в музей скорее за неким опытом и впечатлениями, эта выставка нравится — потому что нравятся отдельные работы. Конечно, мне тоже очень нравится отдельные работы! Даже это грандиозное полотно Грейсона Перри или 3D-гобелены Гошки Мацуги. При этом художественное сообщество Германии протестует против этого проекта и против того, что в Темпельхофе появится ещё один выставочный зал вместо художественных мастерских. “Кунстхалле” — не то, что нужно берлинским художникам. И это не то, чего хочет большинство берлинских художников», — говорит одна из участниц протеста, художница Кэндис Брейц.

Тут как будто появляется противостояние интересов самого художественного сообщества, которое, конечно, намного больше, чем список из 90 имён, и аудитории, которая рада такие проекты смотреть и на самом деле многое открывает через них для себя (и я сама открыла для себя очень многих интересных художниц и практик на неолиберальных выставках), но это противостояние, на самом деле, искусственно конструируется теми, кто эти проекты организует и финансирует — чтобы их оправдывать.

Но в целом это противоречие довольно-таки лживо: то, что зрительниц захватывает — это, в первую очередь, художественные произведения, сделанные художниками и художницами — теми, кто составляет художественное сообщество. Те, кто участвовал в Diversity United, кстати, не получили гонорары — ради чего? Ради того, что их работы увидели в разных городах? Ради участия в большом проекте? Ради каталога и строчки в CV? Но на самом деле нет никакого противоречия между желанием художниц иметь мастерские и желанием аудитории ходить на выставки (тем более, если речь идёт о Берлине), грандиозное противоречие есть в желании создавать выставки-блокбастеры ни-о-чём, используя в своих целях не только художников, но и зрителей, которые невольно всё это легитимируют.

посмотрела, возможно, самый странный фильм евер, и до сих пор не понимаю, как к нему относиться.

Фильм Рензо Мартенса Эпизод 1. Он едет в Чечню в 2000 году, где продолжается война, где все разбомблено, где городов и населенных пунктов просто нет, вместо них — палаточные лагеря. Люди ходят за водой куда-то, везут её на тележках (ну, как люди — женщины), они же стоят в очереди за мукой от ООН, которую могут раздавать ТОЛЬКО в присутствии камер, мужчина рассказывает, как он пытался спасти дом от пожара, но сейчас он и четверо его детей вообще без крыши над головой.

я никогда не видела до этого такой съемки Чечни во время второй войны, и это, я не знаю, как это описать. Когда видно, что художник едет по главной улице Грозного и там просто все разбомблено, все полностью, ПОЛНОСТЬЮ.

но художник типа едет снимать не ужасы войны, он едет искать себя и говорить о себе. Он задает вопросы в духе: как найти свое место на земле, как почувствовать другого, говорит, что два разных человека никогда не смогут друг друга понять, признается в любви Мари, своей возлюбленной из Бельгии; у мужчины с обгоревшим лицом, он спрашивает, красив ли он — он, Рензо. Особенно меня всбесила сцена с девушкой, у которой он спрашивает, как ей нравится, когда с ней общаются мужчины — и видно, что она воспринимает это как флирт, она стесняется. Но потом он говорит, что она просто похожа на его девушку, и поэтому он пытается выяснить у нее, как ему лучше себя с ней вести.

понятно, что он издевается над этим европейским взглядом — взглядом этих документалистов, которые едут из своих благополучных стран снимать этот пиздец, для которых картинка становится подтверждением страдания. Этот взгляд Рензо Мартенс использует, чтобы показать, как работает не просто война, но вся эта машинерия вокруг — штаб ООН, гуманитарная помощь, солдаты, которые делают ему поскорее свалить и никогда не возвращаться, производство взгляда на войну.

и я понимаю, что Мартенсу важно обозначить этот разрыв, и для этого он использует этот эгоистичный взгляд, выворачивая его наизнанку, подчеркивая его колониальность — а какой еще может быть взгляд у благополучного европейского чувака?

у меня на стенке висит ещё одна фотография — это снимок с двумя женщинами, которые идут в нарядных платьях на фоне стены со шрапнелью. Эта фотография тоже сделана в Грозном, фотографом Томасом Дворжаком, и эта фотография как раз про этот взгляд европейского чувака, который Мартенс пародирует: Дворжак тут снимает вечность на фоне шрапнели, двух красивых женщин, которые идут куда-то нарядные сквозь этот разбомбленный город, идут и, наверно, мечтают и ждут чего-то лучшего. Дворжак снимает их в этот момент, и получает за это деньги и славу, а эти две женщины так и остаются символом войны, истории и женщины, но женщины без имени.

но что уж: мне нравится смотреть на этих женщин и на их платья. И когда я смотрела фильм Мартенса мне были очень, просто невероятно симпатичны, люди, их реакция на эти вопросы — такая живая и честная, очень доверительная — они реально ему доверяют! Эта девушка так стесняется, когда говорит об отношениях, которых у нее, кажется, еще не было.

эти люди супер настоящие. и я попадаю в какой-то тупик от осознания этой издёвки с стороны Рензо Мартенса и их очень искренней реакции с другой — многие сначала впадают в ступор от этих вопросов, но потом шутят. и кажется, что благодаря этим нелепым вопросам и своему намеренному колониальному высокомерию, намеренной оторванности от контекста, Мартенсу удается показать их не просто как жертв (хотя про женщину в госпитале с ампутированной ногой сложно так не сказать). и это вроде бы круто, но кажется, что это скорее побочный эффект фильма, и скорее все ж он не про них, а про него — про пародийного белого субъекта с колониальным взглядом на войну в какой-то странной не то стране, не то регионе.

И может быть, герои этого фильма обретают сквозь этот странный прием какую-то субъектность, но они так и остаются безымянными — как и женщины со снимка Дворжака, хотя спросить имя — это же так просто!

Мне кажется, что главный разрыв этого фильма как раз киношного свойства — Мартенс тут играет, а люди, его герои — нет. Для него это игровой фильмы, чтобы сделать высказывание, а для них — это жизнь, ну и не просто жизнь, а разрушенные дома, потерянные родные и близкие, отсутствие тепла и еды. В игровом фильме ты управляешь сюжетом, в ситуации войны — ты не управляешь ничем. И воспроизведение этой диспропорции с осознанным нежеланием её никак поменять — это, возможно, ещё хуже, чем этот взгляд документального фотографа, фиксирующего войну.

(Я тут постоянно параллельно думаю про проект Роба Хорстры The Sochi Project, который мы — хотя бы все получилось — покажем на одной выставке в июне, и понимаю, что ему удается соблюсти какой-то баланс благодаря тому, что он рассказывает о людях и рассказывает их истории. Понятно, что эти истории рассказаны его коллегой-журналистом (чьё имя я не помню), но они лежат в основе этого проекта, и первое, что мы видим, когда открываем, например, книгу — мы видим их имена, лица и их истории. И он тут как раз выступает как документалист, который не может ни на что повлиять, а может просто записывать и фотографировать. Другой вопрос, что я все равно почти не помню героев, но помню его имя, имя фотографа, но, я думаю, что это и моя огромная проблема тоже).

тем не менее, я до сих пор думаю про этот Эпизод 1, и перечитываю эту заметку, что-то добавляю, чтобы разобраться в этом своём бешенстве и злости.

Еще, конечно, интересно, как меняется взгляд Рензо Мартенса к его последнему фильму White Cube. Да, это фильм тоже про белого европейца, который не может избавиться от своего колониального взгляда, но весь фильм в общем посвящен тому, как можно эту позицию использовать, чтобы дать героям фильма то, что они хотят (ну, и то, что нужно художнику тоже).

Позвонила мама, говорит, что в нашей деревне в Белгородской области, стоят танки. Деревня в 50 км от границы примерно.

(Теперь уже открытое письмо Стаса Турины, участника проекта ательенормально для художников с синдромом дауна и без)

Здоровым людям

Это письмо могло бы быть открытым.
Я тоже не могу понять, все равно не могу понять, как объяснить откуда я говорю. Отрекомендовывая себя сейчас, я скажу, что мой родной язык, первый на котором я заговорил и услышал речь – русский, позже он стал один из родных языков, и конечно, искусство и культура, телевидение и книгопечатание СССР и России, существенно повлияли на меня как на автора. Это я произношу, чтоб убедить, в том числе себя, что русофобии донедавна у меня не было.

Теперь я пишу, как куратор и ассистент – другим кураторкам и ассистенткам. Пишу, потому что может и был бы рад общаться с художниками из Российских ПНИ напрямую, но специфика нашей с вами работы подразумевают наше и ваше посредничество. И по сути, мы говорим как посредники наших коллег. Как же мне интересно что думаете Вы и ваши коллеги из ПНИ о войне. Что вы ответите мне, что бы ответили ваши коллеги. Ваши зрители. Ваши партнеры. Ваши критики.

Сегодня я пишу вам это письмо как посредник войны, и пишу из города Киева, столицы Украины, которая 7 лет ведет оборонительную войну с Россией, термин антитеррористическая операция мне не подходит, так как думаю, что по правде надо называть вещи своими именами – идет война. Пишу я со столицы страны потерявшей огромную часть своей территории. Пишу со "страны Авеля" в "страну Каина" (эти слова мне по итогу мне дались труднее всего, оставшись небольшим комом в горле).
.
Вторая Мировая Война длилась меньше этих семи лет, постоянно приходится с чем-то сравнивать чтоб объяснить масштаб не стыкавшимся с этой войной. Хотя, откуда я это могу знать? А количество ветеранов в Украине – равно 60-ти процентам от количества ветеранов Афганистана – это около 350 тысяч человек. Среди этих людей есть и мои близкие друзья, и знакомые художники. Основатель мейл-арт музея во Львове и фанат Флюксуса – Любомир Тымкив, замечательный художник стекла, до войны добрейший человек – Денис Струк, странно совмещающий линогравюру и живопись –Андрей Гуменюк, и легендарный DJ Tapolsky, которого лично я не знаю, отец моего друга детства и многие другие. Нашу подругу, в бывшем медиаторку ПинчукАртЦентра, медсетсру, волонтерку, философку, (прим. автора от 13.02.2022: работает как ветеранка) Катю Приймак – чуть не переехал танк, вернее перееехал их машину, но все пассажиры остались живы. Уверяю вас – в Украине нет человека, который бы не знал хоть одного ветерана этой войны.
Воевали и члены семей наших коллег с синдромом из ательєнормально. Война в нашей стране – не новостной репортаж, она принесла всеохватывающую милитаризацию и бандитизацию городов и сел. Периодами, мы близки к всем знакомым 90-тым.

Я ничего не могу сказать о количестве убитых, так как это невозможно вспоминать между делом, их количество с двух сторон равняется половине населения моего родного города Мукачева, и я очень рад, что эта война не отобрала моих родных и близких, хотя мы все не знаем, куда подевался с фронта Рашид, граффити-райтер из Ужгорода, задолго до войны так часто говоривший на тусовках после открытия выставок о братскости славянских народов.

Но я не знаю знаете ли вы об этом. Как и не знаю знаете ли вы что где бы я не был в каком бы селе и городе, я встречу военного в форме, или в части экипировки. И не знаю знаете ли вы что в Херсонской области Украины может начаться наступательная операция на Украину. В принципе она может начаться и в других областях – Сумской, Харьковской.

Знаете ли вы сколько семей моих друзей разъехались по разным странам после войны? Покинули дома навсегда? Перестали общаться с родителями? Сколько моих сограждан решили перейти на украинский язык, в 40, 50, 60, 70 лет чтоб выразить свою позицию раз и навсегда (прим. автора от 13.02.2022: в 2021 и сейчас все, все почти все начали переходить на українский язык как минимум как второй). Сколько слез и прозрения поначалу приносили былые кумиры, подписанты, одобряющие аннексию, самоповерженные гении? Знаете ли вы что т. зв.

величие российской культуры для большинства моих сограждан и коллег находится под большим вопросом, вопросом о том, как сосуществует культура и легитимизация убийства и войны?

Поэтому каждый раз, когда я говорю с малознакомым гражданином-гражданкой России наступает момент, когда я должен об этом спросить. Знаете ли вы об этом?

Многие наши коллеги с синдромом постоянно работают с темой войны между Украиной и Россией. И если мы, художники и ассистенты преодолели историческую "братскость наших народов", то наши коллеги все еще помнят ее, умещая в одном абзаце слова о братскости и вероломности Путина.

Потому что, ничего жизненней и живее этой войны между нашими странами, пожалуй, нет. Этому процессу подвластны все остальные процессы, нет нейтральных или более важных тем, как нет ничего важнее дыхания, когда тебя душит удушье.

Когда я представляю свое интервью или текст для вашей страны, я знаю что должен буду сказать это все еще раз, прежде чем говорить о методиках и картинках, это мой долг перед павшими и еще живущими, это самая неприятная правда которую смолчать невозможно и непонятно как произносить не показавшись сумасшедшим, а может я уже и сошел с ума в ваших глазах?

Не знаю знаете ли вы также, что в нашей стране, ты не можешь не объяснить причину работы с Россией, хотя бы себе. Когда тебя 7 лет день в день защищают на фронте, ты не можешь не думать о том, что ты скажешь этому человеку при встрече, как посмотришь ему в глаза в очередной раз.

Кажется, это письмо получилось чересчур тяжелым. Но что оно по сравнению с минутой в окопе или в плену?

И если искусство может существовать отдельно от новостей, то не может существовать отдельно от реальности, каковой и стала для меня и моей страны война.

П/С

недавно после ареста Навального в вашей стране прокатились митинги.
и я испугался.
впервые я не просто ничего не почувствовал от новостей из России, а увидел какая ненависть к абстрактным гражданам России во мне затаилась.
Все эти годы я то и время смотрел то Дудя, то Ещенепознера, то слушал Осмоловского, мелькали репортажи Дождя, и по крупицам собирал ненависть шутящих про Крым и войну, лгущих, равнодушных, говорящих, что "хорошо что нет войны, а ведь было предчувствие катастрофы в 2014-ом" ставящих лайк и молчаливо улыбаясь президенту.
А еще моя тетя живет в Омске и она очень много сделала для моего образования в свое время, с 2014-ого в семье а потом в всесемейном чате был пакт о сугубо неполитическом разговоре, и этой зимой я понял что эта казалось бы крупица молчания на неудобную тему чуть не убила для меня мою родную семью (прим. автора от 13.02.2022: после событий в Казахстане, я перестал обращать внимание на Россию, их новости, ушел из семейного чата с Омском и Усть Каменогорском). Замалчивающий разговор – разговором вообще не является, являясь по сути ложью.
Я рад что мне выпал случай, и я смог сказать своим родственникам, как я боюсь войны и ее отравы. И теперь рад, сообщить это же вам, всего лишь как столичный, не окопный, свидетель.
Наши сердца все ещё бьются. Мы – свободные люди свободных земель. (прим. автора от 13.02.2022)

Искренне

Стас Турина (март, 2021)

Работа Стаса, которая пробрала меня до глубины души, заставила пережить чувства от азарта до апатии и обратно, к какой-то спокойной решимости. Посмотрите её!

​​«Гимн для дома, которого нет» / Anthem for No Home (2022)

Новая работа для онлайн-выставки Terrestrial Voices от фонда Ayarkut — текстовая партитура и караоке–видео на народную песню, найденную в районе Нижнего Приангарья и исполненную с помощью четырех вокалоидов квази–акапелла. Оригинальная песня была записана Владимиром Васильевым в рамках одной из приангарских экспедиций профессора Ольги Викторовны Фельде, главной целью которых была документация уникальной, находящейся на грани исчезновения местной культуры.

Эта песня была исполнена Ниной Петровной Шимановской (1934–2018) и её дочерью, которые проживали в Кежемском районе Красноярского края и были вынуждены покинуть свои дома (общее число переселенцев оценивается в более чем 12 тысяч человек), которые были сожжены и затоплены для строительства Богучанской ГЭС в 2012–2013 годах.

Текстовая партитура подготовлена в виде простых инструкций, которые предлагаются к выполнению перед переходом началом просмотра караоке-видео. Субтитры для караоке сделаны с использованием расширенного фонетического алфавита методов оценки речи (Extended Speech Assessment Methods Phonetic Alphabet, он же X–SAMPA) — единственного «языка», который способны «понять» вокалоиды, и на котором они могут «петь». Видео использует кадры, снятые на смартфон во время экспедиции на Богучанскую ГЭС 12–13 июня 2021 года.

Спасибо Элине за редактуру видео 🤍 и обязательно чекните других участниц и участников, там есть шикарные работы AGF, Элины Большенковой, Василия Сумина, Одри Чень итд.

Инициатива Cultural Workers against War: http://culturalworkersagainstwar.org/

Можете подписать, отправив письмо на culturalworkersagainstwar@gmail.com

Облака от взрывов в этот городе были видны из окон квартиры, где живет мой отец в Харькове.

Военное вторжение на территорию Украины недопустимо

Чугуев, недалеко от Харькова. Россия бьет по гражданским

ВСЕ, ЧТО Я ДЕЛАЛА В ИСКУССТВЕ ПОСЛЕДНИЕ 8 ЛЕТ, СТАЛО СЕГОДНЯ УКРАШЕНИЕМ ДЛЯ БОМБ

💔 #новости 💔

Я бы хотела призвать все институции, занимающиеся в России культурой, высказаться против войны. Всех руководителей и руководительниц этих институций.

Когда Марина Лошак говорит, что «мы выше этого», искусство выше политики, то это просто враньё, и она — первый человек, который должен сказать нет войне и сделать эту позицию — и свою, и музея, который она сейчас возглавляет, — видимой. Я очень хочу увидеть антивоенные заявления Пиотровского, Трегуловой, Бондаревского, нового ио директора ГЭС-2. Я не могу представить, как можно сейчас продолжать работать над проектами, направленными на развитие «гуманитарных ценностей», как сказала Лошак в нашей беседе, и при этом не высказывать антивоенную позицию. Да, я понимаю этот парадокс сложности сохранения того, что уже есть, своих институций, их долгого пути к тому, что есть, последовательной работы и так далее, за которое все платили молчанием или сложностью высказывания (и мы тоже) и который может быть разрушен, а все институции превращены в оплоты военно-патриотического воспитания. Но я не понимаю, как можно пытаться сохранить то, что уже есть, когда разрушено самое главное — мир.

Разве молчание — это не оплот того, что происходит сейчас? Все наши проекты не смогли остановить то, что происходит. Как написала Наташа Тихонова: все мои проекты превратились в украшение для бомб. Прошло больше суток, и я до сих пор чувствую то же самое.

Мне хочется открыть инстаграм и увидеть, что те, кто занимается созданием ценностей, не молчат.

Upd ладно пусть будет открытым