Кажется, я никогда не писала сюда на подобные темы и вообще мало писала сюда в последнее время, но из-за отсутствия других внятных текстов и комментариев решила написать.

Несколько дней я смотрю за ситуацией с убийством 19-летнего Векила Абдуллаева сотрудником ДПС Александром Гусевым.

Если вкратце: сотрудники ДПС решили остановить машину из-за сильной тонировки. Водитель не остановился и попытался оторваться, но потом резко притормозил и вместе с двумя пассажирами попытался сбежать. По словам сотрудников ДПС, при задержании они оказывали сопротивление. Я не смотрела видео, ссылка на которое есть почти в каждой новости, но в некоторых СМИ пишут, что на видео никакого сопротивления нет. Один из сотрудников ДПС достал оружие и застрелил владельца машины — 19-летнего Векила Абдуллаева. Почти везде пишут — случайно, по неосторожности. На следующий день Векил умер в больнице из-за ранения.

Что происходит дальше? Сотрудника ДПС арестовывают, но позже меняют меру пресечения на подписку о невыезде. Потом арестовывают двух друзей Векила, которые были с ним в машине. Им вменяют применение насилия и оскорбления по отношению к представителям власти. Ну и потом СК РФ вовсе поручает провести проверку в отношении тех, кто арестовал сотрудников ДПС.

Векил — гражданин РФ, азербайджанец и мусульманин.

В прошлом году сравнивали протесты в США с ситуацией в России и многие, в том числе либералы, говорили, что движение BLM здесь неактуально, что важны все жизни. Но важно понимать, что 1) полицейское насилие есть практически везде, где есть полиция; 2) если вы его не видите, значит, оно не направлено против вас; 3) полицейское насилие касается в первую очередь тех, кто защищён меньше всего, в том числе — представителей национальных диаспор. И к сожалению, именно насилие по отношению к незащищённых и исключённым социальных группам оказывается наименее видимым. О том, как живут мигранты в центрах временного содержания иностранцев в Москве, все начали говорить, когда туда привезли задержанных во время январских протестов, хотя, понятно, те, кто там были раньше, не молчали, рассказывали об этих условиях и даже устраивали митинги — но их никто не слышал. Так и с полицейским насилием. Мы даже не можем представить себе его размах, потому что бóльшая часть этих случаев остается вне зоны видимости.

То же и с убийством 19-летнего азербайджанца Векила — каких-то внятных комментариев по этому поводу почти нет, только удручающие новости, петиция с требованием тщательного расследования от жителей Новосибирска и расистские, исламофобские, омерзительные комментарии под этими текстами. И это с учётом того, что убитый, судя по текстам, был членом довольно состоятельной семьи. А если бы нет? Знали ли мы вообще об этой ситуации?

Риторика большинства текстов пронизана расизмом, который пытается скрываться за мнимой объективностью.

Вот, например, текст на сайте 74.ru: https://74.ru/text/incidents/2021/06/02/69946814/

Очень много про полицейского, про отношению к нему в районе, про его семью, каким он был, противоречия, все такое. И, конечно, ничего аналогичного про убитого, его образ трактуется однозначно, как и всей азербайджанской диаспоры. Очень много комментариев от белых жителей района и почти нет комментариев представителей диаспоры. И, конечно, желание семьи и друзей убитого собраться у больницы (пока ещё не было новостей о его смерти), трактуются однозначно как угроза: коллективность других — это опасность.

На сайте 480 комментариев, понятно каких.

Семья сотрудника ДПС сейчас находится под охраной из-за угроз. Но эти 480 очень агрессивных комментариев никто даже не рассматривает как угрозу. Более того, никто даже не называет произошедшее убийством, везде — либо «застрелил» и потом уже «потерпевший умер», либо «причинение тяжкого вреда по неосторожности, ведущее к смерти».

Бесит.

рубрика угадай автора(ку) цитаты:

История Пушкинского музея связана с просвещением, новыми знаниями, университетской миссией. Молодые люди – важная для нас аудитория, к которой мы обращаемся по всей стране. Кураторская школа проекта NEMOSKVA помогает молодым кураторам и художникам формировать ощущение причастности к событиям, дает возможность чувствовать себя созидателями и соучастниками мирового художественного процесса. Важно, что школа кочует по разным регионам России, открывая возможности современного искусства новым территориям. Желаю успеха всем участникам!

(пришла рассылка про Вторую кураторскую школу NEMOSKVA)

Примерно у половины наших подруг: все они потрясающие исследовательницы, художницы и активистки, которые активно создают сегодняшний питательный культурный ландшафт России, — либо нет, либо какое-то время не было российского паспорта. Многие живут тут больше 15 лет. Некоторые родились тут. Поэтому, когда я вижу, что в резиденцию, созданную поддержать местное сообщество, стоит ограничение «только граждане РФ», я вспоминаю расистские объявления об аренде квартир «только славянам». Как правило, оказывается, что для такого ограничено нет никаких формальных оснований. И иногда нужно просто настойчиво об этом спросить.

По ссылке Стаса Шарифуллина прочла пост кураторов Уральской биеннале, опубликованный ещё 5 июля, и словила кринж от нескольких формулировок:

- цирк — дом для поколений тех, кто живет рядом с животными (мммммм);
- Что объединяет эти площадки? Мы решили сохранить в них жизнь и сделать ее публичной (ммммммм, вот это всемогущие кураторы);
- мы решили выбрать площадки, которые используются и которые будут использоваться (и где, видимо, так и будут «жить вместе с животными?»).

Ну и сегодня ещё один пост от них в сетях Уральской биеннале, где говорится, что цирк нельзя изъять из биеннале.

Сегодняшний пост: https://www.instagram.com/p/CR1XJBRr7zy/?utm_medium=copy_link

Кураторки, художницы и активистки написали открытое обращение к Уральской биеннале с просьбами выйти на связь, прокомментировать позицию и отказаться от проведения биеннале в действующем цирке, где до и после перформансов художниц будут выступать животные (не по собственной воле и без гонораров).

Выкладываю здесь и призываю вас также подписать. Пока авторки письма собирают подписи в закрытом режиме.

https://docs.google.com/document/d/1PNEfkcu_fHaFhzU0jYFktP3e109k2nayi26akBlgvOI/edit

Гуляли сегодня по ботаническому саду новосибирского академгородка, и я снова вспомнила текст, который немного перенастроил мою оптику — текст художницы и режиссёрки Джуманны Манны, которая родилась в Палестине и живёт в Берлине.

https://www.e-flux.com/journal/113/360006/where-nature-ends-and-settlements-begin/

Так вот, в этом тексте она рассказывает, как Израиль внёс в красную книгу и запретил собирать несколько видов диких трав, которые палестинцы традиционно собирают и употребляют в пищу. Якобы, из-за этого дикого собирательства трава исчезает и её грозит вымиранием. Мана же пишет, что палестинцы знают, как её собирать и исчезновение этой травы никогда бы не могло произойти, если собирать её правильно, и уничтожает её не дикое собирательство, а вытеснение зарослей и их застройка — в первую очередь, необходимая для растущего населения Израиля. (Ещё прикольный момент, где она рассказывает, как Израиль начал выращивать эту траву в промышленных масштабах и продавать её, в первую очередь, палестинцам, для которых эта трава является важным национальным блюдом).

Также Мана описывает ситуацию, когда одна из таких зарослей была выкорчевана, чтобы посадить там совершенно несвойственный этой территории сосновый лес — близкий и приятный евреям, которые переехали на территорию государства Израиль из разных стран и привыкли видеть в этих странах сосны.

Это история поразила меня и я начала внимательнее присматриваться к тому, что мы считаем неизменным — то есть т.н. природе.

Этим летом мы с Лилит и Андреем были в Кисловодске и гуляли по парку, который меня удивил: вау, думала я, в Кавказских горах так много бузины — такого знакомого мне растения по моей деревне в Белгородской области. Оказалось, что этот огромный парк, выглядящий, в общем, как обычный такой исконный лес, засадили в конце 19 века казаки по приказу генерала Ермолова (который эту территорию завоёвывал по пути к центральному Кавказу, чтобы включить в состава Российской Империи). Деревья и другие растения для этого леса привозили из Польши и Западной Украины, и не только деревья, но и саму землю, чтобы они росли на каменистой почве.

То есть фактически этот Кисловодский парк — это памятник не только природы, но и имперско-колониальной истории России, в которую включаются не только люди, но и нечеловеческие агенты, где они невольно становятся проводниками влияния и контроля, вытесняя и замещая другую — коренную — фауну. При этом, конечно, вступая с ней в какие-то свои отношения, порождая новые формы жизни. И эти примеры разные, интересные и во многом воодушевляющие.

(Ещё вспоминаю пару фильмов, увиденных на MIEFF, особенно “Теллурическую драму” Риара Ризальди, где лес заметает следы колониального влияния, которые обнаруживаются, когда этот лес начинают вырубать, чтобы построить рекреационную зону).

Если знаете подобные примеры — напишите мне, пожалуйста буду очень рада!

Вчера были в минералогическом музее Ферсмана (о нём я, кстати, узнала в потрясающем музее истории в Апатитах).

Музей невероятный, давно мы столько раз не говорили слово “красивый” и не осознавали скудость своего вокабуляра при столкновении с красотой, хаха.

Но ужасно хочется увидеть другую версию этого музея, где была бы не только теория минералов, но история их происхождения: колониальных завоеваний, экстракции ресурсов, чудовищного влияния на экологию. В музее много минералов с Таймыра и Кольского полуострова, и происхождение многих, наверняка, связано со структурами Норильского никеля, производства которого являются крупнейшими источниками загрязнения атмосферы.

Решила написать про несколько выставок, которые открылись за последние полгода и в которых так или иначе проявился колониальный подход к производству искусства, выставок и знания в целом.

Биеннале в Коми, которую делает Пьер Броше.

Стратегия Броше банальна: привезти художников и художниц чем-то когда-то связанных (или вообще не связанных) с Коми или вообще Севером, чтобы они сделали работы и показали их в Национальной галерее. Я не видела биеннале, не видела лично работы и не знаю, насколько глубоким было исследование каждой и каждого, каким было взаимодействие с местными жителями, представителями и представительницами коренных народов, упоминаются ли они в экспликациях, поэтому эту часть я опущу и обращусь к тому, что артикулируется и проговаривается.

Название «Новое открытие Севера» (как и вся стратегия выставки) повторяет колониальную логику, где есть некая гомогенная неизвестная («неоформленная» — если использовать терминологию организаторов проекта NEMOSKVA) территория (Север), но не земля, на которой кто-то живет и каким-то образом себя называет. Территорию «открывают» для самих себя (в поисках новых ресурсов), потому что те, кто там живет, очевидно, в открытии самих себя самим себе не нуждаются (другое дело, что колонизаторами это чаще всего подаётся и интерпретируется как необходимость, поскольку они получают право на репрезентацию).

В тексте к выставке есть отсылки к Кандинскому, который когда-то «обнаружил там источники вдохновения», и предложение 12 российским художникам «заново открыть» и познать Коми. Зачем это местным — в тексте никак не артикулируется (то есть об этом либо не думают, либо считают очевидным ценность демонстрации современного искусства и то, что в Коми приедут 12 художников и приглашённые из Москвы гости).

Ну, и прикол, что посещение Коми называется уникальной возможностью. (Проверила, кстати, из Краснодара есть прямые рейсы в Сыктывкар, стоит 7 тыс рублей в одну сторону).

Если побродить по сайту можно увидеть множество упоминаний «российского» и «русского», кажется, даже суммарно больше, чем упоминания всех местных говорила и их культур, которые почти всегда упоминают гомогенно — «народы Севера», «кочевые народы», «Коми». Это такой же унифицирующий взгляд на территорию как источник — вдохновения, ресурсов, «первой российской нефти», необычной природной красоты и т.д.

Слово «уникальный», кстати, встречается в каждом абзаце. Есть даже такое предложение «… ощущение сталинского ГУЛАГа, кочевые народы — все это делает Воркуту уникальным местом».

Ну, и сам сайт биеннале выглядит как туристическая брошюра экзотического региона и ориентируется только на тех, кто приедет смотреть эту биеннале из других городов, но никак не на тех, кто уже живет в Коми.

«Очумелая выставка» куратора Тибо де Ройтера, которая стала основным проектом Красноярской биеннале.

Эту выставку я тоже не видела, поэтому обращусь к концепции и каталогу, который лежит у меня в чемодане (спасибо, Петя и Ангелина!).

Тибо де Ройтер взял инструкции, которые придумали в разное время 34 художника и художницы из Берлина, и предложил их реализовать «создателям» из Красноярска.

Идея кринжовая сама по себе и выстраивающая четкую иерархию художественного производства, где художники из Германии и их идеи оказываются более интересными и достойными воплощения, чем художники из Красноярска.

Ну, ок, что с этим можно сделать? Использовать эту идею как некий старт для реального взаимодействия художников и художниц из разных стран и регионов. Но по факту получилось, что художники из Германии названы художниками, а те, кто эти работы делал, — создателями. И, кажется, что никакого взаимодействия и сотрудничества вовсе не предполагалось: инструкции должны были быть просто выполнены, чтобы быть показанными на выставке. То есть по факту организаторы вовсе отказывают художникам и художницами из Красноярска в этом условном титуле, называя их создателями.

(Тут ещё авторы пишут, что эта вставка — «возможность переосмыслить организацию международных выставок» сейчас, то есть вместо внимания к местным, их использование для реализации идей из западного мира).

В общем, исходя из такой пропозиции ожидаешь увидеть процесс и результат сотрудничества и ценности художественного высказывания исполнителей и исполнительниц, но каталог крупно представляет художника и его инструкцию и почти никак не представляет тех, кто их делал.

В большинстве случаев процесс сводится к аутсорсу производства, где «создатели из Красноярска» становятся дешёвой рабочей силой, «очумелыми ручками», которые должны произвести объекты по инструкции и чей ход мысли оказывается неинтересен и вытеснен из поля презентации (из каталога). Их имена даны маленькой курсивной строчкой после инструкции.

Можно тут поспорить со мной и сказать, что, возможно, сами “создатели” не были заинтересованы в этом процессе — ведь я не видела выставку, а смотрю только каталог. Но я знаю, что для создания своей работы Стас Шарифуллин делал исследование, ездил на Богучанскую дамбу, при строительстве которой затопили 29 поселений, включая важные культурные центры, которая очень сильно повлияла на экологию. В каталоге вообще нет никакой информации об этим контекстах, а есть только фотки водохранилища, выстраивающиеся в линию, сделать которую и завещал в инструкции Рольф Юлиус. Реально вообще ни слова. Даже нет стикера с кьюаркодом, который ведёт в тг-бота, сделанного Стасом, чтобы эти контексты всё-таки предъявить.

Поэтому что бы местные художники и художницы не сделали, чтобы нарушить заданную куратором диспропорцию, организаторы проекта только сохранили и подчеркнули неоколониальную логику аутсорсингово производства.

Выставка «De Profundis. Выставка уместного искусства» Андрея Ерофеева в Фонде искусств Голубицкое.

Самая большая проблема этой выставки для меня, что исследование здесь подменяется обращением к стереотипам и, как следствие, их воспроизводству.

Куратор Андрей Ерофеев в своём тексте называет это более тонко: “содержательные аспекты территории Тамани стали функцией, породившей и форму, и приемы показа участвующих в экспозиции произведений — как собрания различных археологических находок, так как именно археологический контекст является средоточием культурно-идентификационных смыслов региона”. Но результата это, в общем, не меняет: археологический контекст в подавляющем большинстве художественных произведений и в выставке в целом не исследуется, а воспроизводится на уровне стереотипа, исследовательская работа подменяется фантазированием. Особенно я недоумевала от огромных живописных произведений, на которых якобы изображен турецкий город, когда-то находившийся на территории Анапы.

Отдельно хочется написать о “поклонении” Древней Греции, к контексту которой обращается большинство работ на выставке. Эта очарованность древнегреческим бесит, тем более, что она последовательно появляется во многих выставках “Голубицкого”. Да, территория Тамани с 6 в. до н.э. была греческой колонией, и это, конечно, важный период, но он как будто затмевает собой остальную историю, возможно, куда более важную для понимания этого региона сейчас. Эта очарованность как будто фиксирует фрустрирующую необходимость быть связанными с условной большой культурой, большой цивилизацией, большим нарративом, которого лишено настоящее и остальные культуры и народы, когда-то развившиеся на этой территории.

В этом плане мне понравилась работа Лены Колесниковой “Археорынок”, которая искала на Авито объявления о продаже древнегреческих и римских находок, разговаривала с их продавцами и чёрными копателями, купила их и показала на выставке в стареньком голубом фургончике рядом с текстами этих объявлений. В этой работе для меня сосредоточилась эта необходимость подключения к большому нарративу даже на каком-то обыденно-бытовом уровне (кто покупает все эти “находки”?) и процесс превращения этих “ценностей” в объекты (нелегальных) капиталистических отношений.


Все эти проекты воспроизводят разные особенности постколониальной ситуации — репрезентацию, экзотизацию, аутсорсинг производства, невнимание к локальному контексту, необходимость подключения к большим, централизованным нарративам — и таким образом воспроизводят существующий порядок вещей и структур — неравномерное распределение бюджетов, неравенство, иерархизированную системы управления, ресурсная экономика и т.д. и т.д. Воспроизводя этот порядок, перечисленные проекты не ставят его под сомнение и символически его укрепляет.

Прочитала с утра пораньше текст Виктора Мизиано на «Артгиде» о том, почему «нас» (то есть художниц и художников из России) не взяли на documenta 15.

Давно я не читала такого нелепого текста, в котором, в частности, Мизиано утверждает, что вопросы самоорганизации и горизонтальности ДАЛЕКИ от повестки российского современного искусства, которое до сих пор пытается построить систему по примеру западной.

Хочется спросить: Виктор, а вы сами знаете, что происходит в России? Когда вы последний раз были в мастерских художниц за пределами Москвы или Санкт-Петербурга? Может, проблема, что «нас не берут» в том, что консультации кураторам этих «престижных форумов» дают вот такие «эксперты», которые уже давно забили на то, что происходит в России?

Единственный коллектив, который в состоянии назвать Мизиано, это группа «Что делать?». Супер, но если вы посмотрите чуть дальше и глубже, то поймёте, что половина всех происходящих процессов самоорганизована, и эти самоорганизации далеко не всегда занимаются репликацией западной системы искусства, а создают собственные инициативы, коллективы и целые сети.

Конечно, кринж накрывает уже на уровне самой темы. Зачем снова анализировать то, почему нас не взяли, когда можно обратиться к исследованию того, что у нас есть? Может, в этом и есть эта глобальная проблема множества известных кураторов и больших институций в России? Они не хотят смотреть на происходящие здесь процессы, а хотят лишь повторять западные и, соответственно, быть замеченными и признанными там?

В конце Мизиано пишет, что вообще-то в международный контекст можно попасть и другими путями, и называет трёх художников и художницу, которые это сделали из без «злополучной documenta»: Арсения Жиляева, Таус Махачеву и Аслана Гойсума (Мизиано, конечно, пишет Гайсумова, игнорируя (но, скорее, просто не зная, что художник теперь использует нерусифицироварнный вариант своей чеченской фамилии). Удивительно, конечно, как при этом Виктор не сумел увидеть, что все три автора в своих проектах обращаются к локальному контексту. Арсений, конечно, в меньше степени, хотя Федоров и космизм, кажется, все-таки достаточно локальная история (ну, или была такой). Ну а работы Аслана полностью погружены в его локальный контекст: истории Чечни, истории Грозного, истории его семьи, его собственной идентичности. То же самое и с Таус. Получается, внимание к местному и личному становится не только «экзотикой», про которую Мизиано тоже пишет, хоть и не называет прямо, но и вообще возможностью найти ОБЩЕЕ.

Другой вопрос, что обращение к коллективному (в смысле организации коллектива, самоорганизации, общих целей и внимания к процессу) или обращение к личному в контексте истории — это всегда политический процесс, который сейчас, в сегодняшней России очень сложно делать видимым.

Ну, и текст Мизиано, хотя не знаю, зачем его читать: https://artguide.com/posts/2320?fbclid=IwAR3ygXjITZhn0a1XgSrD5Ax08VoMxAxpF1qPFBUa_7Agym1vcRS6sQ35uOE

UPD: лекция доступна в записи по той же ссылке.

В эту пятницу, 5 ноября, в 19:00 в рамках нашей выставки «Как исчезнуть полностью и никогда не быть найденной» пройдёт лекция Slavs and Tatars «Транслитератиное поддразнивание».

Лекция будет онлайн, на русском языке, вот тут: https://www.youtube.com/watch?v=80keFYfVzA8

Slavs and Tatars будут рассказывать про тюркские языки и их транслитерацию — кириллическую, арабскую, латинскую. Меня эта тема особенно волнует в связи с историей Кавказа, и тем, как использование определённого алфавита для письменного языка становится инструментом пропаганды и навязывания тех или иных идей со стороны [колониальной] власти. Но может ли транслитератция, наоборот, стать инструментом сопротивления?

Приходите на лекцию!

Написал тут ответ уважаемым людям. https://artguide.com/posts/2334

Читаю сейчас по второму кругу «Каннибальские метафизики» Вивейруша де Кастру, и наконец понимаю, что меня в этой книжке так смущает: универсализация «коренного». Как будто опыт одной или нескольких групп людей, на основе которого Де Кастру строит свою онтоантропологию, становится инструментом, который мы можем применять для анализа мироустройства вообще.

Разобраться с этим мне помог текст Джулианы Рид и Дэвида Чендлера, который я нашла благодаря каналу «Кооператива распределённого сознания» (спасибо вам! 💖)

Они как раз пишут о том, как коренное знание универсализируется исследователями западной академии и вместо предмета исследования и/или источника знаний о колониализме и сопротивлении превращается в метод исследования, что в свою очередь приводит к экзотизации этого знания.

The role of the speculative analytics of the ‘Indigenous’ in much contemporary critical
theory is to lend substance to the critical and speculative desire to ‘challenge the coloniality of knowledge’ itself, which is a substantially different focus than the coloniality of real inequalities and injustices in the world. Indigenous knowledge is, in these framings, not
about a method of struggle or about justifcations for land rights and resources but very specically about knowledge-production itself, or as Viveiros de Castro writes, ‘conceptual self-determination’.

Пока читала этот текст, вспоминала снова фильм Яэль Бартаны про обряд Аяуски: она очень последовательно снимала своего друга, который отправился на Амазонку, чтобы этот обряд пройти — прикоснуться к этому коренному знанию, расширить сознание, посмотреть на мир по-другому. Фактически, это тот же шаманский опыт, который Де Кастру и другие исследователи используют для описания мультнатурализма, как множественности миров (а не представлений о них), между которыми и путешествуют шаманы.

Интересно, что у того же Кона, кажется, нет этой универсализации.

Мне кажется важным именно этот момент универсального, который снимает множественное и, на самом деле, лишает возможности объединения и солидарности. Универсализация происходит за счёт чьего-то универсализирующего, всеобъемлющего взгляда, тогда как возможности объединения, нахождения общего выходит из непосредственных соприкосновений, где различия важны ни чуть не меньше. Интересно и то, в о универсализация появляется именно здесь, хотя сложно представить себе более разнообразное множество, чем «коренное».

Western anthropologists have replaced the hubris of the modernist ‘God’s eye view from nowhere’ with the no-less hubristic God’s eye view from everywhere, from life itself, — пишут Рид и Чендлер.

Они также обращаются к понятию «становясь коренным», которое вводят некоторые теоретики (в том числе, например, Донна Харауэй) как возможную альтернативу и которое подменяет представление о реальном существовании коренных народов, и означает скорее присваивание их форм знания.

В общем, классный текст, всем советую!

https://www.academia.edu/42427648/Becoming_Indigenous_the_speculative_turn_in_anthropology_and_the_re_colonisation_of_indigeneity

Читаю книжку Мадины Тлостановой (которую заказала на озоне за 1300 рублей!), текст про деколониальный дизайн. В нём интересные (и довольно спорные) рассуждения про красоту как целесообразность, которая выходит из доистирических ситуаций спасения от опасности (как раскидистое дерево кажется нам красивым, потому что на него можно было залезть и спастись от хищника) и чувственное восприятие. Интересно посмотреть на это рассуждение с точки зрения, например, Шавиро, который говорит об эстетике как о конструктивном опыте — такая возможности внезапного сближения с воображением деколониальной мыслью.

Вообще, в этом тексте Тлостанова обращается к некоторым примерам возрождения коренного знания и говорит, например, о черкесских лесосадах. О них же мне в последний мой приезд в Сочи рассказал и Андрей. Эта традиция предполагала прививание диких плодовых деревьев в лесу, благодаря чему в Адыгее было очень много разных сортов груш, яблонь, айвы и т.д. После колонизации этих территорий, переселения адыгов и переселения на эти места других людей, эта традиция была во многом утеряна (потому что такой урожай было сложно собирать), как и сами лесосады, которые без ухода и сбора урожая одичали.

Про сами лесосады есть несколько классных сюжетов, например, у история и исследователя Виталия Штыбина
https://www.youtube.com/watch?v=s86wpxqNONY
И вот такой: https://m.youtube.com/watch?v=mBcvpl23q64

И еще посты Штыбина по тегу https://www.facebook.com/hashtag/%D1%87%D0%B5%D1%80%D0%BA%D0%B5%D1%81%D1%81%D0%BA%D0%B8%D0%B5%D1%81%D0%B0%D0%B4%D1%8B

Я думаю про речку Можепсин, которая в этом году вышла из берегов и затопила курортную инфраструктуру под Анапой. Её название переводится как река в долине диких яблок, это адыгское название, и раз уж оно было дано этому ручью, значит, где-то там были эти яблони. Если верить исследователям, которые говорят, что те деревья могли жить до 150 лет, то, может быть, где-то вдоль этого ручья и сейчас можно найти эти дикие яблони?

Мне нравится эта фантазия, и я вспоминаю наш разговор с Машкой про то, как может трансформироваться Лига нежных, если вдруг мы снова поедем в резиденцию в Пятихатки, — может быть, чтобы пытаться найти или посадить яблони, которые когда-то там росли?