прекрасное видео, вдруг, кто пропустил :)

Вот новость от юмористического ИА Панорама

Минцифры и комитет Госдумы по цифровизации предварительно согласовали параметры будущего федерального реестра действующих федеральных реестров – нового перечня для учёта других перечней. Всего в России насчитывается уже 124 реестра (включая проектируемые), а на то, чтобы начать вести их учёт, в правительстве планируют выделить 72 млн рублей на первом этапе.

В реестр федеральных реестров внесут не все федеральные реестры, а только те, которые соответствуют спецификации федеральных реестров, утверждённой в июне межведомственной комиссией и проходящей сейчас окончательные согласования в рабочей группе по федеральным реестрам. Кроме того, разработчикам и ведомствам, курирующим федеральные реестры, нужно будет задекларировать соответствие цифровых продуктов единому регламенту федеральных реестров и пройти соответствующую проверку, стандарт и процедуру которой поручено разработать и представить на обсуждение до 1 января 2026 года.

А вот лишь некоторые примеры инициатив Министра Кравцова последних лет (у Богданова)

👉 Всероссийский экспертный педагогический совет (ВЭПС)
👉 "Горячая линия" для учителей, на которую можно было сообщать о несправедливости и "перегибах на местах"
👉 Проект "Школа Минпросвещения"
👉 Совет по развитию образования в России (вместе со Сбербанком - проект 2020 года)
👉 Всероссийский родительский совет (2022 год)
👉 Всероссийский родительский комитет (2024 год)
👉 Создание "педагогических классов"
👉 Создание "Стратегии развития образования на период до 2036(40) года"...

По-моему не хватает еще нескольких советов и комитетов, ну и начать создавать комитет по учёту совета и комитетов и Совет по созданию новых советов и комитетов, да?
И еще мне не хватает горячей линии для учеников, учителей, которые хотят сообщить о справедливости, завучей, которые хотят пожаловаться на учителей, родителей, которые хотят пожаловаться на всех и сразу (не всё же Бастрыкину одному разгребать)

Борщевик педагогики: как одна идея вытесняет всё живое

В конце 1980-х российская школа перешла в стадию революционных реформ. Старт институциональных изменений связан с командой министра Эдуарда Днепрова (конец 1980-х — первая половина 1990-х), где Александр Асмолов, будучи замминистра, продвигал идею изменения монолитной модели и «подготовки школы к ребёнку». Затем Асмолов много лет задавал методологический тон уже как публичный идеолог и руководитель федеральных институтов. В публичной риторике эта перестройка подавалась как сознательный демонтаж «советской школы» и «приватизация сознания» — вплоть до знаменитого пассажa об «умной, всепобеждающей наглости родителей и детей, которые начинают качать свои права», которым автор гордился. Именно такого рода основания сделали для многих участников процесса очевидным: перед ними не нейтральная модернизация сетки предметов, а курс, ведущий к слому прежних опор школьного образования.

Справедливости ради, изначальная рамка реформ выглядела благопристойно. Провозглашалась вариативность вместо монолита, школа «готовится к ребёнку», а не «подгоняет ребёнка под школу»; внешние процедуры оценивания должны были отсечь пристрастность и дать шанс по результату, а участие родителей — показать открытость школы.

А теперь — борщевик. Когда-то эту «высокоурожайную» культуру усердно внедряли как спасение для животноводства: силос, масса, неприхотливость. Дальше случилось то, что часто бывает с «универсальными решениями»: растение вышло из грядок и стало вытеснять всё вокруг — агрессивно, быстро, без оглядки на экосистему. С образовательной «вариативностью-как-удобрением» произошла та же химия. Там, где нужна была тонкая агротехника норм и обязанностей, щедро подкармливалось только одно свойство — «всепобеждающая наглость» как доказательство субъектности. Не дисциплина усилия, не общая планка содержания, не иерархия ответственности, а голос, громкость, требование немедленного сервиса. Результат предсказуем: поле зарастает одним видом поведения и вытесняет всё инаковое — урок как труд, договор как равновесие интересов, учителя как взрослого, который имеет право на требования.

Пока в верхах рисуют очередные «кривые работоспособности» и новые «рекомендации», на земле укрепляют совсем другое — инфраструктуру влияния «активного родителя». Если сорняк объявлен культурой, он всегда получает удобрение первым.
Свежая новость: из резервного фонда президента в 2024 году выделен 1 млрд ₽ на конкурс грантов для родительских комитетов — по 500 тыс.–2 млн ₽ на проект; об этом публично объявлял первый замруководителя Администрации президента Сергей Кириенко, подтверждали федеральные СМИ и сообщения Минпросвещения о победителях сезонов в 2025 году. Дело Асмолова живёт и побеждает, родители уже не просто «наглые качатели прав», а вершители судеб школ и учителей вместо государства.
Дальше закономерная экология. Там, где школа обязана защищать баланс — общий язык требований, право учителя на норму, разумное участие семьи — поле превращается в витрину «родительских инициатив», где выигрывает не логика учебного процесса, а энергичная хватка. Требования множатся, права не знают пределов, ответы у доски превращаются в переговоры, а урок — в услугу.
В этом смысле борщевик — точная метафора: однажды выращенная «культура» с отличным стартовым PR вытесняет всё, что созревает медленно и требует тишины, — в данном случае образование новых нейронных связей, буквально мышечную память учения и авторитет учителя.

В аграрной зоне всё честно: борщевик сдерживают, выкорчёвывают, за разведение на участке штрафуют. В образовательной зоне всё наоборот: «всепоглощающая наглость» цветёт пышным цветом, ограждённая словами о правах и вариативности, и вытесняет именно то, ради чего школьное поле вообще вспахивают — труд, содержание, долгую работу ума. Может быть, пора перестать подкармливать сорняк — и вернуть школу к ремеслу выращивания, где культура ценится не за скорость набора зелёной массы, а за силу корня?

Когда защита становится разрушением

Материнскую любовь часто называют безусловной, в этом реальность биологии и психики. Даже там, где ребёнок вырос с ощущением «мне не додали», очень часто действовал другой закон: мама отдала всё, что могла отдать. Не всё, что хотелось бы получить ребёнку, а весь остаток, который у неё на тот момент был — сил, тепла, времени, здоровья. Иногда этого объективно мало. Но нехватка сама по себе не равна отсутствию любви. Иногда это просто предел человеческой выносливости.

В голодные до- и послевоенные времена заботу измеряли едой. Люди, пережившие голод, холод и потери, понимали любовь буквально как «ты будешь сыт». Самой важной задачей казалось накормить досыта, чтобы ребёнок никогда не узнал того ужаса, через который прошли они. Отсюда знаменитые бабушкины тарелки «ещё ложечку» — до икоты, до слёз, до «я больше не могу». Многие взрослые до сих пор помнят это почти как ритуал: «ешь, тебе надо». Порой это было тяжело, давяще, без учёта желания ребёнка. Но в этом была честная мысль: «ты будешь жив, крепкий, у тебя будет то, чего не было у меня».

Потом пришёл другой период — индустриализация, рост страны, социальные лифты. Самым дефицитным ресурсом стало уже не питание, а образование. Родительская любовь сменила форму: «ты будешь учиться». Учиться жёстко, без возражений, «садись и делай», «молчать и решать». Воспоминания целого поколения об этом до сих пор звучат тяжело. Но важно понимать, что стояло за этой жёсткостью. Это не был садизм ради дисциплины. Это было убеждение, что знания — единственный мост в другую, более успешную жизнь. Да, такой способ часто ломал доверие, не оставлял пространства к диалогу, и многие до сих пор несут обиду за холод в этой системе. Но в координатах того времени «садись за уроки» значило буквально «я хочу, чтобы ты жил лучше, чем я».

Потом страна вошла в годы относительной сытости и стабильности. Родители начали себе позволять роскошь быть эмоционально рядом с ребёнком. Появились те самые разговоры «что с тобой происходит», «мне важно, что ты чувствуешь», «расскажи, если больно». Это было попыткой подарить детям то, чего самим не хватило от докармливающих, держащих в строгости взрослых: не только функцию выживания и социального лифта, но и ощущение «меня видят как живого». Но на этом месте незаметно началось смещение, о котором и хочется поговорить.

Сегодня довольно часто нежность принимают за полный объём родительской любви. Кажется, что если не давить, не повышать голос, сразу спасать от любого дискомфорта, защищать от всего жёсткого — этого достаточно для психического благополучия ребёнка. Защита - важная часть заботы, но она не закрывает целого.
Есть ещё один слой: присутствие рядом взрослого, который способен очертить предел и выдержать недовольство. Настоящее родительство включает не только успокоение, но и устойчивость. Это фигура взрослого, который в критический момент говорит «нельзя», и при этом остаётся, не исчезает эмоционально, не бросает ребёнка один на один с его злостью. Это очень тяжёлая работа, потому что взрослому в такие минуты самому больно. Но именно так ребёнок учится выдерживать фрустрацию — сначала маленькую, без ставки «всё рухнет». Этого умения — спокойно держать границу, у многих современных мам и пап не хватает. Родители (и это почти всегда из лучших намерений) стараются немедленно снять любой дискомфорт: «не плачь, я всё решу», «я поговорю с учителем», «тебе неприятно — не делай». Ребёнок растёт в атмосфере, где напряжение не проживается, а убирается заранее.

До подросткового периода такая модель может выглядеть образцово: дом мирный, конфликтов почти нет, взрослый доволен: «у нас доверие, мы как друзья». Ребёнок кажется послушным и спокойным. Первое серьёзное столкновение с реальностью часто случается в школе. Школа становится первой структурой, где звучит: «это нужно сделать вовремя», «это обязательно», «это правило общее, не персональное». Для ребёнка, у которого не натренирована способность выдерживать внутреннее усилие, такое требование ощущается не как рабочий момент, а как агрессия против него лично. То, что другой ребёнок проживёт через ворчание, здесь переживается как угроза целостности. Отсюда отказ идти в школу, панические состояния, жалобы на здоровье. И родитель в этот момент, не разбираясь, часто идёт в атаку на школу: «не трогайте моего ребёнка», «я запрещаю предъявлять требования». Сколько сейчас детей, обучающихся в онлайн школах только потому, что не они, а их родители не смогли справиться с фрустрацией. Снаружи это выглядит как защита, но внутри ребёнка закрепляется очень опасная связка: любое внешнее «надо» — опасность, от которой надо немедленно спасаться бегством.

Под эту логику сейчас полностью подстроилась начальная школа. В её практике всё больше мягкости, всё меньше прямых «ты должен». Плохие оценки объявляются травмирующими и почти исчезают. Пятёрки превращаются из инструмента обратной связи в форму похвалы «ты молодец, просто потому что что-то делал». Учителя учатся выбирать формулировки так, чтобы не столкнуться с агрессивной матерью, пришедшей «защищать ребёнка любой ценой». Держать жёсткую планку сегодня опаснее для учителя, чем от неё отступить.
Но детство не останавливается на этом уровне, дальше наступает подростковый возраст. Подросток по природе должен отделиться. Он начинает говорить «я сам решаю» и проверять, где заканчивается территория взрослых. Это совершенно нормальный и здоровый процесс сепарации. И вот тут выясняется, готова ли семья выдерживать напряжение не словом «я тебя люблю», а позицией «я всё ещё взрослый рядом с тобой».

Если до этого момента родитель ни разу не обозначал твёрдую рамку и не показывал, что у него есть право на своё мнение и свою позицию, то первая серьёзная ссора превращается для всех в шок. Подросток внезапно обнаруживает, что родители в состоянии злиться, требовать, повышать голос. Родители вдруг видят, что их ребёнок может ответить резко, болезненно, унизительно. Родитель искренне потрясён: «Я же всегда стоял за тебя горой, я спасал тебя от всех — а ты со мной так разговариваешь?» В сердцах взрослый может уйти в такую жёсткость, которой раньше никогда не было: от бессилия, от ужаса, от чувства предательства. А подросток воспринимает это как обвал мира: люди, которые вчера были «безусловной защитой», внезапно стали источником давления. Особенно опасны эти внезапные резкие обострения — без ступеней, без постепенной тренировки выдерживать «нет». Именно в таких сценариях лежат риски тяжёлых кризисов, вплоть до суицидальных попыток. Конечно, суицидальное поведение никогда не сводится к одному фактору — там и биологические предрасположенности, и личностные особенности, травма, психические состояния, о которых семья может даже не знать. Но отсутствие постепенной тренировки выдерживать «нет» делает почву особенно уязвимой: подросток буквально не верит, что боль от отказа проходит, и что конфликт не равен концу любви.

У подобной динамики есть ещё один оборот. Ребёнок, который ни разу по-настоящему не встретил устойчивого «я — взрослый, я отвечаю», не воспринимает взрослых как людей, на которых можно положиться. Отсутствие границ переживается психикой не как долгожданная свобода, а как сиротство. Это звучит парадоксально, но внутренне всё просто: если никто не очертил рамку, значит, рядом никого нет. Ребёнок остаётся один с ощущением, что мир небезопасен и опоры не существует. Отсюда хроническая тревога, ранние депрессивные состояния, впечатление «я здесь главный, я за всё отвечаю», за которым на самом деле скрывается страх. К подростковому возрасту такой ребёнок легко начинает считать себя «старше» родителей: «я умнее, я вижу дальше, вы вообще ничего не понимаете». Это не просто подростковое позёрство, это защита от чувства, что рядом нет никого сильнее.

Бывает и другая крайность. Иногда сепарация не стартует вообще. Ребёнка так плотно удерживали в объятиях, так глубоко включали в своё эмоциональное поле, что мысль о праве не подчиниться даже не возникает. Снаружи такая семья выглядит образцовой: «он у нас золотой», «она у меня идеальная». Внутри это очень опасная зависимость. Либо однажды всё рвётся с оглушительным скандалом и полным разрывом, либо вовсе не рвётся — и человек уходит во взрослую жизнь несамостоятельным, внешне лояльным, внутренне глухо злым и несчастным.

Родительская задача — не вырастить вечно удобного ребёнка и не удержать рядом вечного «лучшего друга детства». Настоящая задача — вырастить взрослого. А взрослый формируется не из одного только утешения и не из одного только давления. Он формируется там, где есть сочетание поддержки и требовательности. Там, где есть «я тебя люблю» и рядом с ним «вот граница, через неё нельзя». Там, где ребёнок учится выдерживать обиду, разочарование, усилие — и при этом знает, что его не перестанут любить за слёзы и протест.

В этом смысле школа выполняет две важные функции одновременно. Первая очевидна — образовательная. Вторая часто злит родителей — функция среды взросления. Школа предъявляет требования, вводит правила, сталкивает с разными характерами, учит взаимодействовать в условиях, где не всё подстроено под тебя. Это очень тяжёлая, неровная среда. В ней бывают реальные перегибы, бывают травмирующие истории, и их нельзя оправдывать. Но сама по себе идея школы — не временное хранилище детей «пока родители на работе», а первая модель общества, куда ребёнок выходит как отдельный человек, а не продолжение мамы.

И вот тут стоит сказать вслух ещё одну неудобную вещь. Очень часто за словами «я защищаю своего ребёнка» у современного родителя стоит не столько защита ребёнка, сколько страх остаться одному. Есть родители, для которых взросление сына или дочери переживается как личная катастрофа. Они не готовы к пустоте, которая образуется, когда ребёнок уходит, и, сами того не замечая, удерживают его в состоянии вечного детства. Эти дети потом приходят во взрослую жизнь без навыка твёрдой опоры на себя. В университете (а иногда уже и в старших классах) мир предъявляет первые жёсткие требования, а мама или папа уже не могут отодвинуть всю реальность в сторону, как делали раньше. В этот момент у молодого человека часто остаётся выбор из двух, и оба болезненные. Либо он резко взрослеет, отрываясь от семьи рывком, иногда ценой полного разрыва отношений. Либо он не взрослеет почти никогда, превращаясь в послушного сорокалетнего «ребёнка», который формально рядом, но внутренне живёт в ощущении несвободы и невысказанной злости.
Любовь прошла несколько исторических форм: накормить, вытащить в люди через образование, услышать сердцем. Сейчас наступило следующее требование к любви — выдерживать позицию взрослого. Быть не только тёплым, но и устойчивым труднее всего. Ребёнку недостаточно мягких рук, ему важна твёрдость, за которую он может зацепиться как за бортик. Ему жизненно необходимы очерченные границы, за которыми стоит спокойный, надёжный взрослый. Только при этом условии он по-настоящему взрослеет, а не просто растёт.

ОПРОС О ЗАРПЛАТАХ И НАГРУЗКЕ УЧИТЕЛЕЙ

Дорогие учителя!
Мы предлагаем пройти короткий опрос. По сути в нём всего три вопроса – о нагрузке и получаемых на руки деньгах.

Перед ответами мы просим указать регион – не переживайте, анонимность ответов от этого не страдает, а общая картина становится более полной и понятной – ведь по стране уровень зарплат учителей отличается в разы и ни для кого это не секрет.

Для чего мы проводим опрос:
Основная причина – это привлечение внимания к проблеме заработной платы учителей и внесение в повестку дня разговора о федеральном минимуме учительской зарплаты за одну ставку, гарантированном государством. И для подобных разговоров всегда есть необходимость оперировать фактурой, твердыми цифрами.

Просим всех школьных учителей пройти опрос, который дополнительно вооружит нас актуальными данными. Просим отвечать на вопросы честно, не «сгущая краски», но и не «срезая углы».
Спасибо!

Отправьте это сообщение всем знакомым учителям. Чем больше данных – тем полнее и убедительнее результаты!

В нашем государстве почти любое происшествие требует обязательного поиска виноватого. Так устроена схема: факт — расследование — ответственный. Если с ямами на дорогах и падающей кладкой всё понятно: отвечают службы, то как быть с детьми? Кто несёт ответственность, когда ребёнок перебегает дорогу на красный сигнал? Водитель безусловно понесёт наказание, так устроен закон, но вряд ли ребёнок не знает правил перехода. Тогда где сбой: в знании или в воспитании соблюдения правил?

Ответ очевиден и неприятен: ответственность родителей — не только сообщить ребёнку нормы жизни в обществе, но и ежедневно приучать к их исполнению. Однако в нынешних реалиях крайним системно оказывается школьный учитель. Ребёнок провалился под лёд в каникулы — проверяют школу. Купался летом в запретном карьере — снова школа. Украл конфеты в магазине — первым делом школу. Доходит до абсурда: подросток перевёлся в другую образовательную организацию, год там проучился, совершил правонарушение — трясут не только новую, но и прежнюю школу, бывшего классного руководителя, которого ребёнок не видел месяцы.

Самое странное — предмет проверки. Ищут «доказательства профилактики»: когда именно учитель напоминал о запрете выхода на лёд, в каком объёме велась беседа о правилах дорожного движения, сколько минут занял инструктаж по безопасности у воды. Ради этого педагоги еженедельно заполняют журналы инструктажей и отчёты. Нет записи — значит «не предупреждал». Бумага подменяет реальную работу воспитания: формально всё правильно, по сути — пустота.

Параллельно общественный запрос раздваивается. Большинство родителей не хочет, чтобы школа «воспитывала, наказывала и заставляла»; каждому важны мягкость и уважение к ребёнку. Но как только случается беда, вся ответственность мгновенно перекладывается на школу, а родители выступают исключительно в роли пострадавших. Это делает систему ещё более формальной: появляется всё больше регламентов и «дорожных карт», которые призваны страховать ведомства и должностных лиц, а не помогать детям становиться внимательными и ответственными.

Так растёт бюрократия. На каждое требование «объясните, что вы сделали, чтобы…» появляются новые чек-листы, приказы, «памятки». Сегодня уже ни у кого не вызывают недоумения инструкции в стиле «в микроволновке животных не сушить»: административная логика доводит очевидное до бумажной нормы. И когда звучат победные заявления о том, что «нагрузка снижена в 25 раз», учитель тихо продолжает заполнять новые формы — просто в другом шаблоне. Более того, для заполнения гигантского количества отчётов в школах вводятся новые должности.

Самое тревожное — не сами бумаги. Самое тревожное — вытеснение человеческого. Всё меньше опоры на доверие и живой разговор с ребёнком, всё больше — на архив инструктажей и отчётов. Родителям всё реже приходит в голову сначала спокойно разобраться дома, поговорить, предотвратить на будущее, а уже затем идти в учреждение. Всё чаще поиск внешнего виновного подменяет семейную работу над ошибками. Отсюда растёт не только формализм, но и общее недоверие: каждый страхуется от каждого.
Такой порядок вещей болезненно перестроил и саму школу. Выживает тот, кто научился жить под щитом бумажной защиты: собрал подписи, сформировал отчёт, приложил скан — значит, прав. Тот, кто тратит время на настоящее общение с детьми, объясняет дольше, разбирает индивидуально, — рискует. Любая неоформленная «бумажкой» работа легко превращается в «не проводил». И именно неформальные учителя системно выгорают и уходят.

Выход не в очередном «снижении на сколько-то процентов», а в перегрузке ответственности туда, где ей и место. Родители — за ежедневное закрепление правил и границ. Школа — за обучение и разумную профилактику, а не за жизнь ребёнка во внеурочное время. Ведомства — за понятные регламенты без имитаций. Только так у нас появится шанс вернуть в школу живую работу, а не папки бумажных отписок.

Посмотрите, как злятся преподаватели американских университетов на студентов, которые становятся «тупыми» из-за ChatGPT.

Комментарии эксперта о том почему ИИ для детей вреден (из интервью каналу Савватеева "Родная школа")

Ольга Владимировна Щербакова, доцент, кандидат психологических наук ВШЭ, профессионально занимается вопросами психологии познания и возрастной психологии.

Я не занимаюсь исследованием искусственного интеллекта, но я занимаюсь исследованием интеллекта естественного, и здесь мне есть что сказать. Мы имеем дело с темой, которая, с одной стороны, очень перегрета социально. И на нее возлагается очень много надежд, что это такой волшебник в голубом вертолёте, который волшебным образом разрешит все накопившиеся сложности, и настанет нам вселенское счастье. Ну, конечно, это такая красивая, но в значительной степени и наивная, и ни на что не опирающаяся мечта. Немножко, может быть, даже с признаком инфантильности, что вот сейчас волшебная палочка без нашего участия нам поможет наконец распутать всякие гордиевые узлы. И эта понятная идея, она часто возникает в тех контекстах, где действительно сложно.

С другой стороны, к сожалению, мы не можем пока дать однозначный четкий ответ на вопрос, чтобы все было просто и с конкретными инструкциями, потому что пока научных данных достаточно мало. Но те данные, которые у нас есть, и которые хорошо согласуются с теоретическими взглядами на то, как вообще работают психика и когнитивные процессы, говорят скорее о том, что как только человек начинает использовать какого-то помощника, какую-то ассистивную технологию, она очень быстро становится не ассистивной, вспомогательной, а заместительной, и эта грань очень тонкая, так происходит даже со взрослыми людьми, как правило, не глупыми, являющимися экспертами в какой-то области. Мы здесь говорим даже не про детей, а про взрослых, и это важная поправка.

Таких данных у нас уже много накоплено на разные материалы, как правило, на материале решения каких-то задач профессиональных. Видно, что как только люди начинают полагаться на искусственный интеллект, например, в установке диагноза или в расшифровке каких-то данных визуализации, медицинских снимков, то их собственная результативность падает. Это довольно понятно, потому что мы делегируем задачи внешнему агенту, и нам кажется, что он-то нас подстрахует. Можно не так сильно напрягаться, и здесь работает старый, не очень добрый, но какой есть, принцип «use it or lose it».

Если мы что-то не используем в своей психике, оно быстро перестраивается, как бы рассыпается, и мы это наблюдаем как на уровне поведения, так и на уровне нейрональном. Те связи между разными функциональными системами мозга, которые могли бы задействоваться или решения какой-то задачи, как только перестают задействоваться, рассыпаются понемножку и начинают обслуживать уже другие действия.
Еще такая вшита опасная идея, что людям кажется, будто мы управляем процессом: «до тех пор, пока я хозяин этого дискурса, все нормально, я в любой момент могу проконтролировать, и не так все страшно». Но грань-то очень зыбкая, где мы перестаем это контролировать и уже наоборот становимся объектом манипуляции, а не агентом. Ну а когда мы говорим про детскую психику, то безусловно, когда когнитивные функции еще не сформированы, у человека нет возможности регулировать свое поведение, ее объективно нет, и физиология еще не обеспечивает возможность оттормаживать какие-то реакции, когда необходимо идти не коротким простым путем, а сложным. Конечно, мы предпочитаем идти простым, и чем менее зрелая система, тем она больше этому соблазну подвержена.

Конечно, все разговоры о том, что мы это быстро и хорошо отрегулируем, и будем решать какие-то задачи, и дети будут использовать этого благо, и вреда никакого не будет, пока что в большей степени популизм. Потому что реальных инструментов, как это использовать с умом у нас нет, а из всех разговоров на тему того, что мы за все хорошее против всего плохого, не следуют какие-то конкретные рецепты, и у нас просто пока не хватает понимания, как это нужно делать, это предстоит еще понять, и это очень серьезный, большой, сложный вопрос.

Что происходит в МГПУ

История началась в июле 2024 года, когда я сделала анализ специальностей, по которым ведётся приём в два педагогических вуза Москвы — МГПУ и МПГУ (кстати, многие ли действительно умеют их различать по аббревиатурам?). Тогда для широкой публики неожиданно выяснилось, что помимо педагогов там готовят кого угодно: режиссёров, маркетологов, дизайнеров, юристов. История получила большой резонанс, хотя вряд ли была секретом для профессионального сообщества.

После этого я проанализировала все педагогические вузы страны — и лишь единицы из них оказались действительно педагогическими. Вот то старое видео, а здесь наш пост на эту тему.
Что происходило дальше в течение года — неизвестно. Почему именно сейчас и почему так резко — тоже вопрос. Но МГПУ взялся за дело радикально и объявил о переводе студентов после закрытия ряда направлений. В результате по новостным каналам мгновенно разошлись стоны и возмущённые крики о «ущемлённых бедных студентах».

Давайте разберёмся подробнее.

С 1 сентября 2026 года будет организован комфортный перевод в ведущие профильные вузы-партнеры, такие как РГГУ, РАНХиГС и другие. Речь идет о непедагогических специальностях: "Социология", "Реклама и связи с общественностью" и "Дизайн". Главная цель нововведений — концентрация университета на подготовке высококвалифицированных педагогов для московских школ.

Важно подчеркнуть несколько моментов. Ни о каких переводах посреди учебного года речи не идёт — все изменения запланированы строго с 1 сентября 2026 года.

Возникает логичный вопрос: разве студенту, обучавшемуся, например, по направлению «Реклама и связи с общественностью», плохо от того, что вместо сомнительного с точки зрения профиля диплома МГПУ он получит диплом РАНХиГС — одного из ведущих вузов страны в этой области? Более того, если вуз действительно профильный, то и уровень преподавания, и требования, и итоговое качество образования там заведомо выше. И всё это — при сохранении пониженной стоимости обучения МГПУ, всех льгот, отсрочек от армии и прочих условий.

Кого может не радовать такой перевод? Пожалуй, только тех студентов, которые рассчитывали получить диплом нахаляву, с минимальными требованиями. Трудно судить, какого качества образование давали по непрофильным направлениям в МГПУ, но можно не сомневаться, что в РАНХиГС спрашивать будут значительно строже. Именно этим, судя по всему, и объясняется основное возмущение.

Гораздо интереснее другой вопрос: как теперь будет выживать сам МГПУ без дополнительного финансирования за счёт популярных, но непрофильных направлений? Логично предположить, что финансирование вуза всё-таки будет существенно увеличено — настолько, чтобы он мог позволить себе не «зарабатывать на хлеб», обучая балету, дизайну и PR. Если это так, то перед нами, безусловно, положительная тенденция.
Остаётся последний, самый сложный вопрос: кого именно будут готовить? Если в профессию по-прежнему не идут выпускники (несмотря на громкие заявления министра Кравцова), а даже окончившие педвуз предпочитают репетиторство или частные школы, то проблема никуда не исчезает.

Думаю, многое покажет приёмная кампания 2026 года. Обещаю сделать по её итогам подробную аналитику.

Новый год будем встречать спокойно и уверенно — наконец-то появилась свежая инструкция о том, как справляться с агрессией школьников. И правда, раньше-то было тяжеловато: агрессия существовала, а инструкции не было. Теперь всё встало на свои места, заживём, коллеги!
Без этого документа учителя, конечно, как-то выживали: разговаривали с детьми, вызывали родителей, писали объяснительные, терпели, рисковали здоровьем и психикой. Но всё это — кустарщина, вчерашний день. Теперь же есть официальная бумага, а значит, проблема решена системно. Учителя наконец смогут спать спокойно, ведь за их безопасность отвечает документ формата А4, ко всему прочему, бумага — она же всегда дешевле, чем живые люди и работающие системы, значит еще и сэкономили, как у нас принято сегодня говорить "в условиях бюджетной сдержанности".

Хочется верить, что это только начало. Ждём инструкции по прекращению выгорания, ликвидации буллинга, повышению зарплат и, на всякий случай, пособие «Как учителю не бояться идти на работу». Побольше бы таких полезных документов — глядишь, образование окончательно победит само себя.

Всех с наступающим Новым годом, друзья!

Учителей снова «переучивают». Вопрос — чему именно?

25 декабря на заседании Госсовета президент Владимир Путин заявил, что развитие искусственного интеллекта требует кардинального пересмотра программ обучения и массовой переподготовки педагогов. Учителей, по его словам, необходимо готовить к формированию у школьников критического отношения к результатам работы ИИ, при этом не забывая о фундаментальном образовании и не допуская раскола общества на «интеллектуальные элиты» и обслуживающий персонал.

Возникает простой вопрос: чему именно должны «переобучиться» учителя?
Учителя и так десятилетиями занимаются ровно тем, о чём сейчас говорится как о новой задаче: учат анализировать, сравнивать, доказывать, сомневаться, проверять источники, видеть противоречия. Это и есть суть школьного образования - в реальной ежедневной работе. Каждый школьный предмет формирует собственный тип мышления и свои нейронные связи в голове школьника.
Математика и геометрия учат строгой логике, проверке допущений, доказательству.
История — работе с источниками, интерпретациями, контекстом и интересами сторон.
Литература — пониманию смыслов, подтекстов, мотивов.
Физика и химия — связи теории с наблюдаемой реальностью и экспериментом.
Если после этого ребёнок не умеет «критически оценивать ответы нейросети», проблема не в отсутствии ИИ-модулей в школе, а в разрушении самой образовательной среды.

Что на самом деле предлагается учителям?
Ещё раз проговорить очевидное:
— что ответы из интернета нужно проверять;
— что ИИ может ошибаться;
— что «Алиса», поисковик, чат-бот или «дядя Вася из комментариев» — не источник истины.
Но это не профессиональная переподготовка, и не новая педагогическая компетенция, а очередная дополнительная нагрузка, которую удобно повесить на школу.

Особенно показательно, что под видом «развития критического мышления» в систему образования постепенно проталкивают задачи, вообще не относящиеся к профессии учителя: обучение цифровой гигиене, защите от интернет-скама, фильтрации сомнительных предложений, навигации в агрессивной цифровой среде.
Почему-то считается нормальным переложить это на школу — и почему-то не принято всерьёз говорить об ответственности родителей.

В итоге возникает знакомая схема: учитель виноват заранее — он «не готов», «отстаёт от технологий», «нуждается в переподготовке». А что именно он должен делать по-новому — никто толком не формулирует. При этом одновременно звучат слова о сохранении фундаментального образования и недопущении социального расслоения. Но фундамент формируется не через тренинги по проверке ответов ИИ, а через системное предметное обучение, которое последние годы как раз методично разрушается.

Если всерьёз говорить о риске общества, разделённого на «интеллектуальные элиты» и исполнителей простых операций, то начинать стоит не с учителей, а с политики в отношении самой школы. Потому что элиты возникают не там, где есть нейросети, а там, где одним дают полноценное образование, а другим — имитацию под видом «современных навыков».
Учителей не надо переучивать мыслить, их давно надо перестать делать крайними.

Пластмассовый мир победит?

Изобретение пластика в начале XX века было воспринято как безусловный триумф прогресса. Первым полностью синтетическим пластиком считается бакелит, полученный в 1907 году химиком Лео Бакеландом. Для своего времени это было открытие, сравнимое с появлением электричества: новый материал обещал удобство, универсальность и массовую доступность. Возникло ощущение, что из пластика теперь можно сделать всё.

Отчасти это оказалось правдой. Но довольно быстро стало ясно, что базовые, критически важные элементы сложных систем - авиационные конструкции, автомобильные механизмы, промышленные узлы - по-прежнему требуют металлов и сплавов. Пластик оказался не универсальной заменой, а материалом с чёткими физическими и эксплуатационными пределами. Тем не менее именно пластик стремительно заполнил повседневный мир. Упаковка, предметы быта, мебель, синтетическая одежда во второй половине XX века стали символами современности. Восторг был почти безусловным, а долгосрочные последствия практически не обсуждались.
Со временем пластик стал более технологичным и разнообразным. Появились материалы с разными механическими свойствами, химической устойчивостью, стоимостью и экологическим профилем. Стало понятно, что пластик - это не «один материал», а целый класс веществ, требующих строгого разграничения сфер применения.

Сегодня очевидно, что пластик для одноразовой посуды принципиально не подходит, например, для авиации или медицины, а пластиковая тара должна изготавливаться из материалов, не содержащих бисфенол-А и родственные эндокринные дизрапторы - вещества, вмешивающиеся в гормональную регуляцию организма. Эти эффекты подробно описаны в токсикологических исследованиях ещё с 1990-х годов.

Однако наиболее тревожные данные появились в последние годы. Согласно публикациям в Environmental Science & Technology, Nature Medicine и ряде медицинских журналов, микропластик и нанопластик обнаружены в организме человека: в крови, плаценте, тканях мозга, репродуктивных органах. В 2022–2024 годах были опубликованы исследования, указывающие на присутствие микропластика в сперме и яйцеклетках, а также на его способность преодолевать гематоэнцефалический барьер. Пока речь идёт о корреляциях, но в научном сообществе всё меньше сомнений, что подтверждение причинно-следственных связей - вопрос ближайших лет.

И здесь возникает закономерный вопрос: при чём тут искусственный интеллект?

При том, что он поразительно напоминает «пластиковый интеллект» - массовую технологическую имитацию сложнейшего естественного процесса. В научном смысле искусственный интеллект не является интеллектом: он не обладает пониманием, намерением или смыслом. Это статистические и вероятностные модели, обученные на больших массивах данных, что прямо признаётся самими разработчиками.

Общественная реакция на ИИ сегодня удивительно напоминает реакцию на пластик сто лет назад: восторг, ощущение «новой эпохи», вера в универсальность решения. При этом почти не обсуждаются долгосрочные когнитивные последствия массовой передачи мышления алгоритмам.
Современные исследования в области когнитивной психологии и нейронаук уже фиксируют снижение глубины обработки информации при постоянном использовании автоматизированных подсказок и генеративных инструментов. Речь идёт не о деградации, а о постепенном ослаблении навыков анализа, концентрации и самостоятельного мышления: всё, что не используется, со временем ослабевает.
Если пластмассовые упаковки привели к физиологическим последствиям, вмешиваясь в биологические процессы, то «пластиковый интеллект» потенциально затрагивает более тонкий уровень - когнитивный. Вопрос уже не в удобстве и скорости, а в цене, которую придётся заплатить за замену мышления его имитацией.

С болезнями тела человечество научилось бороться. Медицина развивается, появляются новые методы терапии и диагностики. Но остаётся открытым вопрос: готово ли человечество к борьбе с заболеваниями интеллекта, и не станет ли их распространение тем пределом, за которым очередной безудержный технологический восторг уже не сможет быть компенсирован никаким прогрессом

Какое удивительное ощущение собственной хрупкости внезапно накрыло людей с депутатскими зарплатами, льготами, служебными автомобилями с водителями и возможностью не стоять в пробках рядом с холопами теми, для кого они так старательно пишут законы. Когда у тебя всё это есть, а ещё пенсия с коэффициентами, бесплатные перелёты и особый медицинский режим, очень хочется, чтобы в кадр попадало только лицо, а не рожа содержание происходящего.

Проблема ведь не в том, что депутата плохо сфотографировали. Проблема в том, что иногда фотография честнее стенограммы. Пустой зал, расфокусированный взгляд, порнушка в телефоне, скука там, где должна быть работа - всё это почему-то внезапно объявляется «ущербом репутации». Хотя для любого вменяемого человека такие кадры вообще не компромат. Если человек пришёл работать, то что именно должно его дискредитировать? Зевок? Отрешённость? Усталость от голосования за очередное «непопулярное, но необходимое»? Но зеркало, как известно, всегда виновато. Особенно если в него долго не смотрелись.

Зато учителей можно снимать всегда. Их можно выкладывать, нарезать, высмеивать, обсуждать в анонимных чатах «послушано…», которые есть при каждой школе, лепить мемы, делать дипфейки. И при этом от них требуется идеальная речь, идеальное лицо, абсолютная сдержанность, культурность, костюм с лодочками как форма существования и моральная стерильность 24/7. Учитель должен быть святым, желательно молча и за небольшую зарплату. И не забудьте, что он должен еще увлечь и зажечь скучающих и зачастую агрессивных подростков за идею, а не за деньги, конечно же. Какой-то слишком фантастический контраст, всё в духе сегодняшней мировой политики.

Сейчас обязательно появятся комментарии в духе «а вот учителя-то на выборах всё сами подделывают и потом жалуются». Да ни хрена подобного! Я сама работала на выборах, никаких массовых фальсификаций на уровне рядовых учителей там нет и быть не может. Всё было ровно и скучно, народ приходил и голосовал сам за кого хотел, иногда за конфеты, иногда за менее противную рожу. В Думу эти персонажи попадают совсем другими путями, и участки при школах имеют к этому весьма опосредованное отношение.

Когда я говорю детям: учитесь даже, если папа несметно богат или даже если вы будете олимпийскими чемпионами, это не из абстрактного гуманизма. Хватит уже в нашей стране позорища в виде депутатов и прочих футболистов, хочется все-таки умных образованных людей на виду.

Минпрос предложил расширить перечень оснований для включения интернет-ресурсов в реестр запрещённых в РФ
К действующему списку, который включает в себя распространение:
а) материалов с порнографическими изображениями несовершеннолетних;
б) информации о способах, методах разработки, изготовления и использования наркотических средств;
в) информации о способах совершения самоубийства; и т. д.,
предлагается добавить пункт, запрещающий распространение
г) информации, содержащейся в КИМах ОГЭ, ЕГЭ, и информации об олимпиадных заданиях всероссийской олимпиады школьников и способах их решения, а также информации о способах решений учебных заданий, содержащихся в учебниках федерального перечня.

Ура! ЕГЭ и олимпиады - это теперь запрещённый контент! Мне и как учителю, и как репетитору радостно в обеих ипостасях. Но если всё это начнут организовывать именно в таком виде, как описано - тогда обе ипостаси будут не просто недоумевать, а скорее офигевать. Ведь всякие простейшие уравнения в стиле х+2=10 наверняка когда-либо публиковались в каком-либо КИМе ОГЭ и это тоже теперь будет порно? Следующим будет что, запрет слов, употребляемых в вариантах КИМ по литературе и химических формул из ЕГЭ по химии? Зачем тогда вообще интернет, если учебная задача с решением приравнивается к контенту 18+?

Но я искренне надеюсь, что, когда мы все отсмеёмся, в реальность будет внедряться тот самый долгожданный нами запрет на сливы заданий и ответов на КИМЫ ВПР и ОГЭ, (кстати, почему в тексте законопроекта нет ни слова про ВПР)? Если это, вдруг осуществят так, что начнёт работать - вот это будет номер для всех школьников страны! Особенно для тех, кто демонстративно не учился и хвастал списыванием. Потому что у нас полстраны детей фактически учатся в школе одному базовому навыку - списать. Не тому старому, честному навыку изготовления шпаргалок, который в наши времена действительно что-то закладывал в голову в процессе. А современному, быстрому, демонстративному, без малейшего понимания происходящего.
Если этот механизм внезапно сломают, страна увидит реальное качество подготовки выпускников. И тут может случиться неприятный сюрприз. Очень неприятный. Особенно для тех, кто искренне считал, что «как-нибудь пронесёт».
Надеюсь, что в этом году ещё дадут всем последний раз «пронестись». Иначе министра Кравцова ждёт крайне познавательное знакомство с тем, что именно получилось за годы цифровых побед. А бесплатных гарантированных колледжей на всех, боюсь, просто не хватит.