Этика — это спектр, или почему животные являются моральными субъектами, которых люди лишают возможности проявлять свои чувства

Исследования моральных отношений среди животных создают сегодня богатую почву для переосмысления политических концепций, направляющих наше социально-правовое мышление.

В статье «Animal Morality: What It Means and Why It Matters», опубликованной в журнале National Library of Medicine, биологини и философини Сусана Монсо, Юдит Бенц-Шварцбург и Анника Бремхорст утверждают, что мораль не следует понимать как исключительно человеческое достижение, основанное на абстрактном мышлении или сознательном следовании моральным принципам. Вместо этого они предлагают более широкое понимание морали, коренящееся в социальных отношениях, эмоциональной восприимчивости и способности учитывать интересы других. С этой точки зрения многие нечеловеческие животные обладают подлинной моральной агентностью, даже если они не рассуждают об этических нормах так, как это делают люди.

Опираясь на данные этологии, сравнительной психологии и моральной философии, авторки показывают, что многие виды демонстрируют поведение, традиционно связываемое с моралью. Животные сотрудничают, примиряются после конфликтов, утешают сородичей, оказавшихся в бедственном положении, поддерживают социальные нормы, наказывают за несправедливые действия и порой жертвуют собственными интересами ради помощи другим. Такое поведение нельзя свести лишь к инстинктам или результатам дрессировки: оно нередко свидетельствует о чувствительности к социальным ожиданиям, эмпатии, чувстве справедливости и заботе о благополучии членов своей группы. Эти факты позволяют нам отказаться от представления о морали как о способности, которой либо обладают, либо нет, и рассматривать её как континуум, в рамках которого люди и другие животные разделяют многие её фундаментальные основания.

Одной из главных мишеней статьи становятся антропоцентрические теории морали. Философские традиции, определяющие моральную агентность через язык, рациональную рефлексию или автономный выбор, исключают животных уже на уровне самого определения, тем самым закрепляя представление о них как о пассивных объектах моральной заботы, а не как об активных участниках моральных сообществ. Подобные концепции скрывают богатство моральной жизни животных и способствуют сохранению правовых и политических институтов, которые игнорируют их интересы, субъектность и социальные связи.

Признание моральной агентности животных существенно меняет и оценку человеческого обращения с ними. Промышленное животноводство, лабораторные эксперименты, содержание в зоопарках и океанариумах, коммерческое разведение, а также систематическое разлучение социальных животных с их семьями не только причиняют им страдания, но и лишают их возможности формировать устойчивые отношения, заботиться друг о друге, разрешать конфликты, сотрудничать и проявлять эмпатию. Препятствуя реализации этих морально значимых способностей, подобные практики наносят более глубокий этический ущерб, чем это обычно признают традиционные подходы, сосредоточенные исключительно на благополучии животных. Поэтому авторы приходят к выводу, что признание животных моральными агентами требует пересмотра как философских представлений о природе морали, так и институтов, регулирующих отношения между людьми и другими животными.

Автономные зоны могут возникать в самых неожиданных местах. Например, в этнических рабочих районах, вокруг открытого рынка, с домами в викторианском стиле, больницей, кафе с эклектичной кухней и художественными мастерскими. Речь идет о торонтском Кенсингтонском рынке — важном культурном центре для анархистов и радикалов из рабочего класса.

Район, выросший после раздела земли, в 1815 году купленной богатым военным Джорджом Денисоном, в конце XIX века обжили ирландские, шотландские, еврейские и итальянские эмигранты, сделав его пространством кросс-культурного обмена и торговли.

После своего возвращения из охваченной гражданской войной Испании, Эмма Гольдман поселилась здесь, найдя местное сообщество не менее яростно отстаивающим свою автономию и формирующим альтернативную культуру, чем это делали крестьянские и пролетарские мятежники Каталонии, отчаянно сопротивлявшиеся фашистским и коммунистическим силам. В шестидесятые годы Кенсингтонский рынок стал убежищем для чернокожих американцев, принципиально отказывавшихся как-либо участвовать в войне против вьетнамского народа. В восьмидесятых анархистское панк-движение помогало бороться местным жителям с неонацистскими группировками. В 1990-х годах местное сообщество провело успешную кампанию против джентрификации района, не дав корпоративным гигантам, вроде Nike, занять пустующие общественные помещения. Создание земельного траста в 2021 году помогло спасти арендаторов одного из зданий от того, чтобы за неуплату оказаться на улице. Выкупив здание в районную собственность, этой локальной организации удалось сделать арендную плату посильной.

Милли Боэлла, участница Decolonizing Love, живущая в районе Кенсингтонского рынка много лет, сняла очень трогательный ролик, посвященный сообществу и культуре, делающим жизнь в нем достойной книг, фильмов и песен.

Запрыгнули зайцами на политической фестиваль. Если вы тоже случайно оказались там, подходите к стенду кооператива Компост — найдете много наших книжек-путешественниц 🏴

Создавать условия для экспериментов

Политика пространства всегда занимала привилегированное место в анархистской мысли, поскольку анархисты традиционно представляли себе освобождение как создание пространств, находящихся вне досягаемости государственной власти. От коммун XIX века до современных автономных зон анархистская политика нередко исходила из предположения, что свободу можно обеспечить посредством формирования территорий, основанных на горизонтальном самоуправлении. Но, несмотря на мощный эмансипаторный импульс таких представлений, многие из них наталкиваются на философическое противоречие: отвергая любые незыблемые основания и трансцендентный авторитет, анархизм в то же время часто предполагает возможность существования социально «чистого» пространства, из которого власть полностью исключена. Подобное допущение упускает из виду, что власть укоренена в самих социальных отношениях и потому не может быть просто оставлена позади посредством перехода через ту или иную территориальную границу.

Чтобы объяснить это противоречие, философ Сол Ньюман обращается к лакановской теории желания и фантазма. Для Жака Лакана желание никогда не может быть окончательно удовлетворено, поскольку оно структурируется вокруг нехватки, которую невозможно устранить. Фантазм представляет собой не просто иллюзию, а символическую конструкцию, посредством которой субъект организует собственное желание, воображая объект, способный восстановить утраченную полноту. Ньюман полагает, что анархистский образ автономной зоны нередко выполняет именно такую функцию. Он предлагает картину примирённого социального пространства, в котором господство исчезло, тем самым скрывая фундаментальную открытость, незавершённость и конфликтность, присущие всякому политическому порядку. Следовательно, проблема заключается не в том, что автономные пространства невозможны, а в том, что на них возлагается ожидание стать окончательным воплощением освобождения. Когда автономная зона начинает мыслиться как завершённая модель альтернативного общества, она рискует воспроизвести ту же эссенциалистскую логику, которую анархизм стремится преодолеть.

Из этой критики Ньюман выводит постанархистское понимание планирования. В отличие от традиционного представления о планировании как о рациональном проектировании будущего общественного устройства, он рассматривает его как открытый процесс создания условий для эксперимента, случайности и постоянного пересмотра социальных институтов. Политические пространства понимаются не как устойчивые воплощения анархистского идеала, а как временные конфигурации социальных отношений, всегда открытые для переосмысления и борьбы.

Именно здесь постанархистский подход принципиально расходится с преобладающей левой традицией планирования. Социалистические и марксистские концепции, как правило, понимают планирование как всеобъемлющий процесс координации общества в соответствии с коллективно определёнными целями — будь то посредством централизованного государства или демократических экономических институтов. Их задача состоит в том, чтобы заменить рынок целостной системой рационального распределения ресурсов, охватывающей общество в целом.

С постанархистской точки зрения планирование не должно стремиться к овладению всей социальной сложностью или навязывать обществу единую траекторию развития. Его задача — создавать условия для децентрализованных, плюралистических и экспериментальных форм организации, легитимность которых определяется не соответствием универсальному проекту будущего, а их способностью порождать новые формы автономии, не претендуя при этом на окончательное разрешение политических антагонизмов. В этом смысле постанархистское планирование является антифундаменталистским, но не антиорганизационным: оно отказывается от поиска окончательной модели общественного устройства, сохраняя при этом практику коллективного создания и непрерывного преобразования эмансипаторных пространств.

Самое трудное в нашей работе — это не занудить вас разного рода напоминаниями и анонсами на ваших экранах.

Именно поэтому, прикрепляем для вас ссылку на замечательный live группы WAR, который слушаем прямо сейчас, и напоминаем, что «Анархию после левизны» по цене предзаказа можно приобрести ещё сегодня и завтра.

Писать нам можно сюда: @egalite_book_bot