Сегодня — годовщина убийства Анастасии Бабуровой и Станислава Маркелова.
Их убили фашисты. Не «радикалы», не «заблудшие», не «маргиналы». Фашисты — потому что считали допустимым убивать за убеждения, за профессию, за солидарность с теми, кого они объявили «врагами».

Маркелов защищал тех, кого система предпочитала не видеть. Бабурова была рядом — как журналистка, как человек, как свидетель. Их убили за отказ молчать и за отказ соглашаться.

Фашизм всегда начинается с языка ненависти и заканчивается выстрелом. Он питается равнодушием, оправданиями и попытками «всмотреться в психологию зла». Но есть насилие и есть сопротивление ему.

Память о Бабуровой и Маркелове — это не ритуал и не дата в календаре. Это вопрос: что мы делаем сегодня, чтобы фашизм снова не чувствовал себя безнаказанным? Говорим ли мы вслух, когда видим ненависть? Поддерживаем ли тех, кого преследуют? Отказываемся ли принимать насилие как «норму времени»?

Фашизм не уходит сам. Ему противостоят — словом, делом и солидарностью.
Мы находимся, к сожалению, в той точке, где уже одной памятью не отделаемся.

Будь завтра все хорошо и открыто свободной инициативе, каким мог бы быть мир постиндустриального социализма?

Александр Шубин и неутомимая команда Голоса будущего собрали ответы на часто задаваемые вопросы к этой модели перемен. (Можно спорить о деталях, но общие контуры очень даже симпатичные.)

А всем тем, кому покажется этого мало, напоминаем, что в нашем издательстве выходила книжка Александра Владленовича Ритмы истории. Путеводитель по прошлому и будущему, в которой теория постиндустриального перехода обоснована исторически, экономически и даже метафизически.

Когда все коры уже освоены, приходит время становиться информалиатом.

Редакционный бот всегда ждёт ваших заказов: @egalite_book_bot

Также книгу можно раздобыть по этим адресам

Новости одной строкой:

Саша закончила переводить Боба Блэка.

Новости одной строкой:

Саша закончила верстать книгу Боба Блэка.

Среди анархистов всегда было много художников. Но оно и не удивительно, потому что анархизм и искусство говорят на одном языке — языке свободы, эксперимента и отказа от навязанных рамок.

Среди анархистов действительно всегда было много художников. Камилль Писсарро — один из основателей импрессионизма — открыто симпатизировал анархистам и поддерживал их прессу. Гюстав Курбе считал, что художник не должен служить государству и власти, и участвовал в Парижской Коммуне. В литературе анархистские идеи звучали у Оскара Уайльда, особенно в эссе «Душа человека при социализме», где он отстаивал радикальный индивидуализм. В XX веке к анархизму тяготели дадаисты и сюрреалисты — от Тристана Тцара до Андре Бретона, для которых разрушение иерархий было художественным методом. Позже эту линию подхватили панк-культура и уличное искусство: от Crass до Бэнкси. Там, где возникает желание говорить без разрешения, почти всегда появляется и анархия.

Самое сложное и увлекательное в истории взаимоотношений людей искусства и анархизма — это устанавливать связи. Нам нравится играть в это «политическое — это межличностное», как бы сказал Джейсон Ли Байас, на практике.

Сделали афишу для панк-ансамбля «слышно!» к особенной программе «Болевой порог» (да, это в том числе оммаж на один из выпусков журнала Эгалитé).

В программе даже Марен Маре!

Подробнее узнать о концерте «Болевой порог» и приобрести билеты на 28 февраля можно тут

В последние десятилетия трансформация труда стала одной из центральных тем социальной теории, политической философии и критики капитализма. Ускоренная автоматизация, цифровизация и развитие искусственного интеллекта поставили под вопрос устойчивость трудоцентрической модели общества, в которой оплачиваемая занятость выступает главным источником социальной ценности и гражданской легитимности.

В этом контексте особое внимание привлекают два концепта — postwork и zero-work, которые нередко используются как синонимы, однако отражают принципиально различные политические, философские и практические ориентации.

Концепция postwork (посттрудовое общество) формируется преимущественно в русле левой реформаторской и социал-демократической традиции. Её ключевой тезис заключается не в отрицании труда как такового, а в критике его институциональной гипертрофии в условиях позднего капитализма. Среди наиболее значимых представителей данного направления обычно выделяют Андре Горца, Кэти Уикс, а также Ника Срничека и Алекса Уильямса. Горц рассматривал кризис полной занятости как структурное следствие автоматизации и роста производительности, указывая на необходимость перераспределения социального времени через сокращение рабочего дня. Кэти Уикс анализирует труд как нормативный режим, поддерживаемый моральной идеологией «трудовой добродетели», и предлагает такие политические требования, как безусловный базовый доход и расширение социального обеспечения. Срничек и Уильямс связывают postwork с проектом институциональной трансформации государства и рынка труда, предполагая активную роль публичной политики и технологического планирования.

Таким образом, postwork можно охарактеризовать как социал-демократическую модель, ориентированную на реформирование существующих институтов труда, а не на их демонтаж. Труд в рамках данной парадигмы сохраняется как одна из форм социальной активности, однако утрачивает статус моральной обязанности и основного механизма распределения ресурсов. Центральным здесь является проект постепенного освобождения времени посредством институциональных гарантий, а не отказ от самой структуры социального порядка.

Концепция zero-work, напротив, укоренена в анархистской и автономистской традициях и носит характер радикальной философии и практики протеста против сложившихся институций труда. Её представители — в частности Боб Блэк, а также мыслители, связанные с автономистским марксизмом и постопераизмом, включая Франко «Бифо» Берарди, — рассматривают труд не как подлежащий реформированию институт, а как форму системного принуждения, дисциплины и отчуждения. В этой перспективе труд не может быть «освобождён» или «гуманизирован», поскольку сама его институциональная логика воспроизводит властные иерархии.

Zero-work не ориентирован на государственные реформы или социальную политику. Напротив, он предполагает отказ от трудовых институций через практики саботажа, отказа от работы, неформальной экономики, коллективного ухода и радикального пересмотра производственных целей общества. Автоматизация в данном контексте мыслится не как инструмент государственной политики, а как возможность подрыва самой необходимости человеческого труда. Человеческая активность здесь понимается как свободная игра, аффективное взаимодействие и самовыражение, не опосредованное экономической рациональностью.

Таким образом, различие между postwork и zero-work заключается не только в степени радикальности, но и в политической логике: postwork представляет собой социал-демократический проект институционального смягчения трудоцентризма, тогда как zero-work — анархистскую философию и практику радикального протеста против труда как социального института. Их сопоставление позволяет выявить фундаментальное напряжение между реформой и отказом, которое продолжает структурировать современные дискуссии о будущем труда и социальной организации.