В июне вышел очередной альбом иранского блэк-проекта Akvan.
Это один человек, именующий себя Vizaresa...как и полагается, вокал и все партии инструментов (гитары, тар, ударные) записывает он в одиночку.

Альбом посвящен иранским солдатам (многие из которых были молодыми добровольцами) и всем людям, погибшим в результате восьмилетней ирано-иракской войны, а также бесчисленным курдским жертвам геноцида Аль-Анфаль.

​Al-Bara'em “Al-Bara'em” EP (2021)

Рубрика “потрясающая история, которую я пропустила”. Еще в январе вышел мини-альбом Al-Bara'em — архивные демо-записи самой первой палестинской рок-группы, про которую год назад писало издание Vice. Обнаружил ее хьюстонский меломан Самаан Ашрауи. В группе играли его отец, дяди и тети, которые почему-то никогда об этом своем опыте не рассказывали, хотя Самаан уже лет десять вел подкаст, посвященный музыке прошлого. Ашрауи слегка на них пообижался, но потом решил копнуть глубже, съездил в Палестину и выяснил, что Al-Bara'em в начале 1970-х были дико популярны на родине: собирали залы под тысячу человек и даже выступали в иерусалимском отделении YMCA в декабре 1973-го.

Группа оказалась первопроходцем во многих вещах. В ее состав наравне с мужчинами входили женщины (неслыханная вещь для местной поп/рок-музыки тех лет), она играла рок-музыку на настоящих электрогитарах с усилителями и исполняла собственные песни на арабском, а не кавер-версии хитов The Beatles и других англоязычных исполнителей, как это делали примерно все популярные ВИА тех лет. В 1976-м, когда обстановка в регионе накалилась и жизнь в условиях оккупации становилась все более сложной, участники группы эмигрировали. Отдельные попытки продолжать деятельность предпринимались до 1980-х, но со временем группа окончательно развалилась. Впрочем, некоторые записи все же сохранились. Их и удалось выпустить сейчас. Ашрауи тем временем пытается найти молодых исполнителей, чтобы сыграть те композиции Al-Bara'em, записей которых не существует, а заодно снимает о группе документальный фильм.

Al-Bara'em звучат абсолютно в духе своего времени: как арабская версия психоделик-рокеров вроде Cream, The Yardbirds или, если угодно, «Самоцветов» — с извилистыми мелодиями и довольно бесхитростными аранжировками. За исключением последней вещи, “Ishraq”, записанной в начале 1980-х — отдельное вау, как удивительно идут Al-Bara'em синтезаторы. Трек записывал Самир Ашрауи, дядя Самаана, уже в Америке. В соседней со студией комнате репетировал госпел-хор, который услышал мелодию и начал подпевать, а потом заглянул и на запись. “Ishraq” вся насквозь пронизана каким-то невероятным духоподъемным светом, и та же светлая приподнятость свойственна всем песням группы — как будто ее музыка и вправду была оружием против ненависти и войны.

◾️ Apple Music ◾️ Spotify ◾️ YouTube Music

Какая классная компиляция всякой ливанской экспериментальной свежести от локального фестиваля Beirut and Beyond!

Otagh Band “In the Oil Fields” (2021)

Театрализованный иранский арт-поп, сыгранный с запалом и удалью ранней “ДахиБрахи”, — любовь с первого звука и претендент на альбом года.

Недавно я упоминала Otagh Band в привязке к сборнику "This Is Tehran?"; на нем, и без того эклектичном, их композиция “Ondor Bondor” стояла совсем уж особняком. В ней было все свалено в кучу: звуки иранской волынки ней-анбан, хоровое разноголосье, препарированное фортепиано и настырный писк синтезаторов, странная ломающаяся мелодия. Ничего подобного я у иранцев прежде не слышала. Они любят выразительность и накал страстей, но всегда руководствуются врожденным чувством такта и умеют в умеренность. А тут как будто редактировали фотографию в инстаграме и все настройки выкрутили на максимум. Так вот, “In the Oil Fields” — весь такой же, целый альбом с музыкой повышенной резкости и яркости.

Откуда у этого всего ноги, в принципе, понятно: Otagh Band и в самом деле имеют прямое отношение к театру. Основатель группы Бамдад Афшар преподает, помимо прочего, музыку к постановкам кукольного театра (ага, как отдельную дисциплину, что само по себе удивительно). Асгар Пиран — театральный режиссер и актер. Омид Саиди, клавишные и волынка, пишет музыку к театральным постановкам. И так далее; еще есть поэт и солистка консерватории. В свободное время все они делают сайд-проект Otaghak — пишут музыку для детей и проводят для них мастер-классы. Короче, представьте “СБПЧ”, которые заигрывают не только с электроникой, но и с джазом, и с фолком, и самую малость с академической музыкой; веселые, добрые и по-хорошему шебутные люди. Только Otagh Band еще и классно поют.

Когда саксофон перебивает ней-анбан, чтобы затянуть белуджскую народную мелодию, а потом обрывается групповыми попевками на трип-хоповый бит, у меня буквально захватывает дух. Проблема “In the Oil Fields” только одна: альбому жестко не хватает визуального измерения; его хочется наблюдать вживую, на сцене. Да о чем тут говорить вообще, взгляните на их гуттаперчевых танцовщиц в клипе ниже. В общем, полный восторг.

◾️ Apple Music ◾️ Spotify ◾️ YouTube Music ◾️ Яндекс.Музыка

​dal:um “Similar and Different” (2021)

Одна моя знакомая из Сеула полыхала гневом каждый раз, когда кто-то невзначай уточнял, из Южной ли она Кореи. “Есть только одна Корея!” — фыркала она, имея в виду, что лишь ее родина суть единственно возможная “истинная” Корея. Но даже если брать чисто южнокорейскую культуру, применительно к музыке в общественном сознании все же существуют как минимум две Кореи. Одна — гигантская фабрика имени группы BTS, поставляющая всему миру такой жизненно важный ресурс как кей-поп. Вторая топит за посттрадиционную музыку и тоже вполне успешно продвигает ее на мировую сцену — Jambinai, Black String и Парк Джиха до пандемии колесили по европам, издавались на модных лейблах и чувствовали себя неплохо. Все это коллективы и музыканты, играющие на народных корейских инструментах, с сильной привязкой к традиции, но абсолютно осведомленные о том, что происходит в мире.

Дебютантки dal:um, уроженки как раз этой условной “второй” Кореи, издаются на импринте tak:til важного немецкого лейбла Glitterbeat. В прошлом году там же выходило переиздание альбома 1987 года “Flash of the Spirit” Джона Хасселла и буркинийцев Farafina. Велик соблазн пробросить мостик между хасселловскими концепциями “четвертого мира” и possible musics и двумя корейскими девушками, которые на многовековых струнных инструментах ровно эти самые “возможные музыки” и исполняют. Ха Суён играет на каягыме — удлиненной цитре; обычно у нее 12 струн, но в данном случае их вдвое больше, что сильно расширяет диапазон. Хван Хеён — на комунго, шестиструнной цитре; исполнитель обычно садится на пол, кладет одну часть инструмента к себе на колени, а вторую на пол и водит по шелковым струнам бамбуковой палочкой.

Два похожих инструмента и ничего больше — в теории звучит это аскетично и даже скучно. На практике “Similar и Different” слушаешь на одном вдохе. На протяжении всего альбома девушки аккуратно, но настойчиво выясняют пределы своих инструментов — не путем демонстрирования виртуозности (хотя играют они с каллиграфической точностью), а постоянным поиском, экспериментом. Звук, сперва кажущийся мелким и суховатым, обрастает мясом и начинает резонировать. Палочки и пальцы атакуют древесный корпус, возмещая отсутствие перкуссии с лихвой. Мелодии вырастают из пауз и недомолвок, за каждым щипком — молчаливая, но мощная эмоция. Ближе всего эта музыка к упомянутой Парк Джихе и ее проекту 숨[su:m], которая, кстати, издается все на том же tak:til. Только если Джиха делает "возможный джаз", то dal:um — скорее "возможную неоклассику". Удивительно красиво.

◾️ Apple Music ◾️ Spotify ◾️ YouTube Music ◾️ Яндекс.Музыка ◾️ Bandcamp

Два бонуса:
— выбрала для “Джазиста” 10 альбомов покойного Джона Хасселла и рассказала, почему же его все так любят, от Сэма Гендела до Oneohtrix Point Never;
— классный ликбез-проект про посттрадиционную корейскую сцену.

Arushi Jain “Under the Lilac Sky” (2021)

Трижды я собиралась словами про этот альбом — и все три раза небо вдруг становилось лиловым. Начиналась гроза, шел ливень. Приходилось бежать искать укрытие, а не думать про Аруши Джайн и ее модульные синтезаторы. В недавней беседе с Сарати Корваром она рассказывала, что альбом заговорен на просмотр красивых закатов — как те, что она наблюдала, когда училась в Сан-Франциско. Не знаю, Аруши, не знаю. Ты точно имела в виду «закаты», а не «тучи»?

Ну ладно, Джайн сама — редкой красоты природное явление. Выросла в Дели, с 11 лет обучалась классическому вокалу в престижнейшем Институте музыки и исполнительских искусств имени Рави Шанкара. Ездила на гастроли в Европу вместе с индо-австрийским детским хором. В 18 лет поступила в Стэнфорд на программиста. Кодила, кодила, кодила. Записалась на программу Центра компьютерных исследований в музыке и акустике (CCRMA). Центр в 70-е создал Джон Чоунинг, изобретатель FM-синтеза и человек, помогавший Пьеру Булезу запустить в Париже IRCAM. Открыла для себя модульные синтезаторы. Уехала на год заниматься благотворительностью в Кению и Палестину. Вернулась, устроилась senior-разработчиком в Reddit. Дальше следите за движением рук: взяла все, чему научилась, и объединила — и теперь записывает традиционную рагу методами Сюзанны Чани, Катерины Барбьери и Кейтлин Аурелии Смит.

На “Under the Lilac Sky” шесть пьес причудливо перетекают друг в друга, как те самые краски на небе в закатный час. Аруши Джайн очень экономно использует разные слои, текстуры, замедленные арпеджио, чтобы создавать озоново-свежий, насыщенный кислородом эмбиент. И когда благорастворение воздухов достигает предела, она вплетает в эту атмосферу свой голос — видимо, чтобы окончательно пригвоздить размягченных слушателей идиллией. Ты перед этим великолепием совершенно обезоружен; просто встать и уйти невозможно. Помните, Four Tet как-то записал трек «Morning Side» с ангельским сэмплом Латы Мангешкар? Аруши Джайн делает что-то похожее. В ее работах, номинально эмбиентных, тоже чувствуется техно-движок, щедро рассыпаны глитчи. И при этом по музыке расползаются умиротворение и благость, которые хочется вдыхать всей грудью.

Помню, однажды опаздывала на концерт Сюзанны Чани в Берлине. Шла пешком в сумерках через парк Тиргартен — а его в это самое время перекрывали по периметру, потому что на следующее утро начинался марафон. Со всеми крюками, бесфонарной чернотой и перелезанием забора 30-минутная дорога у меня растянулась на полтора часа. Вошла в зал, легла на пол (как и все там) и полностью растворилась. У Джайн, которая на Чани, несомненно, оглядывается, те же душеспасительные способности — как будто после полной тревог ночи приходишь куда-то, где тебе рады. Ну или как будто солнце наконец прорвалось сквозь эти чертовы лиловые тучи.

◾️ Apple Music ◾️ Spotify ◾️ YouTube Music ◾️ Яндекс.Музыка ◾️ Bandcamp

​Nene H “Ali” (2021)

Принцип “все порви, начни сначала” в действии: талантливая пианистка, поступившая в 13 лет в консерваторию, приезжает в середине 2010-х в Берлин, идет в Бергхайн и бросает академическую карьеру ради техно. Обычно такие истории — иллюстрация к мемам в духе “берлинский диджей снова просит маму заплатить за съемную квартиру”. Но у турчанки Бесте Айдын, кажется, и правда получилось начать жить мечтой. Ее быстро признали кураторы фестивалей Berlin Atonal и CTM — за мрачные лайвы, в которых сплетаются минимал-техно, дроун, нойз, эмбиент, турецкий фолк и тибетские медитативные практики. А в Бергхайн как-то раз Айдын привезла солистов национального хора Грузии “Басиани”, сорвала овации и с тех пор полюбила исследовать в своих треках еще и посттрадиционные вокальные практики.

Тем не менее дебютный альбом Айдын вышел только сейчас. За ним стоит личное потрясение: три года назад у девушки умер отец, который несмотря на всю консервативность семьи принимал любые “причуды” дочери. “Ali” — альбом-посвящение, через который Бесте-Нэнэ проживает горе от потери. Конечно, это в первую очередь тяжелая и горькая запись. Но еще и основательная работа по переосмыслению исламских церемоний и турецких традиций, связанных со смертью, в техно-реквием. На “Lament”, например, два главных действующих героя — индустриальный бит и ускользающий сэмпл народной мелодии, сыгранной на флейте; они противопоставлены друг другу, как грузная телесная оболочка и покидающая ее душа. На “Rau” колючий EBM обрамляет монотонные фразы; должно быть, так Айдын запомнила заупокойную молитву, которую произносил имам. На “Gebet” под однообразный хардкорный бит суетится исступленный женский хор — словно убитые горем соседки и профессиональные плакальщицы.

При всем том альбом “Ali” интересно слушать и без малейшего понятия о его концептуальном замысле — я так сделала самый первый раз, а потом полезла о нем читать. Вот эта невротическая потребность, знакомая всем бывавшим на рейвах людям, когда нужно очиститься от грызущей тебя связи с реальностью — через танец, через пот, через репетитивный бит, вгоняющий в апатию, — тут очень хорошо передана. Иногда и правда плакать лучше всего не где-нибудь, а на техно.

◾️ Apple Music ◾️ Spotify ◾️ YouTube Music ◾️ Bandcamp

​Hassan Wargui “Tiddukla” (2021)

Долго собиралась словами про этот альбом — но то одно, то другое, а с ним меж тем происходили интересные пиар-метаморфозы.

Чтобы было понятно, Хассан Уаргуи исполняет слегка осовремененную традиционную берберскую музыку; поет отрешенно-печальным голосом и играет — что примечательно, на банджо. Вообще, банджо среди марокканских кочевников используется довольно широко, ничего необычного тут нет, а спекуляции о том, что блюз и блюграсс на самом деле родились где-то под Западной Сахарой, не новы. В Марокко на банджо играют по-своему, последовательным перебором струн, а не ударом по ним ногтями плотно сжатых пальцев. У Уаргуи, который учился играть сам, на слух, есть и техника, и классное чувство инструмента — он его натурально заставляет то рыдать, то взбадривать всех вокруг. Еще у него милые песни, иногда заретушированные автотюном, а на “Azerf” такая заводная перкуссия, что невольно вспоминаешь лейбл DFA. И деталь, в которой чуть-чуть личной боли, без нее бербер не бербер: все песни спеты на языке амазигов, который официально признали что-то типа в 2011 году — до этого разговаривать на нем в Марокко запрещали, не то что пластинки записывать.

Альбом вышел еще в июне на Hive Mind Records, и тогда Марк Теаре, креативный директор лейбла, сильно переживал — покупали пластинку плохо, отзывов было мало, в фейсбуке у себя он писал, что не знает, правильно ли вообще сделал, что gave this one a go. Прошло время, альбом внезапно оказался в фичерах Bandcamp Daily, и через несколько дней весь тираж раскупили. А Hive Mind по этому поводу быстро составил микс с марокканским банджо — то ли чтобы разворошить старые споры о происхождении жанров, то ли просто по большой любви. Морали нет, читайте Bandcamp, поддерживайте музыкантов, верьте в истории с хорошим концом.

◾️ Apple Music ◾️ Spotify ◾️ YouTube Music ◾️ Яндекс.Музыка ◾️ Bandcamp

​Saba Alizadeh “I May Never See You Again” (2021)

Иранский исполнитель на лютне кеманче Саба Ализаде, что называется, из заряженной семьи. Его отец Хоссейн Ализаде — прославленный композитор и виртуоз тара и сетара (не путать с ситаром), ну скажем, калибра международной известности Дживана Гаспаряна или Стефана Микуса, а на родине так вообще живая легенда. Но пора бы перестать при каждом упоминании Сабы ссылаться на папу — потому что 37-летний сын давно уже представляет собой отдельную и очень весомую творческую единицу.

Ализаде, как и многие другие властители экспериментальной иранской музыки (Sote, Temp-Illusion, Сиаваш Амини) сердцем и умом лежит к академической электроакустике и дроуну — и иногда звучит, справедливо подметил Лев Ганкин, как Феннеш на фарси. Кеманча в его руках обычно служит источником звуков странных и пропущенных через хитрые эффекты. Много в этой музыке и чисто иранского. Да, Ализаде управляется с минимализмом, эмбиентом, глитчем, полевыми записями, но делает он это все на основе традиционных мелодий, которые в других руках могли бы сойти за посконно-персидские и войти в репертуар самого известного иранского кеманчиста Кейхана Кальхора. Так было на дебюте “Scattered Memories” (2019), так повторяется и на “I May Never See You Again” — на мой взгляд, даже с еще большим успехом.

Взять, например, “Only Hopes Breaks the Dark Waves”: все утопает в реверберации, бас перегружен, атмосфера какого-нибудь витч-хауса, и эту темную материю взрезает короткий струнный пассаж — кеманча прорастает на волю и заполняет собой все пространство. Дальше, в “Touch”, где вступает немецкий авангардный поэт Андреас Шпехтль, дело вообще принимает оборот Кристоферсона-Бэланса времен “Musick to Play in the Dark”. Это лучшая вещь на альбоме, у кеманчи тут настолько выстраданный звук, что я не знаю чем еще можно тронуть сердце, если такое не проймет. Моя единственная трудность с Сабой Ализаде сводится к тому, что эта музыка требует уважения и времени; сходу в нее въехать не получится, фоном слушать — тоже.

◾️ Apple Music ◾️ Spotify ◾️ YouTube Music ◾️ Яндекс.Музыка◾️ Bandcamp

​Altın Gün “Âlem” (2021)

Есть у меня любимая поговорка на турецком, очень красивая фонетически, — üzüm üzüme baka baka kararır, “виноградинка на виноградинку глядя чернеет”. Ближайший смысловой аналог на русском, наверное, “с кем поведешься, от того и наберешься”. Главные ретрансляторы анатолийского фолка Altın Gün повелись с диско и синти-попом и, похоже, так увлеклись этим соседством, что выпускают уже второй за полгода альбом в духе 1980-х. Формально делается это ради благотворительности; вся прибыль от продажи отправляется природоохранной организации EarthToday. Вместе с тем “Âlem” отчаянно смахивает на подборку невошедшего в изданный в конце зимы “Yol”, так что не удивлюсь, что это изящный способ пустить ауттейки и бисайды в переработку на доброе дело.

На “Âlem”, по большому счету, используются все те же формулы, что и на “Yol". Материал — преимущественно каверы на эстрадные и фолковые песни, перепрошитые под танцплощадки, в аранжировках — ретрогрув и упор на синтезаторные партии. Есть и кое-что новенькое: в лучшие моменты Altın Gün звучат собраннее и жестче, чем раньше, и довольно неожиданно приобретают интонации минимал-вейва и постпанка. Слышно это уже на открывающей “Yali Yali”, винтажной нетленке Неше Карабёджек, которую несколько лет назад отряхнул от нафталина Тодд Терье, а теперь вот взяли поносить и голландские турки. В том же ключе развиваются главный хит альбома “Badi Sabah Olmadan” и “Üzüm Üzüme Baka Baka” с психоделическими серф-гитарами и битом в духе Dollkraut. Вообще, есть ощущение, что Altın Gün сели в какую-то машину времени, умеющую передвигаться только в одном направлении, и медленно в ней едут — из 1960-х в 1980-е и далее. Что будет дальше, вопрос. Ставлю на анатолийский гранж. Или джангл.

◾️ Bandcamp

​Various Artists “Afghanistan: Music during the Civil War (1979–2001)” (2015)

В 2015-м лейбл Smithsonian Folkways Recordings, который по заказу ЮНЕСКО занимается сохранением фольклорных традиций по всему миру, издал альбом афганской музыки, записанной за 22 года — с введения советских войск в 1979-м до падения Исламского Эмирата Афганистана в 2001-м. В истории афганской музыки этот период называют “темным веком” — в противоположность "золотому", плюс-минус совпавшему по времени с правлением короля Мухаммеда Захир-шаха. При шахе музыка была престижной профессией: исполнители играли и пели концерты на свадьбах, по праздникам и просто так в чайных домах, служивших главными сценами. Хорошо получали, собирали оркестры, годами передавали традиции от мастеров-устадов к ученикам. Когда в стране развернулась гражданская война, людям стало не до музыки, — а та, что просачивалась в эфир, подвергалась цензуре, в том числе со стороны компартии СССР. Большинство профессиональных исполнителей эмигрировали, пытаясь найти заработок за пределами родины. А те, кто остался, нищали, голодали, умирали.

В 1990-е стало только хуже. Когда к власти пришли талибы, музыка официально перестала существовать. Телевидение замолкло, знаменитое Радио Афганистан транслировало песнопения талибов — голос без аккомпанемента музыкой не считался и шариату соответствовал. Министерство культуры распустили. Неповиновавшихся музыкантов бросали в тюрьмы. Перкуссионист Устад Маланг Нежраби (услышать его можно на первом треке сборника “Dar khâna dar âyi ki magar zud barâyi “), когда-то выигрывал международные конкурсы — привозил кубки и награды из Ирана, Пакистана, ГДР, даже Северной Кореи. Он пытался оставаться в Кабуле до последнего, но в 1992-м все же бросил все свои пожитки и побежал на север, в Мазари-шариф, куда талибы не добрались. Вовремя — сразу после этого в его дом в Кабуле попала боевая ракета. Но и в лагере для беженцев ему не было покоя. В 1998-м, когда талибы пришли в город, он по неосторожности сыграл на чьем-то частном «квартирнике». Кто-то из гостей сдал его, Маланга арестовали и приговорили к казни. Ему чудом удалось бежать в Страсбург, где он умер через два года. А кубки, награды и семейный фотоархив талибы сожгли.

Певец Хасан Бесмил (трек номер три, “Ay taza bahâr” — “Ах, новая весна!”) как-то умудрился дожить до наших дней. В 2014-м на афганском «Первом канале» он пел песню, в которой умолял президента Хамида Карзая подписать двустороннее соглашение по безопасности с американцами — о невыводе войск. Тот этого, кстати, так и не сделал, пришлось ждать смены правительства.

Историй о людях, мелькающих на этом сборнике, можно набрать множество. Но давайте просто бегло сравним две пластинки: сухой, аскетичный, страдающий, несломленный фолк в “Music during the Civil War” и композиционно богатый, сложный, нарядный “Teahouse Music of Afghanistan” (вышел в 1977-м) — где, страшно подумать, даже женщины поют. Музыку, записанную на них, разделяют всего два года.

◾️ Apple Music ◾️ Spotify

​В ближайшую субботу, 21 августа, в московском клубе «Клуб» — «Лукум лауде», большой ивент про ближневосточную музыку, который делают замечательные люди. Всем, кто не поедет на Signal или на дачу, горячо рекомендую. В программе — паблик-токи («Суфийские мотивы в творчестве Меладзе» — неплохой такой претендент на победу), концерт-лекция ансамбля классической восточной музыки CONCENTUS NOSTER, турнир по длинным нардам, ну и танцы-танцы-танцы.

Подробности тут, вход бесплатный, старт в 16.00

​Mehmet Ali Sanlıkol “An Elegant Ritual” (2021)

Джазовый пианист и композитор Мехмет Али Санлыкол родился в Стамбуле в семье прогрессивных взглядов. Дело было до военного переворота 1980-го года, тогда прозападный образ мыслей в стране еще не порицался. Потому мама, академическая пианистка, с трех лет пичкала ребенка Шопеном и Бетховеном, а доктор-папа старался заработать столько, чтобы сыну хватило на образование за пределами Турции. Подростком Мехмет играл прог-рок в школьной группе в Бурсе, а к девятнадцати годам получил стипендию Бёркли и действительно отправился в США учиться джазовому фортепиано. Как это часто бывает, родительская забота вышла боком. Пожив в Америке несколько лет и защитив докторскую, Санлыкол вдруг почувствовал, что толком не знает корней, не может найти свой язык и почерк — и отправился обратно в Турцию постигать национальную музыку родины. Все, что Санлыкол изучал, он тут же пускал в оборот. Причем и в джаз, и в академическую музыку: в 2000-е он написал несколько кантат для хора с оркестром, оперу, пьесы для камерных ансамблей и больших составов, и это не считая джазовых вещей для биг-бэндов.

Жил он при этом в Массачусетсе; материал на волне общественного внимания к традиционной музыке был выигрышным; конкурентов почти не наблюдалось. Отсюда понятный карьерный рост, коллабы со звездами уровня Боба Брукмайера и Эсперансы Сполдинг и даже номинация на Грэмми. Но только в последние годы Санлыкол решил сосредоточиться на сольном творчестве и стал записываться в лаконичном формате джазового трио, где внимания лидеру достается больше. “An Elegant Ritual” сразу ходит с козырей: еще в пресс-релизе музыкант указывает, что эта музыка — вариация одновременно на тему знаменитого танца дервишей и “Love Supreme” Джона Колтрейна. В компанию Санлыкол позвал перкуссиониста с яванским гамеланом и бендиром (здоровущим суфийским барабаном), а сам, помимо фортепиано, играет на флейте най и поет. То есть знакомый формат “фортепиано-контрабас-ударные” тут настолько овосточен и звучит так необычно, что порождает легкий когнитивный диссонанс.

Надо сказать, что играет и пишет музыку Санлыкол громко, в лоб, не стесняясь мешать краски погуще. Гармонии и мелодические ходы тут несложные, берет сердца он скорее экспрессией. А на пике этой самой экспрессии начинает еще и напевать в унисон с фортепианной линией — тоже громко и напористо, представьте уровень назойливости вокализов Кита Джарретта и умножьте стократ. И это ровно та нечастая ситуация, когда ты не понимаешь, какой эффект на тебя оказывает музыка — то ли хочется выключить, то ли рукоплескать. Да, это туповатый постбоп с густым национальным флером, да, на обложке дурацкие усики и рассчитанная на любителей «экзотики» арабская вязь. Но, черт возьми, как же это все бойко придумано и сыграно!

◾️ Apple Music ◾️ Spotify ◾️ YouTube Music ◾️ Яндекс.Музыка◾️ Bandcamp

​Baligh Hamdi “Instrumental Modal Pop of 1970’s Egypt” (2021)

Вот реально классная штука: антология инструментальной музыки Балиха Хамди, главного сонграйтера египетской эстрады 1960-х-1970-х — а тогда, как мы знаем, круче египетской эстрады была разве что ливанская. Хамди поставлял песни Умм Кульсум и Абделю Халиму Хафезу, поп-звездам планетарного масштаба. Да и сам не вылезал из светских хроник по причине некоторой эээээ богемности характера. Ходят байки, например, о том, что Хамди в день свадьбы с актрисой и певицей Вардой напрочь забыл о том, что женится, и на церемонию не явился.

Такой слегка рок-н-ролльный образ жизни по крайней мере объясняет метаморфозы, которые Хамди спровоцировал в египетской поп-музыке. Видимо, вдохновляясь Эндрю Ллойдом Уэббером и Джеффом Линном, он добавил ей электричества (в буквальном смысле, легитимизировав электрогитару и электроорган), осовременил аранжировки, ввел в моду пышную скрипичную секцию и психоделический грув. И при всем том до костного мозга оставался верен арабскому мелосу, искренне его ценил, холил и лелеял.

На сборнике, выпущенном лейблом Sublime Frequencies, всю эту красотищу можно расслушать максимально близко. Я не знаю, у кого еще из арабских композиторов той поры есть подобный драйв и такая калейдоскопичность образов. Музыка тут несется на всех парах по направлению куда-то к фанку и хип-хопу, припадая на слабую долю (“The Wanderer”). Расцветает итальянским кинематографическим шиком (“Mawal”, “Chaka Chico”). А то в ней и вовсе открывается портал в индийскую вселенную тотального транса и просветления (“Ennai”, “Gazairia”). Как настолько разную и безусловно талантливую музыку умудрился сочинить один-единственный человек, уму непостижимо. То, что имя этого человека миру менее известно, чем, скажем, имя Эннио Морриконе, — чудовищная несправедливость.

◾️ Bandcamp

​Bu Kolthoum “Talib.” (2021)

Бисмиллях-рэп, который трудновато идет без знания арабского, хотя автору явно есть что рассказать. В 2011-м Бу Кольсум бежал из сирийского города Дараа — того самого, где власти пытали мальчишек-граффитчиков за лозунги против режима Асада, что вылилось в полномасштабную и кровопролитную гражданскую войну. Нашел пристанище в Амстердаме, лечился от ПТСР (“индерал”; побочные действия — тошнота, зуд, депрессия, а также синдром Рейно, при котором пальцы, нос и мочки ушей меняют цвет на ярко-оранжевый или темно-фиолетовый), начал писать музыку ради терапии. Привлек внимание критиков, подписался на мейджор Warner. И, видимо, что-то не поделил с проклятыми империалистами, потому что альбом “Talib.” Кольсум записал и издал самостоятельно. Тем не менее за 10 дней с официального релиза — больше полмиллиона прослушиваний на одном только Spotify; а надо учитывать, что арабский рэп и поп-музыку слушают в основном на стриминг-платформе Anghami.

С точки зрения музыки здесь мало выдающегося. Простые биты в духе старой школы с обилием клавишных и фанковым грувом, умеренное заигрывание с автотьюном, очень дозированное, в микрограммах, использование арабской мелодики, местами натурально какой-то расслабленный филадельфийский саунд. При этом вполне понятно, почему Бу популярен: у него очень теплая, задушевная манера читки, ему легко сопереживать, даже не всегда понимая слова, а схватывая эмоцию на уровне фонетики. На “Talib.”, кстати, задача облегчается: рэпер то и дело переходит с арабского на английский и обратно, причем в пределах одной и той же строки. Послушать альбом стоит хотя бы из-за этого увлекательного лингвистического жонглирования.

◾️ Apple Music ◾️ Spotify ◾️ YouTube Music ◾️ Яндекс.Музыка◾️ Bandcamp

​Саша Аношин недавно высказывался про пианиста Мехмета Али Санлыкола — а точнее, про то, как бывает, когда музыкант приторговывает своими культурными корнями и обставляет это как некое “обретение национальной идентичности”. Напомню сюжет. Турок Санлыкол вырос в прогрессивной прозападной семье, где Барышу Манчо предпочитали Бетховена. В 19 лет поступил в знаменитый музыкальный колледж Беркли в Массачусетсе. Стал профессионалом высшего разряда. А потом понял, что таких же как он профессионалов в Америке пруд пруди; чтобы отличиться, надо делать из себя уникальное торговое предложение. Вот тут Санлыкол и решил разыграть этническую карту. “Самый турецкий среди американских композиторов/джазменов”. Отсюда — поездки в Турцию, записи с Окаем Темизом, усики и дервиши на последнем альбоме. И не то чтобы это плохо, нет. Грамотный маркетинг плюс действительно крутые исполнительские скиллы — все работает, браво. Но осадочек на уровне ощущения “мне что-то втюхивают” остается.

А вот похожая история, но послевкусие совсем другое. Есть такой мультиинструменталист Ариф Мирбаги. Родился и вырос он в Торонто, а сейчас живет в Тегеране. Когда-то он играл прог-рок и метал, а потом съездил на три месяца к родственникам в Иран, купил в местном магазинчике нотные сборники фолковой музыки и вернулся домой. В Канаде со своим другом саксофонистом Брюсом Макинноном он собрал группу Zuze — целый оркестр, который играл фолковые и эстрадные иранские песни в джазовой обработке. Получалось забавно, с заходом в джаз-рок, кабаре и ска. Мирбаги продолжал ездить в Тегеран, завел роман с местной художницей и перебрался в страну насовсем. Музыканты из Zuze теперь выступают без него. И хотя вся иранская кровь из коллектива утекла, экс-коллеги Мирбаги продолжают играть тот же материал, песни персов и курдов, — не потому что привыкли, а потому что искренне эту музыку полюбили. Сам же Мирбаги вовсю развивает проект Qame Feraq. Почти каждый месяц он записывается с тегеранскими музыкантами в домашней атмосфере, среди ковров и гранатовых деревьев. Играет на басу, клавишных, рабабе легкий кинематографичный фьюжн, ничем не уступающий Eishan Ensemble, и постоянно привлекает новые имена, чтобы рассказать миру о как можно большем количестве джазовых музыкантов из Ирана. Вот, например, последний релиз с его участием "Nostalgie, Vol. 1"— симпатичнейший джаз-фолк с выпуклой басовой линией и уклоном в ретропсиходелию.

Вроде та же цель мультикультурного мостика, что и у Санлыкола. Но и в мотивах, и в поступках, и в музыке куда больше искренности, правда?

“Моя идентичность — вещь подвижная, а не статичная. Когда я среди иранских друзей, я становлюсь канадцем, в Канаде же меня считают за иранца. Помню, как тренер в хоккейной команде в школе вечно издевался над моей фамилией, сложной и длинной. Так что я оставил все попытки слиться с какой-то одной этнической группой, это невозможно. Но сейчас, живя в Тегеране, я четко ощущаю свои привилегии. Я могу в любой момент уехать отсюда, если захочу. У меня есть деньги и банковский счет как в Иране, так и за его пределами. Я говорю по-английски, это огромное преимущество. Так что было бы нечестно мне называть себя иранцем — я не прожил в этой стране всю жизнь, я не столкнулся со многими сложностями, которые люди испытывают на бытовом уровне здесь каждый день. [...]Если угодно, я вижу себя как посла между двумя культурами: я рассказываю миру об иранских музыкантах, а им — о западной музыке. Я уверен, что в списке джазовых стандартов и великих эстрадных шлягеров могут и должны быть иранские народные песни, курдские песни. Как они попадают в репертуар, как становятся джазовыми стандартами? Да просто их повторяют разные музыканты снова и снова. Значит, можно их «запустить» в обращение”.

​The Various Artists “Wounds of Love: Khmer Oldies, Vol. 1” (2021)

Не очень люблю всякие компиляции — обычно это такой способ быстро и сравнительно легко срубить бабла. В журнале The Wire недавно публиковали колонку-расследование про сборники, которые создаются ровно с целью собрать денег на какую-нибудь благотворительную штуку — типа помощи жителям сектора Газа, жертвам ковида и т. д. Они, особенно с началом пандемии, стали издаваться пачками. Так вот, их выпуском и распределением финансов как правило занимаются странные и абсолютно непрозрачные фонды. Денежный путь невозможно отследить, кому деньги уходят в итоге и какова там себестоимость издания этих сборников, непонятно.

Есть, конечно, исключения. Иногда за дело берутся энтузиасты, собирают толковый материал, дают музыкантам — новым или хорошо забытым старым — путевку в жизнь. Это, например, релизы обожаемых всеми крейтдиггеров Habibi Funk или изумительные антологии лейбла Unexplained Sounds. А есть просто важные сборники, которые помогают заполнить лакуны или восстановить в памяти какой-то культурный музыкальный пласт. Сегодня как раз про такой. На лондонском лейбле Death Is Not The End вышла подборка ранней поп-музыки и рок-н-ролла Камбоджи 1950-х — начала 1960-х годов.

Камбоджийский рок — штука довольно известная (посмотрите документалку Don’t Think I’ve Forgotten) и совершенно фантастическая по звучанию. Этот дикий сплав серф- и гаражного рока, сайкобилли, традиционной камбоджийской музыки мохори, под которую танцевали танцы ромвонг и ромкбах, лаосской песни мор лам, и все это с прямыми заимствованиями из популярных западных музыкантов в диапазоне от Чайковского до The Kinks. Его расцвет пришелся на период с 1962 года, когда Чум Кем взорвал эфир местных радиостанций кавером на “The Twist” Чабби Чекера, до 1975-го, когда красные кхмеры взяли Пномпень и положили конец и музыке, и музыкантам. Но на сборнике, о котором сегодня идет речь, говорится об отрезке чуть раньше — с 1953-го, когда Камбоджа получила независимость от Франции, до начала 1960-х. Он отвечает на простой вопрос: что было до золотого века камбоджийского рока? Какая музыка подготовила для него почву?

Смотрим на список исполнителей: Сын Сисамут, Руох Серейсоттхеа, Чхуон Малай, Сос Мат, Им Сонг Cоеум — первые лица камбоджийской эстрады, от признанного «короля» (Сын) до блистательной Руох, считавшейся одной из самых красивых женщин страны. Стилистически они исполняют материал, впитавший много французского, от шансона до йе-йе, латиноамериканского, ду-вопа, раннего рок-н-ролла. Самый типичный номер тут — томные любовные баллады, сыгранные частично на западных, частично на национальных инструментах, с вокальными глиссандо, свойственными Юго-Восточной Азии. Это то самое недостающее звено между традиционной музыкой кхмеров и полуподпольными группами с электрическим звучанием, из которых позже родится камбоджийский рок. Ну и просто очень душевная и эмоциональная музыка. Красные кхмеры замучили и убили потом почти всех исполнителей отсюда; Им Сонг чуть не дожил, умерев от рака в 29 лет, Чхуон Малай бежала в США. Послушайте их голоса.

◾️ Bandcamp

​Jrpjej “Taboo: Songs of Love and Death” (2021)

На лейбле Ored Recordings выходит второй альбом адыгской группы “Джэрпэджэж” — и это во всех отношениях важная вещь. Год назад в их дебюте считывалось незамутненное счастье любителей-энтузиастов, с восторгом начавших раскапывать фолковую музыку своего региона. К музыке этой Jrpjej относились с бережностью, но уверенно отряхивали ее от пыли — и применяли оптику не «переосмысления», а совместной притирки. Мол, как будет звучать та или иная черкесская песня, если не восстанавливать ее, а сыграть так, как умеем и хотим — смычком на гитаре (вот тут основатель группы Тимур Кодзоков ровно это и делает), с дроуном, выпяченной репититивностью, усиленной полифонией. Второй альбом эту линию не только продолжает, но выводит на радикально новый уровень.

На “Taboo” действительно, как и обещает название, поднимаются щепетильные темы и используются музыкальные приемы, которые в традиционных консервативных сообществах немедленно подверглись бы запрету. Прежде всего, это, как ни странно, предельно феминистический альбом. Из квартета Jrpjej превратились в трио — и новым третьим участником стала вокалистка Дайана Кулова. Вместе с ее партиями пришли перемены в тематику песен: помимо военных былин, праздничных и чисто прикладных песен, сопровождавших черкесов в быту и досуге, теперь здесь поют о событиях с хэштегом me too. Да, можно не знать языка и не понимать, что в заглавной “Тэбу”, например, рассказ ведется от девушки, подвергшейся групповому насилию, причем в числе обидчиков оказался близкий героине семейный человек. Но что-то в намеренно отстраненной, усталой, повествовательной вокальной манере Куловой выдает, что героиня тут занимается проработкой глубокой травмы. За счет повторения, воссоздания в памяти событий снова и снова, как на приеме у психотерапевта, за отрицанием, гневом, торгом и депрессией непременно приходит принятие. Именно номера с упором на вокал Дайаны — стартовая “Iэзэр къэкIуамэ умышын”, упомянутая уже “Тэбу, “Жан къыдэнэжам и уэрэд” и особенно “Абихъан Иорэд”, где красавице приходится выйти замуж за нелюбимого, чтобы спасти честь семьи, — пронимают на альбоме сильнее всего. Кто бы знал, что скупым песням суровых черкесов так пойдет драматичный женский вокал!

Сам факт того, что Дайана Кулова — полноправная участница группы, говорит достаточно о том, насколько изменилось восприятие и положение женщин на Русском Кавказе в последние годы. От друзей и из форумов я узнала, что сейчас в том же Нальчике в целом нормально относятся и к межнациональным бракам, и к получению женщинами образования. Хотя еще пару поколений назад эти вещи могли вызвать огромное сопротивление со стороны семьи (расскажите больше подробностей мне в личку, если готовы и есть что сказать). А учитывая, что материал группа набрала в основном в этнографических экспедициях, у первоисточника, можно сделать вывод о том, что женщины перестают оказываться с абьюзом наедине — и хотя бы проговаривают свою боль через песни.

“Taboo” сильно отличается от “Qorror” и по звуку. Несмотря на то, что Булат Халилов, рулевой Ored Recordings, указывает в источниках вдохновения индонезийцев Senyawa и релизы российского метал-лейбла Horribleroom, в музыке стало ощутимо меньше дроуна и тяжести. На “Taboo” часто звучат почти кельтские фолковые мотивы; тут появляются аккордеон, волынка, флейта, гораздо больше внимания стали уделять мелодическим орнаментам, искуснее пользоваться нюансами звучания тех или иных инструментов. В результате в музыке стало больше света и воздуха, в ней совсем нет ни нафталиновой отдушки “героического эпоса”, ни скучной педантичности виртуозных реставраторов прошлого. Это действительно очень живая, подвижная и новая старая музыка. На наших глазах небольшая группа Jrpjej берет традиции своего народа и аккуратно, но уверенно развивает их в какую-то увлекательную плоскость, причем говорит с нами на современном же музыкальном языке — ярком, эрудированном, который хочется слушать и который абсолютно доступен любому слушателю. Очень, очень круто.

◾️ Bandcamp

​Islandman “Godless Ceremony” (2021)

Турецкое трио Islandman — недостающее звено между альт-рокерами BaBa ZuLa и хаус-мейкером Мехметом Асланом. Оно сочиняет солнечный и психоделичный анатолийский балеарик, периодически уходящий в кругосветку по всей этнической музыке сразу. В одном треке может всплыть варган или монгольское горловое пение, а в другом — ритмы Амазонии, в третьем — яванский гамелан; все это бодро уложено в формат 4/4 и подготовлено для танцполов. Приятно, весело, не раздражает.

Islandman легко принять за фоновую музыку и недооценить. На стримингах это трио вечно прописывается в сомнительных плейлистах для медитаций, раскрытия чакр или накурки. И это правда: для музыкантов, прибегающих к формуле “этника под прямую бочку”, наверное, существует свой особый круг ада, и в него стоит очередь. Но на самом деле Islandman к просветленным коммерсантам от музыки не имеет никакого отношения, что по новому третьему альбому “Godless Ceremony” как раз очень хорошо понятно. Основатель группы Толга Бёйюн не занимается экзотизацией (ну разве что чуточку), а скорее ставит своей целью показать всю вереницу традиционных культур. Обычно он привлекает тех, кто может передать аутентичный дух местной музыки в полном соответствии с традициями этого конкретного региона — а потом придает треку понятную глобалистскую форму танцевального бэнгера.

В этот раз, например, Бёйюн оживил старенькую песню туарегской группы Tamikrest “Tarhamanine Assinegh”, наложив на нее партии космически-сияющих синтезаторов. В “Aku Membawa” он сам поет на балийском, а в центральной линии индонезийские мотивы смешиваются с чисто турецкими. Есть тут и созерцательные вещи, сыгранные на монгольских и тибетских флейтах, — те самые претенденты в “целительные” плейлисты. Но главный номер — знаменитая турецкая народная “Kara Toprak”, которую прославил слепой песнопевец Ашик Вейсель. Пронзительная песня про черную землю исполняется, конечно, без того исступления, на которую способен пианист Фазыл Сай, но все равно щедро отсыпает психоделического транса и гитарного соло Якоба Гуревича.

◾️ Apple Music ◾️ Spotify ◾️ YouTube Music ◾️ Яндекс.Музыка◾️ Bandcamp

Siavash Amini «A Trail of Laughters» (2021)

Тактильная электроакустика с почти осязаемой текстурой; еще не белый шум, но уже не комфортный эмбиент. Иранец Сиаваш Амини давно разрабатывает полюбившееся направление и исправно выпускает по одному-двум альбомам в год. Какие-то лучше, какие-то хуже. Я проверяю обычно так: включаю музыку и отключаю мозг. Если через некоторое время обнаруживаю, что остекленевшим взглядом пялюсь в одну точку, пока внутри разворачивается хтонический ужас, то альбом хороший. Этот — из таких.

Тема “A Trail of Laughters” — сны, которые Амини тоже видит уже давно: в них он идет по лабиринту, пролегающему через болота и ямы. Музыка это тревожное состояние хорошо передает. Вязкие, зыбкие звуки тут медленно переползают один в другой, щекочущие слух шумы и помехи используются в микроскопических дозах, но из них выжимают все возможное. Амини свойственно подолгу залипать на одном и том же звуке или их сочетании, как будто созерцая красоту колебаний звуковой волны. Здесь он обильно соединяет естественное и искусственное: когда в “Kaftâr-Khal” металлический дроун колокола накладывается на птичий щебет, кажется, что по сути вещи эти одной природы.

Эта музыка как самшитовый куст — растет медленно, требует внимания, зато обладает пластичностью и принимает любую форму, которую ей нафантазирует слушатель. Жаль, что обычно ее используют в чисто прикладных целях: озвучивать экспозиции в галереях современного искусства и пополнять расписание Berlin Atonal.

◾️ Apple Music ◾️ Spotify ◾️ YouTube Music ◾️ Яндекс.Музыка◾️ Bandcamp