я держу удар, и спину держу, и держу темноту внутри.
на снегу загораются алые снегири.
это просто февраль, и луна в отражении льда дрожит.
это просто февраль и нужно его пережить.

да, спасенье в трюизмах, простых установках – как костыли
подпирают тебя, пока падают феврали
на печального человека, бредущего в темноте.
слишком много тяжести на хребте.

елки-палки, вокруг всё елки да темный лес.
кошка плакала, кошка сдохла и хвост облез,
кто промолвит первый «я устал тащить этот вес» -
тот и съест.

я Ксения, а значит я Андрей
могилы нет и нет тебя в могиле
живи, ходи под солнцем и старей
нет смерти, нет ее червей и гнили

я буду ты, я буду человек
дитя Господне, розовые щеки
и этот грязный петербургский снег
и свет вечерний от небес высоких

я Ксения, Андрей, ворон сумбур
и смерти нет, и не было могилы
и я иду, иду сквозь Петербург
по Ленинграду, Господи помилуй

Эти люди на передовой, эти чумазые мужчины в пиксельном камуфляже — как же они отзывчивы к любому слову «с большой Земли».

Я приезжаю сюда в двух ипостасях.
Как поэт и как журналист.

И если ипостась журналиста мне привычна: беседовать с бойцами, записывать их истории, снимать портреты — то ипостась поэта меня откровенно смущает. Посудите сами: люди сидят в окопах, а тут я. Московская поэтесса со своими сложноорганизованными стихами про их войну. Они могли бы отдохнуть, а будут слушать мои стихи? Ну нет.

Но у меня вышел сборник стихов про эту войну в издательстве «СТиХИ», маленький тоненький сборник рифмованных текстов о донбасской войне. И в двух луганских батальонах меня попросили почитать стихи.
Нигде, ни в московских, ни в питерских залах, я не видела такой благодарности. Таких отзывчивых слушателей.
(Сейчас начну говорить банальности про внимательные глаза: когда тебя переполняет удивление и восторг, очень сложно удержаться от банальностей).

Понимаете: вот у них окопы. Снег лежит. В блиндажах печка-буржуйка. Они слушают мои стихи и говорят: «спасибо». Поодиночке. Задумчиво. Мои дурацкие стихи им нужны, потому что им важна любая поддержка с большой земли.
Просят подписать книги, и нет для меня признания больше.

Лейтенант, водивший канонерки
Под огнем неприятельских батарей,
Целую ночь над южным морем
Читал мне на память мои стихи.

Николай Гумилев. 1921 г.

В гетских далеких снегах, под знаменем Марса, суровый
Ревностно центурион книгу читает мою.

Марк Валерий Марциал. I в.

Это самые важные из моих книг — те, что останутся у бойцов. Они важнее, чем те, которые лягут на стол к литературным критикам, потому что, возможно, так эти книги действительно смогут что-то изменить.

Этим людям очень нужно, чтобы им говорили: Москва с ними.

И я говорю.
Я говорю: в Москве все понимают, что если бы не вы — мы бы не жили спокойно, кольцо «цветных революций» полыхало бы вокруг России.
Я говорю: все понимают, что Донбасс стянул на себя всю антироссийскую напряженность.
Я говорю: все понимают, что это вы даете возможность москвичам беспокоиться исключительно о таких вещах как масочный режим, переименование автобусов и удаленка.
Я говорю: видите, вот издательство специально для вас передало эти книги.
Я говорю: я приеду, я еще приеду.

Я действительно приеду, и потом приеду снова. Один из офицеров спрашивает меня, почему я приезжаю сюда раз за разом; подумав, я отвечаю, что любой думающий человек, конечно, не может не сочувствовать Донбассу в украинском конфликте. Я могу только писать. Я мало что могу сделать.

Самое большое признание для меня — мои книги, оставшиеся в окопах Донбасса.

Фотографии тут

сколько лет я иду по дорогам горьким,
как усталая лошадь, в поту и мыле.
в детстве я получала только пятерки,
чтобы меня любили.

потом я выросла и носила колготки в сетку,
кожаные мини-шорты, даже в холод,
и это было все для того же, детка,
что еще делать тому, кто молод

и обладает дырой, дырищей
прямо посреди нутра, смертностью воплощенной,
и потому неизбежно ищущий, нищий,
изыди, оглашенный.

нет у меня языка, губы мои немые,
никого я звать не умею,
но нечто светится мне впервые,
словно звезда пигмею.

словно однажды не надо будет отметки,
в дневнике, и колготки в сетку,
а только лес весенний, хрупкие ветки,
и суп на плите, и кошка-трехцветка.

Сегодня в 19:00 по Мск в моей группе ВК пройдет благотворительный эфир. Все донаты будут направлены на медикаменты на Донбасс (через фонд КЦПН), потому что я хочу, чтобы - если начнется - умерло как можно меньше хороших людей. Буду читать стихи, отвечать на ваши вопросы - приходите, в общем. Тематика в связи с вышеозначенным - военная лирика.

Смотреть здесь.

Преимущественно не радость, но злость и боль его,
в эту зиму, больше похожую на весну,
она осталась в нем осколком зеркала тролльего
и уехала на войну.

Не женщина была, но бесплодная бессмысленная смоковница,
не красавица, не жена, не мать.
Он отдал ее книги своей любовнице
и постарался не вспоминать.

Едет-едет поезд мимо березовой рощицы,
мимо замерзших болот, мимо бескрайних лет.
Как это будет, когда все кончится?
Темнота - или боль, а потом негасимый свет?

Сохрани, говорю, сохрани, говорю, сохрани.
Это ходит над степью война, окаянные дни,
Металлический гром, и металлом - кровища во рту,
Снайпера с терриконов глядят в черноту.

Сохрани, говорю, это люди мои, не гони,
Они пили со мною и пели со мною они.
Над Донецком прозрачное небо и скоро весна.
Лейтенант в блиндаже третью ночь без сна.

О, помилуй его - круглолицего, рыжего, да,
И жену молодую его на сносях не отдай,
И цветочницу-бабку, что пролески держит в руках -
Ничего, что стреляют, привычный страх.

У меня один - на Острой могиле, второй же на
Донецком море, тут у кладбищ красивые имена.
Потому когда я пишу, сбивается ритм,
Потому иногда не я, а кто-то из них говорит.

Скоро будет весна, будут розы цвести, цвести,
Подновлю оградку: война восемь лет в пути,
Узнает меня пьяный сторож, большой живот.
Ты помилуй, Господи, и его.

Если бы две недели назад
случайный осколок прилетел в мою рыжую голову
в поселке шахты Трудовская (ДНР)
или на позициях ЛНР под Славяносербском,
моя этическая позиция
осталась бы безукоризненной.

Быть на стороне слабого -
так нас учили буквари,
так нас учили мама и папа
и вся великая русская литература.

Семь лет я была с теми, кого бомбили,
семь лет я воевала за них с целым миром
и особенно с собственными штабными.
Как же мне не остаться с ними?

Я родилась и выросла в Харькове,
я не разговариваю с собственным братом с 2014 года.
Я даже родителей прошу не упоминать его в разговорах.
Мой брат — нацист.
Я — с теми, кого бомбили.

Так вот будет: я приеду с походным рюкзаком на плечах,
пройду по двору, где семь лет не была,
где не надеялась уже побывать при жизни,
сяду на лавочку перед окнами,
из которых будет пахнуть жареной картошкой,
и сердце мое станет огромным и жарким.
И разорвется.

На границе с зоной боевых действий,
рядом с танками самими могучими в мире,
я сижу на съемной квартире,
я считаю: «раз — и, два — и, три — и, четыре»,
песня лейся да знамя взвейся.

Я думаю про девочку, инвалида из Киева,
она написала: «ты мне сегодня снилась,
я жду тебя в гости».
Я помню, как льется кровь, отрываются ноги, ломаются кости,
эта память мне все нутро выела.

Я видела это под Луганском и под Донецком в степи рыжей.
Я думаю: «выживите».

Я молюсь за русского офицера,
за украинского призывника.
Эта хрупкая моя вера
никого не спасла пока.

Я сижу, прижавшись спиной к батарее.
Пусть все закончится побыстрее.

Выключается свет.
Ночь будет чудищ полна.
Но права моя страна или нет -
это моя страна.

Люблю тебя
Люблю тебя
Береги себя
Давно не писала так часто
Знакомым и незнакомым
Не выходи из комнаты не совершай ошибку
Собери документы
Заряди телефон и пауэрбанки
Если уезжаешь то не бросай кота
Люблю тебя
Люблю тебя

Пусть выживут друг и враг
Те кто пишет "мы вас ждём -
Аничку и Россию"
Те кто пишет "умри ватная дрянь
Никакая ты нам не Аничка
Русский ты оккупант"

Пусть выживут

Ночь
подбитой техники больше не видно
Я русская
И мне за это не стыдно

Выживи мама, мама моя Россия,
Выживи папа, папа мой город сивый.
Жили, дружили, пили да не тужили.
Выживи, Тоха, с которым мы вместе жили.

В две тыщи десятом жизнь дала трещину -
Я из Харькова в Киев переехала на Троещину.
Так пила что заработала панкреатит.
Самолёт, самолёт, посмотри, летит.

В двенадцатом уехала в Питер,
В пятнадцатом сделалась невъездной.
Что происходит этой ранней весной.
Хлеб на столах - это мы-то жали и сеяли.
Выживи мама, мама моя Расея.

Эх, наступает ночь, тревожное небо.
Как там белая хата, садок вышнэвый?
Кто меня предал-продал властям Украйны -
Не умирай, падла, не умирай-на.

Братцы да сестры, сгоревшее поколение,
Кто там вместо Бандеры вешает Ленина?
Ночь наступает, времени очень мало.
Выживи, мама, Русь моя, мама, мама.

Что-то горчит под ложечкой да щекочется.
Степь, не кончается степь, никогда не кончится.
Русская степь, небеса, украинская степь -
Жизнь-то прожить, да их перейти не успеть.

Русская степь в украинскую перейдет,
Водка, горилка, сало, глубинный народ.
Помнишь, тут были, пили, друг друга любили,
На солнце сгорели, домой добрались еле-еле?

Русские степи, комок перекатиполя,
И камуфляж у нас разных цветов, но до боли
Помню большие звёзды в степи под Херсоном,
На окружной, над городом мирным, сонным.

Через реку Смородину нет моста.
Это детские сказки: там темнота
Да густая трава, да дуб опалённый,
Пацаны из двенадцатого батальона,
Павшие под городом с названием Счастье -
Некуда им возвращаться.

Так и ходят они по этой траве,
И две училки из Горловки ходят по ней,
Завуч и географичка.
Говорят: мы сегодня проходим свет,
Он всего надёжнее и сильней,
Подставляйте ему личики.

И у мертвых училок их мертвый класс
Так задолбан войной, так небрит и чумаз
Подставляет лица под ветер.
И расходится черный мазут темноты,
И они улыбают щербатые рты
И становятся словно дети.

На фото - погибшие в Горловке учительницы: Кудрик Елена Петровна, Иванова Елена Викторовна.

А ты что такой умный,
как будто бы знаешь точно,
стоит ли умирать,
стоит оно того?
Слушай, не надо лозунгов,
и так-то тошно.
Я-то?
Да я об этом совсем ничего.

Нет, я не знаю.
И ты не знаешь.
Разве о том, что ордена удостоят.
Может, в газете еще пропишут и пустят слухи.
А если хочешь, знать,
стоит ли,
стоит? –
то вот, спроси у Андрюхи.

А Андрюха ходит по яблоневому саду,
на ветру струится ковыль.
А Андрюха смеется, ему ничего не надо,
на лице у него пыль,
голова у него в цвету, в цветах.
голова у него в кустах.

И роса на яблоках, и в каплях солнце,
у заката лицо огнево.
А Андрюха оборачивается и смеется:
ничего не знаю, мол, ничего.

может, и хотел бы что-то ответить,
но становится темнота,
налетает, уносит его ветер
за черные леса, за далекие города,
и ничего он не скажет тебе
никогда.

*
и исчезают яблони, и становится тишина,
и только горит костер,
а ты иди, раздвигая мрак, ничего не знай,
до далеких морей, до высоких гор.

Там, у дороги, в лесополосе,
упадешь, уставившись в темноту.
И когда-нибудь будет радость, и солнце в росе,
и яблони во цвету.

В Харькове
я росла.
В Харькове мы играли:
в мушкетеров
в Робина Гуда
в уличные бои.

Кричат сирены, их голоса из стали
взрезают улицы, парки, дворы мои.

Детство мое
никогда уже не настанет.
Город моего детства превращается в Готэм.
- Я буду русских встречать с цветами,
- Я буду русских встречать с пулеметом.

Кем я вернусь в этот город?
Через какие пройду горнила?
Триколор у меня на груди — мишень для бывшей подружки.
По нашим старым кафешкам стреляют пушки.
Я любила играть в войнушку, очень любила.
Я никогда не вернусь с этой войнушки.

бессмысленно заклиная остаться людьми,
в крайнем случае, становясь котом, но не прочим зверем,
я
сшиваю
раздробленный
мир -
нет ничего кровавее и грязнее.

но я тут буду стоять со своими стихами, ныть
о гуманизме посреди городов выжженных.
в шесть часов вечера после войны
я не выживу.

я утверждаю, что значат что-то слова,
я утверждаю, что значит что-то любовь.
русская моя рыжая голова,
русская моя красная кровь.

вот такая, блин, музыка, такая война,
делу - время, потерям - счет.
слушай, ну если хочешь - меня проклинай,
только меня, а не кого-то еще.

Расскажи мне, расскажи
сказку, больше не могу.
Это человек лежит,
расцветая на снегу.

Это красным он зацвел,
как цветок, на остановке,
Расскажи мне про котел,
(впрочем, лучше про котов)
и про новые винтовки.

По реке плывет топор, прямо до Чугуева.
Ну и пусть себе плывет, он в эвакуацию.

Абрикосы зацвели
рано, не дождавшись марта,
и огонь горит на картах
и на кожице земли.

О земля, сыра постель,
вот мужик; орет сирена,
но стоит он на коленях
посреди трамвайных линий,
и пытается он сына
собирать из запчастей.
Эх, на небе порадей!

По реке плывет топор, прямо до Чугуева.
Ну и пусть себе плывет, может, он за мир вообще.

Города падут во тьму,
на ветру дрожит осина.
Собирай же, дядя, сына
по Донецку по всему.

Он восстанет и пойдет,
он за нас на небе спросит.
Будет лето, будет осень,
как-то выживет народ.

Собери его, родной,
пусть за нас — за грешных, гадких
он заступится украдкой.
Мама, мама, я в порядке.
Мама, это не со мной.

@dolgareva

Первого марта, на шестой день войны
В одном одесском дворе расстреляли кошек.
Наверное, сдали нервы.

Да, у многих сдают нервы.
Может, кошки мяукали с рязанским акцентом,
Или сидели не на бордюре, а на поребрике,
Но их расстреляли.

- Рыжего, - говорит,
- мы хотели домой забрать, но не успели.
Серая Жопь носила котят.
Дин был маленький,
Я хоронила его в своем платке.

В этом месте я,
Видевшая столько человеческих трупов,
Что хватит на деревенское кладбище,
Спряталась под одеяло.
Накрылась им с головой
И долго повторяла:
"Теперь я живу в этом домике".

@dolgareva

В три часа ночи,
Сидя в зелёной машине
С "Никоном" и блокнотом,
Стукаясь головой о дверь,
Я вспомнила "пазик"
В Кировске, ЛНР.
Это была запасная машина на штабе,
Ровно так же тряслась на ухабах.

Ещё я вспомнила,
Как летней ночью ехала с Лёшей "Добрым",
Комбатом "Призрака",
На "Ниве" через летнюю степь во тьме.
Гремели прилеты, стрекотали сверчки,
Леша включил музыку из аниме.
Я тогда была моложе,
Наверное, лет на двести.

Мы воевали
Против армии.
С говном и ветками.
Нас убивали,
А в штабе запрещали ответку.
Было совершенно понятно, что правда за нами,
Хоть нас и мало.

Лёшу, кстати, похоронили в Алчевске.
Я не была у него на могиле.
Я вообще не хожу на могилы -
Как-то их многовато стало

И вот сейчас,
Когда линия фронта
Легла прямо через меня,
Я поняла, что чувствовала Ева,
Рай на яблоко обменяв.

И я пишу людям, которых знаю давно и недавно
Телеграфные строчки:

Я люблю тебя.
Я люблю тебя.
Я люблю тебя.
Не умри, пожалуйста.
Не сегодня.
Не этой ночью.

@dolgareva

А помните, были девочки-фигуристки.
Помните, как они надо льдом взлетали.
А потом применили летальное.
По Донецку, Горловке, Харькову,
От людей - окровавленные огрызки
И вороны каркают.

А девочки танцевали,
Выгибались руки в идеальном овале,
Земля отзывала свое притяжение.
А потом побагровела и порыжела,
И ничего не значат теперь эти танцы.
И мои стихи ничего не значат,
Раз никого не спасли.
Говорю: "останься в живых, останься,
Как же я буду иначе
Среди искалеченной этой земли".

В трубке гудки
Связь пытаются выловить.

Но ведь танцевали же.
Танцевали?
Было ведь?

@dolgareva

и говорит упавшая ракета
на улицу героев сталинграда
нет у меня ни памяти ни света
нет для меня чистилища и ада
я сделана хорошим человеком
вне нации и времени и века

не выходи из дома из постели
лежи в развалинах как хрен на блюде
у мертвых нет ни имени ни цели
и даже пышных похорон не будет
летят летят крылатые качели

мы рождены чтоб сказку сделать бредом
предсмертным бредом окаянных дней
летит летит крылатая ракета
и нет национальности у ней

@dolgareva