Глухие согласные,
за стеночкою шипящие,
звучат, пока переливаются на плакате
наши двадцатые,
не ревущие, но хрипящие
горлом штурмовика в последнем накате.

В деревянную форточку
черное время дует.
Ночь раскрывается огромным архивом,
где все наши
отложенные до лучших времен поцелуи,
непрочитанные сообщения кровоточивые.

Где-то летит беспилотник,
а где-то жук.
Лучшие времена не пришли.
Пропасть во ржи,
не заходи за межу,
красный пот выступает на теле земли.

Но я говорю из безмерной своей печали:
несмотря на запреты
Роскомнадзора и облсовета,
как лицо человека, которого встретить не чаял,
проступают бледные оттенки рассвета.

Потому что мы
сажали яблони между обстрелами,
красили заборы
и выгребали-таки.
Потому что целовались ночами белыми,
игнорируя обеспокоенность стран Прибалтики.

Темноглазая женщина
кормила котов у вокзала,
пока состав на Белгород
затягивало в туман поутру.
Говори со мной,
покуда нас не прожевало,
и я никогда не умру.

Анна Долгарева. Стихи. Подписаться

2026

Торфяная вода заливает расплывчатый берег,
высоко поднялась, подмывает дубовые корни,
затопила ивняк.
Видишь, призраки чуди и мери
выступают в неспящем лесу беспокойном,
говорят о былом
(если слушать, поймешь о былом
невозможное нечто).
Что случилось со мной, отчего не сижу за столом,
там где бабушка с дедом, и брат мой, и детская нежность...
...так ведь умерли все.
Уходи, не тревожь, уходи по прохладной росе
куда надо,
где положено быть неживым,
(и вот так ты уйдешь,
я замечу потом, что уже поржавела ограда,
но меня не тревожь).

За столом, что под яблоней, вновь соберется родня,
и расставят на скатерти белой вон те, из сервиза.
чашки из ГДР, - но пока без меня.
Наползает гроза - вот раскаты на сизом.

Я же верила раньше, что каждый будет прощен.

Что-то древнее ходит меж сосен в предутренней мгле,
и не ведает наших имен.
Белоглазая чудь растворяется в древней земле.

Анна Долгарева. Стихи. Подписаться

2026

ПРЕЖДЕ РЕЧИ

*
Недальний ветер, светлый и студёный,
врастал в отлива меленький песок.
...И краткий дождь, слегка наискосок,
и белый камень, древний, некрещёный
запечатлелись в зыби предрассветной.
И как там? - «слабый женский голос...
...пел».
Во мне росла не женщина, но ель,
сутулая от северного ветра,
и остров рос, и маленькая выдра.
И тяжестью наполнена была
тягучая и теплая смола.
И я запоминала: долгий выдох,
и долгий жар потухшего огня,
и запах влагою набухшей пыли,
и эти все, которые любили,
и думали - меня,
но не меня.

*
Только музыка длится, но вовсе не речь,
можно резать волну или речкою течь,
или озером видеть, как лисы
осторожно подходят напиться: встречай.
...Потому что на поле цветёт иван-чай,
И бессмертник, и тысячелистник, -

Потому-то я больше все это, чем я,
больше гладкие камни под кожей ручья,
больше музыка, что бессловесна
и в немыслимой точности странно легка.
Да, пускай я пронзившая поле река,
древоточец под кожей древесной.

Не поместится в нем никакая вина,
не поместится в нем никакая война,
неуклонное только движенье.
Только речке бежать, только музыке петь.
Наклонился над озером старый медведь
и вбирает свое отраженье.

*
Нерожденные дети тюленьи поют в подбежавшей волне.
Поднимается тело прилива, почти до краёв
наполняя безвременье белых ночей.
Все бледней
Беломорье моё и Онего твоё.

Как же страшно кончается молодость, Боже ты мой,
где она, моя нежная и довоенная, где?
В этих белых ночах нет границы меж явью и тьмой
ирреального, только песчаные искры в воде.

И никто, кроме древней волны, не хранит мою тень,
и никто не запомнил, какой я хорошей была,
и похожий на воду и камень, мелькает тюлень
с человеческим криком, не чая тепла.

(не забудь меня вовсе)
(ты все же забудешь меня,
как забыли любые любимые, - впрочем, я тоже
мало помню их лица).
У волн под морщинистой кожей
проступает корабль, его мачты остры, его рынды звонят...

*
Дух, который рыщет, где хочет, - может, в этой гагаре,
крик ее, словно музыка доречевая
над обкатанными камнями летит, взмывая
в серое надпространство на грани дождливой мари
и белой ночи.
Рыщет, говорю же, где хочет.

Я сижу на мокром камне, а камни сплетаются в лабиринты.
и уходят туда, где гладь морская литая
переходит в небо, в нее опрокинутое.
Что ты на меня смотришь, птица, почему-то не улетая?

Небо близко. Смеётся ребенок в зеленом дождевике,
камушек зажимая в не тронутой солнцем руке.
И все это язык, которого не было никогда,
но который рождается из смертной любви человечьей.
И высокие сосны возносятся, словно свечи
над кануном, и переходит в песок вода.

*
Признаки этих сливающихся с небесами мест:
детские выкрики птиц, тонкий писк комара и
прилив, что каждый раз пишет новый текст
и снова его стирает.

Не камни, что стояли века и теперь стоят,
но вдох перед птичьим криком и муравей под медвежьим боком.
Мы не знаем лица Господня, но знаем его взгляд,
мир проявляется, откликаясь Богу.

Отворачиваешься от солнца, но видишь молочный свет,
что таится внутри слоистого кварца,
некоторое тайное присутствие в движении лет.
Человеку не суждено оставаться

в расстоянии между сосен и движенье волны,
в воздухе после взмаха крыла птицы,
но Ты, что смотришь на нас, приди и вселися в ны.
Между двумя камнями чуть больше света, чем может вместиться.

*
Свет существует сам по себе независимо ото дня,
рыба проходит у дна, не оставляя следа и слова.
Нет никакого имени у меня,
ни нареченного, ни земного.

Только простые вещи - кто понял их, тот и прав:
медленное существование лишайника в круговороте
цветенья неярких северных трав,
а также отданный на откуп природе

плавник, что ныряет в волнах: обтесанное морем бревно,
может быть, бывшая лодка или тело древесное;
влажный после ночи сфагнум, пенная знобь,
нечто безымянное, бессловесное.

«Там, где нарастает нездешний свет,
слышишь ли, как разрывает живую пленку,
имя, которого у тебя еще нет», -
рыба говорит своему рыбенку.

Анна Долгарева

#стихи

июль 2026, Соловки

ТАЙНОЕ ИМЯ

Направо, налево - молочные реки, кисельные берега,
прямо пойдешь - обретёшь врага,
если же называть именами своими,
то встретишь смерть, обнаженную донага,
истинную, как тайное имя.

И выбирает ее, конечно, дурак,
едет прямо и только прямо, он же дурак,
и из головы проступает костистый череп,
русская удаль равна бессилию - только так
каждому воздастся по вере.

Потому что это тоже родина - песья голова у седла,
притороченная неотменимейшая метла,
выметающая воздух из завтра, оставляя только сегодня.
В первом чане вода, во втором закипает смола,
человек ныряет в одном исподнем.

И это тоже родина, раскаленная добела
в гари старообрядцев и бледном пла-
мени революций, что не для духа, но человека.
Осины-утопленницы (светятся их тела)
стоят по колено в молочных реках.

И это тоже родина: в молоко уходит кисель,
с головой накрывает, как горный сель,
сладкая плавь, утонешь, если потрогать.
Не существует движения, если цель -
мягкая обволакивающая утроба.

Но это тоже родина: обещанная смерть
оказывается сухой и морозной, если посметь
войти в нее, потому что ты уже мертвый,
потому что только мертвые преломляют свет -
и она улыбается побелевшей мордой.

Угличский колокол прощальным криком звонит,
солнечный лес, опрокинутый в озеро, обретает потусторонний вид,
родина моя родина, путь твой опричь и мимо.
Но на выщербленном пулями камне дурак стоит,
и свет, что бьет из его черепа, абсолютно неоспоримый.

Анна Долгарева

#стихи

июль 2026

Предыдущий пост запостился сюда случайно, ну ладно, завтра все удалю, а сейчас скажу следующее.

Все в моей жизни приемлемо, и только одно огорчает абсолютно: я чувствую в некоторой изоляции от коллег по поэтическому цеху и, соответственно, страдаю от отсутствия профессионального признания.

Понятия не имею, в чем это самое профессиональное признание должно выражаться: видимо, в том, чтобы болтать в комментах с другими поэтами, нахваливая друг друга.

Ирония в том, что я, например, просто постесняюсь идти к кому-то, не зная, что он точно меня любит: слишком много хейта тянется за моим несчастливым именем, и со стороны, скажем так, антивоенной, и со стороны охранительско-патриотической, и все не так, и не слава Богу.

И для одних я представитель Системы и лоялистов, для других неформал и неформат, и постоянно, конечно, ждешь новых пинков.

Я же хотела бы быть хоть с кем-то, но раз за разом остается мне одно: в одиночестве читать странные книги, слушать странные песни и, видимо, всю жизнь искать и не находить собеседников, об этом и пишу.

САМПО

*
Лес с каждым годом подступает ближе к деревне.
Его узловатые корни
тянутся все ближе к домам. Молодые деревья
уже отбрасывают тени на подоконники.

В семьдесят восьмом еще школу закрыли,
возили детей автобусами в Ведлозеро.
Штрихи берез, да осины бледные, да тонкие ветлы,
чёрный баклан среди чаек расправляет молодые крылья.

Деревянные дома, словно уколотые волшебной иголкой,
спят покойно и долго.
На отшибе который - купил СВОшник, а потом пропал без вести,
так и стоит, не умея себя в будущий век нести.

Волшебная мельница мелет медленно, перемалывая века,
от начала времен и до нынешнего,
и дальше, покуда река
времени несет нас, взвешенных,
признанных легкими,
признанных уплывающими в далекое.
Соль, да мука, да простокваша намешаны
в тесте, раскатанном
в тонкое солнце почти по атому.

Так вот, волшебная мельница мелет,
века размалывая год за годом,
от самого древнего
до того, в котором мы происходим,
и никакого времени нет, конечно,
только над длинным озером брызжет
солнце, по-вечернему нежное,
словно волшебный конь, рыжее...

*
Холодно, холодно. На чердаке под скатом
крыши я слушаю, как дождевые
капли падают в озеро с торфяной рыжеватой
водой, не умея себя до конца вылить.

Говорят, в нем раньше рыба ловилась ведрами.
Отступил от сарая к камням водораздел.

Но воздух по-прежнему сладок,
как кладбищенская малина,
и ряды картофельных грядок
не похожи на поле минное.
Рыба плотва дремлет в иле придонном,
сорвавшись с крючка, получив свой опыт бесценный.
И советский бард поет из магнитофона,
что его время не назовут довоенным.

*
Оцепенеть - значит,
превратиться в цепь. Например, в прибрежную
цепь остроголовых камней. Не иначе,
раньше тоже были живые и нежные.

Совсем как я.

На дне озера, отразившего пять веков
человеческого жилья,
где ослабление гравитации лишает древних оков,

избушка на курьих ножках, сплетенная из мертвых коряг,
качает непобедимого богатыря -
сына воды.
Спит он сном непробудным,
то скрывают его льды,
то рыба плещется и отражается чудный
в озере остров, и на нем дворцы и сады.

Милосердия никакого
не знает сказочник Севера.
Вот зато тебе цвет сиреневый и лиловый
иван-чая, колокольчика, вереска, клевера.

Сохрани мое имя
и в маразме напомни,
как мы ходили босыми
(как только в юности можно) по мокрому камню.

Анна Долгарева

#стихи

август 2026

рай мой потерянный –
август – речными рассыпается брызгами,
пятна арбузного сока на футболке замызганной,
хрустит на зубах кукуруза.
музыка моя, музыка, бесконечная музыка,
длись, пожалуйста, не умирай,
пока я помню его, помню, пока я помню мой потерянный рай.

рай мой потерянный, невинность в саду эдемском,
кончившаяся – утраченная вместе с детством,
с первой смертью, первыми похоронами,
безумными снами,
первой любовью, случившейся с нами.

рай мой потерянный, букет одуванчиков маме.

мама, я все бегу к тебе сквозь кукурузное поле,
мама, мне сегодня исполнилось двадцать девять*,
мама, это неправда, мне восемь, стерня мне колет
босые подошвы, мама, я не знаю, что делать,
мама, я бегу к тебе, к потерянному своему раю,
там, где жива бабушка, вообще все живы,
где я иной любви – кроме небесной – не знаю,
и август катится – белым наливом –
в лиловый закат, в неведомое далёко,
и нет никакого времени, никаких сроков,
нет никакой смерти, никакой боли.
только любовь небесная, бесконечное поле,
полное васильков бесконечное поле.

2017

(*) тридцать восемь!!! Сегодня мне исполнилось тридцать восемь!!!

Нечем особо из достижений, конечно, похвастаться, но все же: никогда мне так хорошо не сочинялось, как в этом году.

Не знаю, может, через год разонравится насочиненное. Но пока очень нравится то, что я пишу. Как-то поймала я свою интонацию, в которой мне хорошо говорится.

Как вы помните, возможно, я была уверена, что не доживу до тридцати семи лет. Соответственно, всю жизнь нисколько не откладывала, практически никогда не оформлялась на работе официально; теперь, конечно, в планах не только дожить до пенсии, но и в принципе жить много-много лет, не впадая в деменцию. Ах, как бы многое я изменила с этим знанием в жизни, начиная с двенадцатилетнего возраста!

Если у кого есть желание виртуально подарить мне цветы, то карта сбера у меня имеет вот такие цифры: 4276380240422480

Торжественно обязуюсь подаренное потратить на совершенно глупые и необязательные штуки!

Но главное, любите меня, пожалуйста, очень любите. Я крайне неподходящий для этого человек с омерзительным трикстерским характером, но вы все равно любите, я без этого не смогу жить.

МАГОВЕЙ-ПТИЦА
*
Это бабушки-старушки негромко пели,
не умея не петь:
«Сделаю тебе я колыбелю,
буду в колыбели тебя колыбеть...»

Словно никогда в степи не пришлось венчаться,
не пришлось пить мертвой водицы,
наружу из подземного царства
летит Маговей-птица.

Одолеешь синее море на ее крыльях,
где она, юность, полынь, что припорошена пылью,
ничего не помню, спасибо.
Сломанная берёза, конек мой сивый.

*
Олонецкая тайга уходит корнями в белесые
небеса Беловодья.
Здесь порог не отделяет избу от леса.
Здесь порог отделяет твердь от воды.
Сердце мое разорванное - ни туды, ни сюды.

Мать моя печет пироги для живых.
Деревянную лодку
я отталкиваю от берега,
никого не умею больше беречь - и ты меня не береги.
Сердце мое - отброшенный жмых.

*
Ты думаешь, я не живу в двадцать первом веке,
а я совершенно живу в двадцать первом веке,
и губы мои он порохом мажет.

Были хуже времена - не бывало гаже.

Только это не страшно,
вообще ничего не страшно.
Нас и кормит, и принимает
разрытая пашня.

Сбивчива речь моя, ломит язык
от забытых несказанных слов.
Человек, который к смерти привык,
каждым встречным пробует себя на излом.

*
На перекрестке трёх рек время густеет, словно смола.
В этой глубине
не осталось совсем тепла,
только дремлет внутри
рыба-сон.
Ус ее - стрелка весов,
глаз ее — зеркало для тех, кто нарушил запрет,
и она поглощает свет.

И если есть в памяти хоть капля нечистой воды,
то сюда не ходи.
Белым окрашены краешки темной слюды.
Мать моя, но живот твой бесплодный как меня породил?

*
Мамонта кости белеют на берегу.
Был долгий век,
что пришел, как оленья кровь на снегу,
и лежит он на наших лицах,
на наших разорванных ртах.
Из подземного царства летит Маговей-птица,
и она есть немертвый страх.

Бабушки-старушки крестили вдогон
бронетехнику, но все пожирал огонь.

*
Сначала была вода,
и рыба-сон, судия, лежала во тьме.

Выпало нам привыкать к долгой зиме.

Рот мой разорванный песню поет всегда:

«Сделаю тебе я колыбелю,
буду в колыбели тебя колыбеть».

Как же небеса тогда голубели,
не зная, сколько осталось любить и петь.

Мать моя, тонкие у тебя блины,
словно солнышки прозрачные лежат на блюде.
Почему меня окружают мертвые люди? -
я, как все, хотела любви и долгой весны.

Рыба-сон длинным усом своим шевелит,
мы становимся пыль, песчаник, гранит,
мы проходим, как песня проходит,
и от берега лодка моя деревянная тоже уходит,
только долгие светлые воды,
только память свободы,
только женщины переплетаются в хороводе...

Анна Долгарева

#стихи

август 2026

Я умела любить огромно,
словно дом, который поднимается до неба и кажется
маленькому ребенку не менее, чем скалой.
А теперь у меня в голове брусника,
перетертая в мелкую кашицу,
и никакой из домов не мой.

Снилось мне: ты пришел и сказал, что живой.
Что это было такое задание, специальная
глубинная разведка длиной в одиннадцать лет. Длиной
в жизнь мою (не задавшуюся изначально).

А далее жизнь настоящая, и мы учимся жить ее,
и я тревожусь, все-таки одиннадцать лет, и однако
жизнь понемногу, но уверенно строится.
Может быть, дело даже доходит до брака,
так или иначе, у меня получается успокоиться.

Я помню: земля раскисла тогда совершенно.
Был апрель, никаких онлайн-карт, я все потеряла,
вслепую ходила по грязи, и ноги уже до колена,
как в серебре, были в ней.
И белые каллы, прозрачные на просвет каллы
теряли лепестки, и лепестки сплетались в рубашки для лебедей.

Анна Долгарева

#стихи

август 2026

Рельсы, открывая кавычки,
бегут по лунной бороздке.
На соседних сидениях электрички
смеются подростки,

и мне кажется, что надо мной.
Мне всегда кажется, что если смеются, то надо мной,
над моей нелепостью,
над моей неоформленностью,
над воспаленностию больной.

И я все говорю, а никто мне не собеседник,
кроме теней в отражении лужи,
перегноя листьев последних
перед тем, как ударит стужа,

а мне хочется всего-то да (поговорить),
пока я еще-то здесь.
Поезд по кровоточивой идет борозде,
углубившейся до костей.

И я во своей нелепости
во всей своей воспаленности,
пытаюсь по этой земле нести
не какие-то устремленности,

а только жажду родства.

И горит горячо моя голова.

И согнулись, теряя листву, дерева,
о которых плачет плакун-трава,
и спит в придонном иле плотва,
требуха у нее мертва.

Анна Долгарева

август 2026

ВЛАДИМИРСКИЕ СТАНСЫ

*
В домонгольскую правду пустивший костистые корни,
слишком умирал этот город, чтобы нынче развеиваться,
и сидят на древней его белокаменной колокольне
с антидроновыми ружьями РЭБовцы,

рты их оскалены,
вражьи не пролетят соколы,
выльются радиоволны расплавленно
вокруг да около.

*
Резные наличники, словно ресницы,
на старческих деревянных домах. Вскоре

засмотрелась, и бросилась на меня машина; смотрела б, куда идешь.

Клязьма впадает в Оку, та в Волгу,
а та в Каспийское море.

Вот так и устроена смерть: вода, что перетекает друг в друга и в дождь.

Непрерывность длинного выдоха строки моей!
Каменные львы, словно нарисованные ребенком,
из немертвой бредут Византии сотню тысяч ночей,
и все никак до конца не доходят по барельефу тонкому.

*
Так вот княжичи укрывались с княгиней
наверху белокаменного собора,
пока подступала к стенам ордынская гибель,
как тошнота под горло.

Знаешь, как быстро убивает огонь?
Ничего не знай, как быстро убивает огонь.
Нас прикроют куполом РЭБы,
среднерусское с колокольни течет небо,
и встает опаленная женщина, выходит вонь.

*
Человек,
укрывающийся в соборе,
понимает, что когда откроется дверь, -
будет за ней не Бог;
будет некое море,
некий левиафан, поглощающий плоть и твердь,
как бы последний лучник ни целил метко,
как бы не раззевал глотку провал овражий.

Лови волну, детка,
лови ее полностью, вражью.

*
(это я дерзаю
прикоснуться к древнему камню сквозь воздух железный).

Ну давай, зая,
запрети меня за разжигание розни.

(под сажи старческой кожей
некогда проступит древних росписей свод).

Да что еще объяснять-то, Боже,
я же пацифист, а не идиот.

*
И потом, когда инок Андрей
Страшный Суд рисует на стенах,
то Христос у него не глядит на людей,
только так - вдохновенно -
в новый век вступает, едва обозначив
очередь, выстаивающую к Врачу.

Как легко, как больно, но только нельзя иначе,
и вдыхаю дым, и лечу, лечу.

Анна Долгарева

август 2026

***
«Машенька, я никогда не думал,
что можно так любить и грустить!»
Н. Гумилев

«Но что нам делать с розовой зарей
Над холодеющими небесами...»
Н. Гумилев

«Нас водила молодость
в сабельный поход»
Э. Багрицкий

*
Смертными августовскими губами
целовавшая Гумилева,
кого ты любила, Родина,
из своих поэтов?
Кто кормил тебя, бросая в топку живое слово,
чтобы под тобой проминалась планета?

Кому ты варила
дурманный хмельной кисель,
кого обнимала
ласковыми руками?
Кому ты стелила
из чёрной земли постель,
в головах подкладывая камень?

*
Был же горн,
в котором старый рабочий
отливал пулю
для незнакомого человека:
олово, свинец,
пыль африканской ночи,
прах начала двадцатого века,

петроградский снег,
сухой петроградский снег,
заметающий оный
двадцатый век.

Белое, страшное,
до самого края пройденное!
У расстрельной стенки
закуривает поэт.
Горн этот,
переплавленный на чермет,
может, и ныне бьется
сердцем в танках твоих, Родина.

*
Вороненая сталь,
винтовок зрячие дула,
на ветру августа
на рассвете стыть.
«...Машенька, я никогда не думал,
что можно так любить и грустить!».

Некая
неотсюдошняя прозрачность,
некая
предсмертная зрячесть,
двадцать первый
веселый кровавый год.
«Нас водила молодость в сабельный поход!».

*
Родина моя,
ямщик, замерзающий посреди пурги,
дикие степи,
так не похожие на пески Абиссинии.
Кислая грязь окопов,
идолы уральской тайги,
и нечто яростное, бескрайнее, синее.

Отливается пуля,
каждый раз отливается снова.
Век стоит,
как часовой под часами.
За спиной расстрелянного Гумилева -
розовая заря над холодеющими небесами.

И пуля не знает
цели своей имя,
и август стоит,
разинув горячее горло,
и Родина целует поэта
губами сухими,
как влюбленная женщина, голая.

Анна Долгарева

август 2026

а я старик, лицо мое желто,
бессонница, цигарка, телогрейка.
я так тебя любила, ну и что,
и ничего, и канарейка,

чириканье, и перышки в земле,
и рыбы желтый глаз, и сгусток света.
мы были жар и ниточки в золе,
прости меня за это.

за то, что я не птица и не зверь,
за то, что человеческое слово,
за то, что я одна теперь
плыву, не ведая дурного,

и мне уже прозрачно и светло,
и удивительно, и томно,
и я не помню лица, и число
какое нынче, я не помню.

Анна Долгарева

август 2026

***
а с кем мне прощаться, кого провожать? -
это яблоки
гниют под деревьями в старом совхозном саду,
и запах их терпкий, сквозь августа холод проявленный,
лишает ума и качает беду.

и кажется: где-то давно, словно на карусели,
лечу через сад, и прозрачно его вещество:
гниющие яблоки, дождь предосенний,
и только немыслимый свет сквозь него.

Анна Долгарева

август 2026

***
Там, где ветер васильков,
там, где солнце в травах тонет,
ходят медленные кони
без клейма и без подков,

и едят они цветы
небывалой красоты.

Красота, что всех сильней,
животы их раздувает,
в сине небо поднимает
этих медленных коней.

И, качаясь в облаках,
забывают кони страх.

Колокольчики звенят,
как копеечки в бидоне,
ходят медленные кони,
ожидают ли меня.

Это жизнь моя люта,
это я полупрозрачна,
и меня из дня вчерашня
поднимает красота

к небывалой высоте,
невозможной, не потрогать,
и пожить еще б немного,
да условия не те...

Анна Долгарева

сентябрь 2026

БЕССМЕРТИЕ

*
дышать во тьме; дыхания не видно,
но видно музыку и как течет она,
становится тягучей, как повидло,
и нет у ней ни дна,
ни завершения.

я безначальность речи,
я трепещу, как во дворе бельё.
сгорели - будут шелушиться - плечи,
а вот оно, бессмертие мое.

*
ходит хозяин невидимый, трогает запад,
запада свет покрывается облаками.
острый и очень живой чабрецовый запах
станет однажды молоденькими ростками,
гласными звуками подле кости подъязычной,
песней моей горемычной.

гибкая ходит рыба меж валунами,
быстрая рыба, хитрая рыба, злая,
спинка блестит, как игла, и она, сшивая
тёмную воду и камень,
реку рождает, и нет у реки конца,
только предсмертная искренность чабреца.

*
К вечеру в пространстве разъявленном
звук, зарождаясь, в сердце иволги спит.
Положи горбушку лесному хозяину,
Бог простит.

Остывают нагревшиеся валуны,
холод из земли просачивается в траву.
Все принимает река: свет, сползающий с горной спины,
камень, что уходит во тьму её глубины,
мое имя, если я его назову.

*
дым из печной трубы тянется к горловине
неба; лают собаки, остывает земля, сиротея,
память моя размещается посередине,
между янтарным светом и стеблем пырея.
кто-то невидимый ходит, и осыпается мелко
камень с горы, как с потолка побелка.

я становлюсь осколок со дна речного,
я становлюсь трава, что еще живая,
но уже ведает верное смертное слово,
медленно затухая.

*
за небо трубами печными,
дома, как старики за костыли,
вцепились.
остро травами степными
так пахнет, как перед концом земли.
но я есть музыка, я мука, маета,
я гласный звук, неназванное имя,
я длюсь, я становлюсь нагими
камнями в речке, шорохом листа.
и так мне странно, длительно и дивно,
и чувствую сквозь полузабытье:
вот тут царапина, вот здесь укус крапивный,
а вот оно, бессмертие мое.

Анна Долгарева

август 2026

хожу своей разрезанной ногой,
как бы по камню женщиной нагой,
и не прикрыть мне ни груди, ни щек.
и вспоминая о тебе, я не могу
сглотнуть слюну, и каждым вдохом лгу,
как будто все не кончено еще.

сказали, я холодная теперь,
а я была распахнутая дверь,
и красный ветер из неё сквозил.
а я была живая, как трава,
потом я верила, что я еще жива,
но не осталось сил.

не будет вовсе никакого рая, где,
подобны ангелам, в целительном труде
впряжемся в лодку, о грехах скорбя.
а лишь пустыня, бурая, как йод.
откроет глотку и меня возьмет,
а че мне без тебя.

Анна Долгарева

сентябрь 2026

*
я хочу быть не прозрачной
но полупрозрачной
не бесплотной
но с размытыми границами
ну не умирать короче пока

что я могу из любви дать другому?
только свечение

*
как я объемно вижу этот мир:
лохматы горы здесь, как шерсть кота.

так лошади, что здесь пасутся,
отращивают шерсть густую.

*
пока записывала, незнакомый кот
вошел в окно, и дико посмотрел,
и вдруг его не стало.

*
ноги совсем исцарапала,
шла через длинные травы и мелкий кустарник;
красное и горячее
жжется во мне изнутри.

*
Настя сказала: «Катунь опускает подол».
Ниже вода, отходит она от камней.
Медленный кедр наклонился над ней.

Может быть, по миллиметру он сходит
к долгой воде, но всё-таки сходит.

*
не сходи с тропы,
змеи греются на камнях,
или это корни проступают из-под земли.

мертвое золото в древних курганах змеи хранят;
мертвое к мертвому -
думаешь, эти змеи, они живые?

нет, это корни кривых берез
оставили землю, вырастили в себе яд.

*
я перед всеми нынче виновата,
и перед Настей тоже виновата,
на свет я уродилась виноватой,
и мне никак все это не избыть.

и бабочку на волю не пустила,
ночную бабочку не отпустила,
а с перепугу шторой придавила,
и бабочка, и ты меня прости.

я вовсе не хочу быть виноватой,
но снова получаюсь виноватой,
и даже если здесь не виновата,
то лучше все же спрячусь ото всех.

соединю с коленкой подбородок,
и буду долго я смотреть на воду,
на воду, что совсем не виновата,
когда вбирает все она в себя.

*
я никого не отпустила,
но и меня никто не отпустил.

Анна Долгарева

август - сентябрь 2026

считая до пяти, не лги,
но будь настороже.
я все неверные шаги
поделала уже,

и я иду, как в никуда,
как белая вода,
во мне колышется беда,
но сладкая беда.

не пей колодезной беды,
забудешь обо всем.
смотри, подсолнухов ряды
и взор их наклонен,

и семечки из них летят,
и не вернуть назад
веселый летний звукоряд,
котят и воробьят.

а я неверно, в никуда,
не верь, не верь, не верь,
как страшная в разлив вода,
как отпертая дверь.

и так мне странен этот свет,
как бы лишенный бед,
как не описанный предмет,
и слов для нево нет.

#стихи

сентябрь 2026