Рак долго понимали просто: есть чужеродная ткань, которая растёт, её нужно удалить, облучить, отравить. Вся онкология строилась на идее уничтожения — как будто внутри тела идёт война, и важно победить любой ценой.

Но за последние годы медицина сменила курс. Оказалось, опухоль не живёт в вакууме.
Её рост поддерживает всё, что вокруг: сосуды, иммунные клетки, воспаление, даже соединительная ткань. Организм не только страдает от болезни — он невольно помогает ей быть.

Эту сеть взаимных зависимостей называют микроокружением опухоли. И сегодня именно оно стало главной мишенью лечения. Учёные пытаются разорвать связи между клетками, изменить сигналы, на которых держится их выживание. Все усилия направляются на то, чтобы расшатать эту «поддерживающую» структуру. И когда система теряет устойчивость — опухоль перестаёт расти, хотя сама по себе она ещё жива.

Рак поджелудочной железы — один из самых упрямых. Химиотерапия почти не действует, хирургия помогает редко. Но именно здесь впервые показали, что если воздействовать на фибробласты и сосудистую сеть, опухоль становится уязвимой. И это направление сейчас называют терапией контекста (и само только это название заставляет мое сердце биться чаще).

Онкология наконец перестаёт быть войной.
Это уже не борьба с врагом, а работа с системой, в которой этот враг возник.

Почему иммунотерапию называют революцией в онкологии?
⠀
Третья серия документального фильма «Рак. На пороге открытия» — о том, как врачи и учёные учатся использовать силу нашего собственного тела в борьбе с болезнью.
⠀
Раньше лечение убивало не только опухоль, но и здоровые клетки. Теперь медицина учит иммунитет видеть врага и атаковать его точечно. Это переворот в подходе: не разрушать всё подряд, а помочь организму защитить себя самостоятельно.
⠀
В этой серии — учёные, которые создают препараты нового поколения. Врачи, которые применяют их на практике. И пациенты, для которых иммунотерапия стала последним шансом — и сработала.

Вполне возможно, что стоматологию в ближайшие годы ждут большие перемены. Исследователи из Королевского колледжа Лондона разработали специальный гидрогелевый материал, помогающий в выращивании зубов. Он идеально имитирует естественную среду, что способствует лучшему взаимодействию клеток друг с другом.

Ученые работают над этим проектом уже почти 20 лет, но значительный прогресс начал появляться только недавно. Основная цель — заменить импланты, пломбы и коронки на зубы, выращенные из собственных клеток пациента, которые будут естественным образом приживаться в челюсти.

Пока что успешны лишь эксперименты на мышах, но вполне вероятно, что и «выращенный» человеческий зуб можно будет просто поместить на место утраченного, и он полноценно приживется. Такая технология будет обладать огромными преимуществами: зуб не будет отторгаться организмом, его чувствительность и эластичность будут такими же, как у настоящего. До клинических испытаний все еще далеко, но первичные результаты уже выглядят оптимистично.

Как хирурги спасают жизни онкобольных пациентов?
⠀
В четвёртой серии документального фильма «Рак. На пороге открытия» — всё о хирургии, которая сегодня спасает жизни даже в самых сложных случаях.
⠀
Каждая операция — это риск, точный расчёт и работа на пределе возможностей. Современные хирурги используют роботов, которые видят то, что не увидит человеческий глаз. Применяют техники, которые позволяют удалить опухоль и сохранить орган. Возвращают людей к нормальной жизни за недели, а не месяцы.
⠀
В этой серии — врачи, которые оперируют, когда другие методы бессильны. И пациенты, которые прошли через операционную — и выжили.

Иногда научные статьи читаются как первоапрельская шутка. Например — Scrotal temperature change during running in naked humans.
Дословно: «Изменение температуры мошонки во время бега у голых людей».

Но это реальное исследование, опубликованное в журнале Temperature. Японские физиологи решили проверить, как ведёт себя температура мошонки при физической нагрузке, если исключить любые внешние факторы — одежду, трение ткани, вентиляцию.
Для этого пришлось раздеть одиннадцать мужчин-бегунов ниже пояса, поставить на беговую дорожку и замерять температуру разных участков тела в течение часа.

На первый взгляд кажется очевидным, что во время бега тело нагревается. Но всё сложнее. При старте температура кожи большинства участков тела падает — организм включает охлаждение.
А вот температура мошонки, наоборот, повышается. Когда бег заканчивается, всё меняется местами: кожа тела теплеет, мошонка остывает.

Учёные решили проверить, не связано ли это с тем, что мошонка при движении прижимается к внутренней поверхности бедра и греется от контакта. Для контроля они охладили бедро, но результат остался тем же. То есть мошонка действительно живёт по своим терморегуляторным законам.

Авторы предполагают, что в момент начала нагрузки активируется симпатическая нервная система: мышцы мошонки сокращаются, она подтягивается ближе к телу, сосуды реагируют — и температура повышается.
Механизм этот, по сути, противоположен тому, что обычно делает мошонка в покое, когда нужно сохранять яички при температуре чуть ниже общей.

Получается, что при физической нагрузке у неё своя логика: возможно, она реагирует не только на тепло, но и на стресс или изменение тонуса нервной системы. Если совсем по-простому — когда тело начинает движение, мошонка «просыпается» первой. И, как это часто бывает в физиологии, объяснение не сводится к одной причине: немного анатомии, немного сосудистого ответа, немного нейрофизиологии.

Такие эксперименты хороши тем, что возвращают внимание к телу. И если иногда наука заставляет людей бегать голыми ради точных цифр, значит, всё же важно понять, как именно это устроено.

Как побороть онкологию с помощью науки?
⠀
Заключительная серия проекта «Рак. На пороге открытия» — о технологиях, которые меняют подход к болезни прямо сейчас.
⠀
Алгоритмы, которые помогают ставить точные диагнозы. Новые поколения препаратов, вакцины, генетические подходы. Это не про завтра — это уже про сегодняшний день.
⠀
Это серия о том, как наука выходит из лабораторий в больницы. Как технологии перестают быть абстракцией и становятся конкретным шансом. Как будущее, о котором мечтали, становится настоящим — и спасает жизни прямо сейчас.

Исследователи из клиники Майо опубликовали работу, которая может изменить привычное представление о профилактике сердечно-сосудистых заболеваний. Оказалось, что обычная электрокардиограмма, если её проанализировать при помощи искусственного интеллекта, способна выявить скрытые повреждения сердца задолго до появления первых симптомов.

Модель, созданная командой кардиологов и инженеров, была обучена на миллионах ЭКГ-записей. Алгоритм научился замечать едва различимые электрические сигналы, которые указывают на начинающееся ослабление функции левого желудочка, кальцификацию коронарных артерий или скрытую ишемию — те изменения, которые обычно не видны при стандартной расшифровке.

Это открывает возможность перейти от реактивной медицины к превентивной. Врач сможет сказать пациенту, что риск уже растёт, даже если давление, холестерин и анализы пока в норме. В идеале это позволит начать лечение и коррекцию образа жизни до того, как произойдёт первый инфаркт.

Авторы подчёркивают: пока технология не заменяет обычные методы диагностики и требует валидации на разных популяциях. Но точность модели оказалась настолько высокой, что в ряде случаев она предсказывала сердечные события за годы до клинических проявлений.

В будущем такой алгоритм может стать частью рутинной ЭКГ — незаметно для пациента, но с огромным потенциалом для ранней профилактики. Возможно, именно с этого начнётся новая эпоха кардиологии, где сердце можно услышать не только стетоскопом, но и искусственным интеллектом.

Инфаркты и инсульты становятся всё моложе. Сегодня подобные диагнозы ставят даже людям 23+. У кого-то они происходят на фоне хронического стресса и бессонницы, у кого-то из-за неправильного питания или курения.

После реанимации многим кажется, что самое страшное позади. Врачи спасли жизнь и близкие выдохнули. Но некоторым пациентам приходится заново учиться ходить, разговаривать, дышать, думать. Так что самое сложное — это восстановление. У кого-то этот путь занимает месяцы, годы, а у многих и вовсе обрывается, потому что непонятно, с чего начать, к кому обратиться, как не потеряться между назначениями врачей и советами из интернета.

Реабилитация такая же часть лечения, как операция или таблетки. И именно для этого команда Послевыписки.рф под руководством директора клинического центра «Коммунарка» и Героя России Дениса Проценко обновила свою онлайн-платформу по реабилитации. Раньше помогали людям после COVID, а теперь запустили полноценный бесплатный раздел для восстановления после инсультов и инфарктов. Старые уроки о вирусных заболеваниях остались, а новые курсы шаг за шагом проводят от раннего восстановления до вторичной профилактики, с практическими рекомендациями от ведущих кардиологов, неврологов, реабилитологов, психологов и нутрициологов.

Сегодня платформой уже воспользовались более 5 миллионов человек по всей России. Пожалуйста, не стройте из себя героев, если вы или ваши близкие столкнулись с такими тяжёлыми диагнозами. Не откладывайте реабилитацию на потом!

Синдром Спящей Красавицы

Иногда человеческий организм решает уйти в спячку — не на ночь, а на недели. Медицина называет это синдромом Клейне—Левина — редким неврологическим состоянием, при котором человек может погрузиться в сон на долгие дни, словно в собственное время, где нет дел, звуков и уведомлений новостных тг-каналов.

Во время эпизода человек спит по 18–20 часов в сутки, просыпаясь лишь поесть или сходить в туалет. Когда эпизод заканчивается, он живёт обычной жизнью, ходит на работу, разговаривает, смеётся — пока вдруг снова не «выключится» на неопределённое время. Причины до конца не ясны. У кого-то эпизоды провоцируются стрессом или инфекцией, у кого-то приходят без видимых причин. Есть гипотеза, что это сбой в гипоталамусе — центре, отвечающем за цикл сна и бодрствования.

Такие люди не могут планировать жизнь: ни отпуск, ни отношения, ни работу. Эпизоды могут наступать внезапно, раз в несколько месяцев. В остальное время они полностью здоровы. Синдром Клейне—Левина называют ещё «синдромом Спящей красавицы» — но за этим романтичным названием стоит не волшебный сон, а борьба за возможность функционально бодрствовать. И хоть в середине ноября такой синдром может показаться немножко подарочным, надо продолжать искать здоровые выходы из осенней хмари.

Кожа часто воспринимается как внешний слой, но современные данные всё больше показывают: она работает не изолированно, а включена в сложную систему обмена сигналами между организмом и окружающей средой. То, что происходит в воздухе — концентрация мелких частиц, оксидов азота, уровень городского смога — и то, что происходит в метаболизме человека, особенно в жировой ткани, напрямую меняет поведение кожных клеток.

Недавние исследования об этом говорят довольно убедительно: распределение жира в области живота и качество воздуха оказываются факторами риска воспалительных дерматозов не «косвенно», а через вполне измеримые биохимические механизмы.

Первое — о распределении жира. Оказалось, что риск псориаза связан не с общим весом, как долго предполагали, а именно с абдоминальным жиром. Исследователи анализировали данные американской базы NHANES и смотрели не только на BMI, но и на более точные показатели: Android fat %, индекс C-index, BRI. И именно эти параметры оказались значимыми: чем выше показатели абдоминального жира, тем выше вероятность встретить псориаз. В одном из анализов прибавка BRI повышала риск примерно на 9 %.

Второе направление — загрязнение воздуха. Проспективная работа, где наблюдали почти полмиллиона человек, показала: длительный контакт с мелкодисперсными частицами (PM2.5 и PM10) и оксидами азота действительно связан с более высоким риском псориаза. Причём разница между «чистым» и «грязным» воздухом оказалась значительной: в самых загрязнённых зонах риск был в два раза выше.

Получается более сложная картина. Кожа — крупневший орган — чувствительно реагирует на системные сдвиги. Когда жир откладывается преимущественно в абдоминальной зоне, он работает как отдельная эндокринная ткань: выделяет провоспалительные цитокины, повышает фоновый уровень воспаления, меняет чувствительность клеток к инсулину и лептину. Эти сигналы проходят через кровь и затрагивают кожу, у которой есть собственная иммунная архитектура — кератиноциты, дендритные клетки, локальные цитокины. В определённый момент эта сеть начинает работать по-другому, и тогда мы видим клинические признаки псориаза.

Похожим образом действует и воздух. Мелкодисперсные частицы, особенно PM2.5, проникают достаточно глубоко, нарушая целостность липидного барьера, окисляя мембраны и активируя кожный врождённый иммунитет. Эти процессы достаточно просто измерить: растёт экспрессия IL-1β, TNF-α, усиливается транскутанная потеря воды, повышается проницаемость. И человек может жить годами, не связывая ухудшение кожи с пробками, в которых он проводит добрую половину пути на работу.

В итоге кожа оказывается в точке пересечения двух сред — внутренней биохимии и внешней экологии. И все, что мы видим на ней — закономерная реакция на взаимодействие этих сред.

Все чаще ловлю себя на странном ощущении разделения в профессиональном сообществе. Мы, психотерапевты с психиатрами, будто говорим о психическом благополучии и помощи людям — но друг с другом разговариваем куда меньше, чем хотелось бы. Такие переживания меня накрывают, когда на занятиях преподаватели — адепты одного метода, говорят о других методах так, будто они «плохие». Каждый из методов — с собственной историей, священными граалями, любимыми авторами и по-своему изящными теориями. Но между направлениями как будто проложены невидимые границы, и мало кто торопится их пересекать.

В соматической медицине это встречается куда реже. Кардиолог не спорит с эндокринологом, существует ли инсулин. Офтальмолог не отрицает нервную проводимость, потому что «она не в его методе». Даже если дисциплины разные — научный язык всё-таки один, и он держит всех в рамках общей реальности.

В психотерапии же иногда можно наблюдать другое: направления существуют как параллельные дисциплины, которые почти не пересекаются. У каждого — свой язык. Как будто разные школы движутся по соседним рельсам: видно, что мы едем в сторону одного и того же человеческого опыта, но общие станции встречаются редко.

И в обществе это ощущается — люди, приходящие на терапию, часто удивлены тем, что специалисты друг с другом почти не соприкасаются, а иногда и обвиняют друг друга. Для пациента это выглядит так, будто он попадает не в единую область человеческого знания, а в разорванную систему.

Но человек — один и уникальный, и психика — одна и уникальная. Так и подход — для каждого свой и иногда интегративный. Как будто отсутствие солидарности исключает возможность совместной помощи конкретному пациенту. Меня это иногда печалит. Печалит, потому что каждый подход отлично применим, если умело определить особенности пациента. Когда в одной точке сходятся потребность, запрос, метод и компетентность специалиста — открывается возможность работать эффективнее, глубже и свободнее.

Но иногда кажется, что мы слишком заняты тем, чтобы охранять свои стены, вместо того, чтобы взглянуть поверх них и увидеть коллег, которые на самом деле занимаются тем же — пытаются облегчить чью-то жизнь. И всё же я замечаю, что что-то постепенно меняется. Молодые специалисты читают шире. Пациенты интересуются смелее. Научный язык всё медленнее, но всё же звучит в разных подходах. И появляются люди, которые не хотят воевать за методы, а учатся у всех, кто делает свою работу честно. Может быть, именно это и есть будущая солидарность, без которой я сегодня так распереживалась.

Слепота, пневмония, тяжелая диарея и даже смерть — корь может иметь разрушительные последствия, особенно когда дело касается детей. К счастью, у нас есть безопасная и эффективная защита: по оценкам, вакцины против кори предотвратили более 60 миллионов смертей в период с 2000 по 2023 год.

Тем не менее, несмотря на этот успех, случаи заболевания корью фиксируются все чаще, причем во всем мире. Этот глобальный всплеск — результат влияния нескольких факторов, и тысячи детей из-за этого остаются без защиты.

Но на карту поставлено нечто большее, чем просто сама корь. Новые исследования показывают, что вакцинация может предложить удивительные дополнительные преимущества для здоровья. Например, дети, получившие прививку, имеют значительно более низкий риск заражения болезнями, не связанными с корью вовсе.

Одно из объяснений этой внезапной выгоды — идея «амнезии кори». Это относится к необычной способности вируса.

Наш иммунитет содержит различные клетки, которые защищают нас от инфекций. Некоторые вырабатывают антитела, которые нейтрализуют вирусы, в то время как другие обнаруживают и уничтожают инфицированные клетки. Иммунная память позволяет организму «запоминать» прошлые инфекции и быстрее реагировать на них в будущем.

Однако корь может уменьшить количество и разнообразие клеток памяти. Это делает детей уязвимыми для большого количества заболеваний, к которым у них ранее был иммунитет. Другими словами, вирус не только делает детей больными корью, но и может отменить годы формирования иммунной защиты.

Ученые обнаружили, что от 11% до 73% антител, направленных на другие заболевания, были потеряны после заражения корью у невакцинированных детей. Это не наблюдалось у детей, получивших прививку.

Это ослабление иммунитета может объяснить, почему за вспышками кори часто следуют всплески других инфекционных заболеваний.

Перед новогодними праздниками куда ни глянь — все разговоры про то, как помочь себе переварить оливье, шубу и мимозу и не оказаться в майонезной коме. А еще — как справиться с похмельем. Мои подружки очень уважают янтарную кислоту, а когда я говорю, что она на самом деле не помогает — отмахиваются, а потом почему-то перестают мне наливать. Но хоть вам расскажу!

Янтарную кислоту часто рекомендуют как средство «от похмелья». В популярных источниках ей приписывают ускорение выведения токсинов и ацетальдегида, стимуляцию энергетического обмена, уменьшение головной боли и общей слабости. На этом основании её нередко включают в состав БАДов и так называемых «таблеток от похмелья». В отзывах люди иногда действительно отмечают субъективное улучшение самочувствия.

Если смотреть на научные данные, ситуация выглядит иначе. На сегодняшний день нет убедительных клинических доказательств того, что янтарная кислота снижает выраженность похмелья или ускоряет восстановление после алкоголя. Систематические обзоры показывают: ни одно вещество не продемонстрировало достоверной эффективности в профилактике или лечении похмелья в хорошо спланированных плацебо-контролируемых исследованиях.

Физиология похмелья достаточно сложна. В неё вовлечены обезвоживание, воспалительный ответ, оксидативный стресс, нарушение сна, метаболизм этанола и ацетальдегида. Тяжесть состояния в большей степени связана с дозой алкоголя и особенностями его метаболизма, а не с дефицитом какого-то одного вещества, который можно было бы «восполнить» таблеткой.

Ощущение, что янтарная кислота помогает, может объясняться эффектом ожидания, естественным течением похмелья во времени, приёмом жидкости и пищи, а также тем, что она часто используется в составе комбинированных средств, где сложно выделить вклад конкретного компонента.

Итог простой: на сегодняшний день польза янтарной кислоты при похмелье не подтверждена клиническими исследованиями. Это не означает, что она обязательно вредна, но ожидать от неё выраженного терапевтического эффекта не стоит. Самыми надёжными факторами восстановления по-прежнему остаются время, сон, гидратация и контроль за столом. Так что близится самое удачное время отработать концепцию умеренности в деле!

Началась рабочая неделя после длинных выходных . С одной стороны, огромное счастье снова знать, какой сегодня день недели! С другой — я проспала, почти опоздала на собрание и из последних сил стараюсь не клевать носом и дожить до вечера. Я честно пыталась вкатиться в трудовые будни «правильно»: встать по будильнику, лечь пораньше, не тянуть вечер до бесконечности. Это был идеальный план и он провалился.

Режим — штука инерционная. Несколько дней живёшь по одному расписанию, потом реальность резко требует другого — и они не совпадают. Вечером хочется бодрствовать, а утром исчезнуть. В этот раз я решила не геройствовать и подключила мелатонин.

Вообще, у мелатонина странная репутация. Его часто воспринимают как мягкое снотворное, почти БАД «для сна». Хотя по своей сути он совсем про другое. Исторически мелатонин открыли в конце 1950-х годов — сначала как вещество, влияющее на пигментацию у животных. Уже позже стало понятно, что его ключевая роль — участие в регуляции циркадных ритмов. То есть он не «усыпляет», а сообщает внутренним часам, что наступила ночь.

Это хорошо видно в исследованиях.
Работы по джетлагу и синдрому задержки фазы сна показывают, что экзогенный мелатонин способен сдвигать фазу циркадного ритма. В мета-анализах описан один и тот же эффект: при приёме мелатонина в определённое вечернее время засыпание может начинаться раньше, а цикл сна — постепенно возвращаться к нужному графику.

Ключевое здесь — «в определённое время».
Мелатонин работает как сигнал, а не как выключатель. Если подать его не вовремя, то сигнал будет холостым. Поэтому в ситуациях вроде моей когда режим чуть-чуть съехал, он имеет смысл: небольшая доза за 1–1,5 часа до планируемого сна на несколько дней, параллельно с возвращением более-менее стабильного времени подъёма.

Исследования показывают, что высокие дозы не работают лучше низких, а иногда дают больше побочных эффектов. Это ещё один аргумент против идеи «чем больше — тем надёжнее».

Для меня мелатонин в такие моменты — не лечение и не костыль. Скорее способ немного помочь внутреннему расписанию синхронизироваться с внешним. Главное, не тешиться ожиданиями, что он решит всё — он не должен.

Через несколько дней режим обычно начинает сходиться сам. Не идеально и не сразу, но достаточно, чтобы рабочая неделя перестала ощущаться как насилие над реальностью. Что я здесь для себя удерживаю: если после длинных выходных не получается сразу «войти в строй» — это не катастрофа. Это жизнь!

Когда говорят, что сегодня мы болеем потомками гонконгского гриппа, это не метафора. Пандемический вирус не обязан исчезать после вспышки. Иногда он остаётся и начинает жить «обычной» жизнью среди людей. Так произошло с вирусом гриппа A(H3N2), появившимся в 1968 году.

Сначала он возник резко, через антигенный шифт — крупную генетическую перестройку, при которой вирус приобретает новые поверхностные белки. Для иммунной системы это выглядит как встреча с совершенно незнакомым патогеном. Именно такие скачки и запускают пандемии: вирус быстро распространяется, потому что у большинства людей нет защитных антител.

Но после первой волны ситуация меняется. Часть населения переносит инфекцию, формируется иммунная память, вирус сталкивается с сопротивлением и начинает адаптироваться. Дальше он уже не «перепридумывает себя» целиком, а меняется медленно, через антигенный дрейф — небольшие мутации, которые позволяют ему ускользать от иммунитета, но не превращают его в принципиально новый вирус. Так пандемический штамм постепенно становится сезонным. Именно по этому пути H3N2 прошёл путь от гонконгского гриппа к одному из привычных вариантов гриппа, циркулирующих сегодня.

Это хорошо видно, если сравнить пандемию 1968 года с испанским гриппом 1918 года. В начале XX века иммунитета к новому вирусу не было практически ни у кого, медицина была крайне ограничена в возможностях, не существовало ни вакцин, ни антибиотиков для лечения бактериальных осложнений. Смертность оказалась колоссальной, в том числе среди молодых и физически крепких людей.

В 1968 году ситуация была уже другой. Человечество имело опыт предыдущих пандемий, существовали системы наблюдения за инфекциями, появились вакцины, а значит — хотя бы частичная защита. Кроме того, иммунная система многих людей уже имела «память» о родственных штаммах гриппа. Всё это не отменило тяжёлых случаев и смертей, но сделало течение пандемии заметно мягче по сравнению с катастрофой начала века.

Именно поэтому сегодня грипп A(H3N2) воспринимается как нечто привычное и сезонное, хотя по своему происхождению он — бывший пандемический вирус. Это напоминание о том, что граница между «обычным гриппом» и исторической пандемией часто проходит не по природе вируса, а по тому, насколько человечество успело к нему адаптироваться.