Стою сегодня на светофоре, вдруг чувствую, кто-то подходит совсем близко сбоку и смотрит на меня. Поворачиваюсь — там парень лет 25 в очках физика из 80-х, советской лыжной шапке и с тележкой в руках.

Снимаю наушник:
— ?
— Можно вопрос?
— Да.
— Готова ли ты помогать НКО?
— Зависит. Что за НКО?
— Мы помогаем справиться с тревожностью.
— Как?
— С помощью йоги.
— С тревожностью от чего?
— От мира, войны, тяжелого ритма города, капитализма…
— Капитализма?..
— Ну, его побочных эффектов.
— И как вам помочь?
— Можешь пожертвовать денег?

The End.

🇲🇩 А помогите мне найти молдован для одного проекта про первых постсоветских взрослых! Молдован с историей.

Заранее прошу прощения за степень размытости запроса, но это то, что есть сегодня.

— Родился/родилась в Молдове в 1985-1995 гг. (плюс-минус год простим)
— Открыт(а) к общению с журналистом.

Дальше я фантазирую и набрасываю примерные возможные направления таких историй/разговора/типажей.

— Активный гражданин: выступал за то, что Молдова — независимое государство; основал первое медиа на румынском; участвовал в Революции Твиттера в 2009-м; итд

— Активный гражданин, но в другую сторону. Активно поддерживал пророссийские настроения; выступал за коммунистов в 2009-м; принципиально не говорит на румынском и боролся за право учиться на русском; итд

— Вечный трудовой мигрант: сразу после окончания школы уехал на заработки за границу, большинство времени провел там, но домом считает Молдову.

— Ребенок трудового мигранта/мигрантов: вырос в Молдове в полной семье, но большую часть времени не видел родителя или даже обоих родителей, потому что те были на заработках.

— Человек, который уехал из Молдовы, но вернулся, чтобы что-то менять.

— История семейного конфликта на почве того, как должна выглядеть жизнь в Молдове после развала СССР.

— История человека, который родился и вырос в Ромашке.

— Другая история человека, родившегося в 85-95 гг в Молдове.

Если это вы; у вас есть кто-то, кто соответствует этим примерам; вам пришла в голову другая мысль о том, чья история, на ваш взгляд, подходит под описание «первые постсоветские взрослые», напишите мне, пожалуйста, в личку. Я буду очень благодарна.

🇲🇩

За углом от моего дома живет Рахель, крохотная йеменская бабушка лет 75. Каждый раз, когда я прохожу мимо нее, она в зависимости от настроения либо просто желает хорошего дня, либо делает комплимент мне или собаке. А в самые счастливые для нее дни — когда лимоны с дерева во дворе не бьют ее цветы, а погода позволяет долго сидеть на солнце — комплименты достаются и мне, и Дранику. По мнению Рахель, я ношу платья так, как уже никто сегодня не умеет, но даже, когда надеваю шорты, я все равно не выгляжу, как фреха. Собака же моя — ну тут, вообще, сплошные таланты, даже начинать не будем. Пару месяцев назад Рахель принесла мне мешок с одеждой своих внучек, чтобы я отдала, «тем, кому нужнее, но только не арабам». С последними соседка категорична.

Дальше по улице живет Мати. Внимательный читатель заметит, что его имя в канале встречается не первый раз. Мати работал раньше в безопасности («Ну, ты понимаешь»), а сейчас познал дзен, нашел мудрость в Индии и медитации. Иногда, впрочем, летает куда-то по работе, «но только по большой просьбе». Обычно я кричу Мати что-то в стиле «Куда ты пропал? Я думала, ты бросил район». А он отвечает: «Нешама, в такие времена я тебя не брошу». Еще иногда я кричу ему: «Как дела?». А он: «Тебе какое дело?». Несколько раз я приходила к Мати пить кофе с кардамоном, как у нас, людей востока, принято. Он рассказывал мне про свои работы, женщин, а потом спрашивал, что для меня любовь и свобода. После 7 октября Мати пытался сделать группу быстрого реагирования в нашей шхуне, но ничего не вышло: участники — сюрприз — не смогли договориться. А жаль, я должна была быть кем-то типа разведчицы.

Еще выше по улице есть отель. На букинге написано, что он только для взрослых. Наверное, поэтому там всегда достаточно пусто. В отеле работает Ади, она везде ходит со своей собакой Луной, а в свободное от работы в отеле время настраивает денежные потоки за небольшую плату. Однажды она встретила меня у входа в коворкинг, где я стояла с компьютером в руках и обеспокоенностью на лице. Ади сказала, что эти волнения лишние, как, впрочем, и работа — внутри меня уже есть деньги, их нужно только направить. Не знаю, каким навигатором пользуются мои финансы, но, кажется, gps отправил в Ливан и их.

А на первом этаже в доме напротив живет какая-то бабушка. «Какая-то», потому что я не уверена, видела ли ее на улице, но зато слышу регулярно. Часто она сидит около открытого окна и звонит своим детям — судя по разговорам, они уехали то ли в Америку, то ли в Канаду. Больше всего времени она уделяет разговору с внуком, думаю, ему года три: «Бабушка звонит сделать тебе муа, муа, муа! Целую! Целую! Бабушка купила тебе бамбу, но съела сама! Но ты прилетишь и я куплю тебе еще бамбу! Муа муа муа!». Позавчера, когда звучала вечерняя сирена в День памяти, я видела, как она одна ровно стоит посреди своей кухни.

Где-то среди них всех — маленьких йеменских бабушек, бывших разведчиков, ровесниц с денежными потоками, шумных пацанов из синагоги напротив, роскошных эфиопских женщин из соседнего ресторана — стою я, которая в этой стране впервые оказалась только 12 лет назад. Я благодарна Израилю за очень многое, но больше всего за то, чего я до приезда сюда не знала, — за счастье и возможность жить вместе с людьми, а не рядом. Особенно сейчас.

С днем рождения 🇮🇱

Стала случайной свидетельницей дейта американца и американки, присевших у меня под окнами вчера вечером.

Он: К 30 годам у меня было все, что нужно: хорошая работа, друг-юрист; раввин, который мне тоже как друг; достойная медицинская страховка.

Она: Это круто!

Он: Да, и ты знаешь, сейчас мне 32, и я понял, что мне не хватает только одного…

Она, понизив голос: Чего?..

Я, прижавшись ухом к окну: 🥹

Он: Уверенности в том, что мои демократические свободы будут защищены в США так, как действительно должны быть. Чувства, что президент моей страны…

Она, перебивая: А, да, конечно, понимаю…

Я: 🤦‍♀️

Последние несколько лет организую свою жизнь так, что любая поездка дальше 2 км от дома — уже путешествие. Вот вчера, например, посетила город Бат-Ям по важному делу еще довоенных времен — сделать прививку от ковида. В 2024 году такое выдают только по записи и в местах не столь отдаленных от Тель-Авива.

По дороге в Бат-Ям моей попутчицей оказалась русскоязычная женщина лет 60. Я беспардонно пялилась в ее телефон и черпала новую для себя информацию: яблоки для пирога лучше красные; как сэкономить время на засоле огурцов (не до конца уловила, попахивало читтерством). Дальше было нечто невообразимое: знали ли вы, что пластиковые стаканчики с трубочками пригодятся для разведения рассады? Женщина вышла на остановку раньше меня, испарившись в бат-ямском голден ауэр и оставив без ответа повисший мой в воздухе вопрос про этот лайфхак садоводства.

Выйдя на следующей, я тут же уперлась в надпись на заборе на русском, предлагающую запрещенные вещества. Сразу за поворотом неоновая реклама агрессивно призывала продать рубли. Воздержавшись от обоих предложений, я проследовала в поликлинику, чтобы быстро разобраться с целью поездки.

На обратном пути в Тель-Авив в трамвай зашла приятная женщина эпохи безвременья — в нее попадают многие граждане постсоветского пространства, уехавшие оттуда и куда-то недоехавшие. Женщина села рядом и я снова уставилась в ее телефон (извините, я так жизнь познаю!). Лента ее была как раз очень современной: посты про Львов на украинском, посты про Львов на русском, новости про заложников в Израиле; фотографии с 1 сентября в чьей-то школе. Без особых эмоций она пролистала все страшные кадры с окровавленными телами, разрушенными домами, плачущими матерями и остановилась на ссылке «Топ 50 анекдотов про Рабиновича». Каждый анекдот доводил ее до громкого хохота, слез, буквально истерики. Трамвай медленно полз в сторону Тель-Авива, Рабинович тем временем шел к раввину, ругался с Сарой, жаловался на жизнь, здоровье, а моя попутчица просто разрывалась от смеха, игнорируя все осуждающие взгляды.

Я хочу закончить этот текст тем самым анекдотом про Рабиновича, после которого старый грузин в трамвае не выдержал и сказал этой женщине: «Ты больной».

«— Скажите, Рабинович, эта моя черная полоса когда нибудь закончится?
— Конечно, Додик! Ты же не вечный»

Не уверена, хохотали ли вы так же, как она, но надеюсь, хотя бы не заплакали — по сегодняшним меркам уже неплохо.

Шабат Шалом!

Пропустила все важные даты октября, чтобы опубликовать этот текст, поэтому выложу сегодня — менее актуальным он не стал. Так как рождался пост в несвойственных мне муках, позволю себе начать с клише.

Меня часто спрашивают (правда, кстати!), почему я так редко стала сюда писать. Причин несколько, но основная — говорить о том, что волнует, кажется тут неуместным. Я завела этот канал восемь лет назад, когда переехала на площадь Дизенгоф, много каталась на велосипеде, выпивала с друзьями, познавала Израиль и рассказывала в канале про свои приколы, встречи, наблюдения. Некоторые из этих заметок кажутся теперь такими махровыми стереотипами, что иногда стыдно, но спишем это на ошибки молодости и новорепатриантский задор. Приколов и интересных встреч сейчас, к счастью, не меньше, но вот наблюдения такие, что боюсь лишний раз портить читателю аппетит к жизни — за это в интернете отвечают другие. Тем не менее, позволю себе парой мыслей сегодня поделиться.

Спустя год после трагедии 7 октября многие в моем окружении, включая меня, с новой силой осознали, как тяжело, больно и страшно было все это время. Штормит сурово, и я держусь за себя в прошлом — умные люди говорят, что это важно. Там я (само)уверенно стою на балконе, который выходит на ту самую площадь Дизенгоф. Брутальную паукообразную конструкцию, которую я так любила, только что снесли, цветной фонтан отвезли куда-то на хранение, а всему пространству стали возвращать исконный вид. Я бешусь на шум по ночам и наивно звоню в мэрию, чтобы доложить на балаган. Мне нравится, что я могу так по-взрослому поругаться, еще и на иврите. Израильский сосед советует употребить выражение «леху ле азазель», но я все-таки ограничиваюсь лаконичным «хуцпа». По выходным шум стихает и на этом балконе собираются друзья. Мы едим куриные крылышки и обсуждаем, как будет выглядеть наша израильская жизнь. Мне хочется все изменить: заставить всех резко перестать пользоваться факсами, переобуть, научить нормально переводить слово «мивца» на русский — последнее, помню, меня особенно шокировало («специальное мероприятие», серьезно?!).

Я уже давно не живу в той квартире, но мысленно всегда возвращаюсь на балкон. Последние несколько лет с него открывается вид на отремонтированную площадь — все получилось так миленько, как и хотели, вот только фонтан не удалось покрасить. Вряд ли в планы урбанистов входило и то, что площадь превратится в стихийное место памяти заложников — уже больше года вокруг фонтана висят их фотографии, плакаты с извинениями, мольбами, стоят свечи и игрушки. Каждый день я мысленно выхожу на этот балкон, смотрю с него на их портреты, в том числе и тех, кого уже нет в живых, и не знаю, что сказать себе той в прошлом.

В спорте говорят, что если теряешь баланс, нужно смотреть в одну точку — это помогает устоять. Эта точка для меня — в конце туннеля, который мы все вместе проходим. Я не знаю, что сказать себе и в будущем. Я смотрю в точку каждый день и думаю, какими мы из этого туннеля выйдем. Станем ли жестче или мягче? Будем ли легче прощать или напротив обижаться по мелочам? Что будем требовать от детей? И что наши дети поставят нам в упрек? Захотим ли держаться друг друга или будем сторониться? Останутся ли эти «мы» и кого я в эти «мы» возьму?

Я задаю эти вопросы про себя лично уже сегодня — умные люди говорят, что жить надо настоящим. Каждый день мне то кажется, что я совершенно размякла, то, напротив, приобрела невероятный стержень. Я думаю, что стала более открытой и одновременно гораздо избирательнее в общении. Иногда я чувствую, что почерствела и ни одна новость не проберет, и в тот же день реву от фотографий погибших солдат. Я все больше верю в теорию малых дел и все больше чувствую, что нужно творить что-то глобальное. Я не знаю, что пугает меня сильнее: количество ненависти, которое я испытала за минувший год, или любви.

В остальном почти все по-старому: едим сабих, пьем вино, мутим проекты, катаемся на велосипедах. Ну, и иногда вместе смотрим в одну точку в конце туннеля — там, где все плохое позади, а хорошее в настоящем.

Если через 100 лет меня спросят, что сейчас происходит в Израиле, я отвечу: спорят и тащат.

Про споры сегодня не хочу, а вот про тащат скажу. Когда я только приехала в Израиль, меня это абсолютно завораживало: вот идешь себе по Иерусалиму и вдруг — та-дам — два чувака несут ванну под палящим солнцем. Куда? Зачем? Почему? Или вот, 8 утра, ты сонная ползешь на остановку в Тель-Авиве, а тут три девочки уже суетятся, прут огромный двуспальный матрас в неизвестном направлении. В какой-то момент у меня была теория, что все тащат в какое-то одно определенное место в Израиле — там встречаются все матрасы (с ними вообще какой-то особый прикол), старые электрические плиты, картины, книги, — ну, короче, кто что дотащил.

Год назад я начала выкладывать в инстаграме видео с израильских улиц — объединяет их только одно: кто-то что-то куда-то тащит. Довольно быстро подключились мои немногочисленные подписчики и начали активно присылать видео: десяток стульев на самокатах, основания для кровати, которые тащат на спинах, (?) корыто и, конечно, они — матрасы.

Кажется, за годы работы с контентом — это лучший и незапланированный пример UGC (пользовательского контента). Собрала все видео в один рилс, смотреть надо со звуком — в моей голове тащат всегда под эту музыку.

Тащите аккуратно и не забывайте присылать видео с улиц Израиля 💪

Писать на русском больше двух строк — для меня последнее время почти роскошь. Во-первых, за это никто не платит. Во-вторых, эти тексты в очереди после ещё десяти, которые их опередили по другим причинам, пусть и не всегда материальным.

Вот, например, эта неделя началась с написания колонки на английском про sustainable строительство фасадов, а потом к нему добавилась ещё одна — на этот раз про их пожароустойчивость. Эти тексты я написала, как вы понимаете, для души.

А еще в январе я взяла и пошла на литературный англоязычный кружок для женщин. Мы там с американскими и британскими барышнями читаем разных писательниц, пишем эссе, а потом выпиваем и обсуждаем. Досуг интересный, но я, как нормальный постсоветский ребёнок, решила подойти к нему серьёзно, поэтому, когда основательница кружка сообщила, что мы можем читать и писать столько, сколько успеем, я улыбнулась, внесла в календарь домашнюю работу и начала ждать пятёрок.

И тут со мной начало происходить всякое. Сначала я обнаружила, что навык «напиши-ка на заданную тему» умер сразу после универа вместе с моими безвкусными и пафосными фразами а-ля «…трансцендентальность его картин не оставляет равнодушным даже самого искушённого зрителя». Два дня я смотрела на заданные темы — фикшн и нон-фикшн — и страдала: включала белый шум для концентрации, писала blya koroche в начале страницы — ничего. В последний вечер перед встречей кружка спасло-таки чувство стыда и ответственности («все сдадут, а я нет, и весь класс будет смеяться»).

На удивление фикшн, который я никогда не пробовала писать ни на русском, ни уж тем более на английском, дался мне гораздо легче. Кажется, секрет в том, что я отношусь я к этим текстам более наплевательски — «они же ненастоящие». С нон-фикшном сложнее: снова возвращается постсоветский ребёнок и требует от взрослой меня исповедоваться. Идёт тяжело, но что-то в этом есть — действительно после каждых исповеданных 1000 слов как-то выдыхаешь что ли, знаете.

Еще одна проблема: дома мне совершенно не пишется. В библиотеке, куда я хожу, дело движется чуть лучше при условии, что никто не стучит по клавишам, не чавкает, не трясет ногой и не шаркает. Запросы почти нереальные по израильским меркам.

Я возлагала большие надежды на командировку в Молдову — вы бы видели, какой у меня там в отеле огромный деревянный стол и та самая зелёная лампа на нём. Бонусом — бесплатная мини-бутылка местного вина. За 2,5 года, что я останавливаюсь там («А ваш паспорт не доставайте, у нас он уже есть, доамна Алина»), я написала за этим столом немало: от заметок в дорогом дневнике до экзаменов по маркетингу. Но и тут не повезло — в этот раз коллеги в поездке оказались тоже, как и я, винные энтузиасты. В итоге строк моих слезливых не увидел кишинёвский стол. Я покинула столицу с тремя бутылками дивина в чемодане, нетронутыми страницами гугл-дока и немым укором пушкинского дома в центре города.

Кстати, о великих: подумав о Пушкине, я даже обратилась за помощью к чату жпт, чтобы он рассказал мне, как работали признанные писатели. ИИ выдал набор цитат, в которых подозрительно часто мелькало слово «страдание».

У прокрастинации есть и свои плюсы: на какие имейлы я только ни ответила в попытках избежать написания этих эссе. А знали бы вы, какое рекомендательное письмо я сочинила британскому студенту-стажёру, которого видела дважды по зуму but was extremely impressed by his creativity and enthusiasm.

В конце концов дошло до того, что я сдала экзамен на последний уровень из возможных в Дуолинго, где меня просили переводить на французский фразы типа «Время утекает, словно воды заледеневшей реки» (wtf?). И когда, казалось, что поводов не браться за эссе уже не осталось, тогда я вдруг поняла, как же хочется простого человеческого — сесть и написать текст на русском.

И я села и написала.

Очень плохая музыка!

Или как оставлять фидбэк в Тель-Авиве.

P.S: справедливости ради, согласна с комментатором — арсо-транс из этого окна мне тоже не нравится.

Пока весь Израиль в ожидании ракет из Ирана в панике сгребал с прилавков воду, продукты, сигареты и все, что под руку попадется, на рынке наблюдалось абсолютное спокойствие. И только в русском магазине колдырь громко пытался спорить с продавцом на пол-литра — ебанет или нет.

С праздником 💛

Я тут искала евреев во французском кино. Нашлось так много, что не уместились в один пост. Пришла вам сдать первых. Принимайте.

Началось всё с классики, которую многие наверняка видели — «Приключения раввина Якова» с Луи де Фюнесом. Еврейский район Марэ в Париже, кошерные лавочки, нелепая суета и тётушки Розы, которые не так давно перебрались из Польши. В этом фильме есть культовый диалог:

— Как, Саломон, вы еврей? Саломон — еврей. Ой!
— А мой дядя Яков, который живёт в Нью-Йорке, он раввин.
— Но он не еврей?
— Нет, еврей.
— И что, вся ваша семья?
— Вся.
— Ну ладно, ничего. Я вас всё-таки оставлю.

Кстати, именно в этом фильме сыграет свою первую крошечную роль обожаемый мною Жерар Дармон. Запомните это имя, оно даже в этом посте всплывёт несколько раз.
«Приключения раввина Якова» — фильм, конечно, классный, но давайте по-честному: между сегодняшними французскими евреями и тётушками Розами из квартала Марэ общего немного. Не могу не вспомнить тут историю бойфренда подруги. Франция, начало 2000-х, его устраивают в еврейскую школу, директор смотрит на него и говорит:

— У нас в этом году так много ашкеназов…
— Сколько?
— Ну вот, например, вы.

Не то чтобы во Франции совсем нет ашкеназов (большинство, если я не путаю, в Страсбурге), но всё же на первый план выходят те, кто переехали из стран Магреба. Так где же в кино эти французские евреи, которых мы видим на пляже Буграшов в Тель-Авиве, на набережных Нетании и Герцлии? Где эти яркие цвета, шум и кускус? Если в современном французском кино появляется какой-то эпизодический еврейский персонаж, то он — такой собирательный образ вуди-алленовского ашкеназа (чаще всего ужасно карикатурного), но никак не сефарда. Но погодите, я нашла настоящих, не разбегайтесь!

Итак, переносимся из квартала Марэ времён Луи де Фюнеса в то же место, но уже в 2019 году. А там в кошерной мясной лавочке нас ждёт постаревший, но всё ещё прекрасный Жерар Дармон. В сериале «Семейный бизнес» он играет Жерара Хазана, владельца этой лавки, который мечтает, чтобы его сын Йосеф (Джонатан Коэн) продолжил дело. Но у того другие планы — он хочет выращивать каннабис. Да и вообще всё непросто — он встречается с арабкой, которая, к тому же, сестра его лучшего друга Али. Дружба арабов и евреев — почти обязательная программа для современного сериала с таким сюжетом.

В целом история забавная, первые два сезона смешные, особенно благодаря бабушке, Йосефу и еще одной героине — Клемантин. Пару слов добавлю про сефардов и ашкеназов: когда я увидела кадры района Марэ (где евреи сегодня присутствуют номинально), фамилию Розенберг, бабушку, которая обращается ко всем «бубеле», я испугалась — неужели опять будут изображать каких-то вымышленных евреев? Но всё оказалось не так однозначно: персонаж Жерара Дармона не говорил «зай гезунт», зато курил траву вместе с алжирско-французским певцом Энрико Масиасом — кумиром всех французских евреев. Посмотрите, как он поёт Хаву Нагилу с Шарлем Азнавуром в 1973 году.

Перенесёмся быстро в Страсбург — там происходит действие сериала Le sens des choses (так и не поняла, как перевели название на русский), экранизации книги Vivre avec nos morts раввинки Дельфин Орвиллер — одного из самых важных голосов европейского либерального иудаизма. Надолго оставаться тут не хочу — всё предсказуемо и скучно: быть раввинкой тяжело, реформисткой тоже, ашкеназский отец — атеист и психоаналитик — тебя не понимает; у бабушки Альцгеймер и флешбэки о Холокосте. Я могу быть не согласна с Орвиллер, но она мне все же кажется умной и самодостаточной. Про ее персонаж такого сказать не могу — довольно плоско и подростково. Посмотрела из-за двух актёров — главной героини, которую играет Эльза Гуэдж (она мне понравилась давно в сериале Drôle), и Эрика Элмоснино — его я люблю со времён фильма «Любовь хулигана», где он играет главную роль — Сержа Генсбура. Про этот фильм я вообще могла бы отдельный текст написать, я его люблю больше, чем самого Генсбура. Но это как-нибудь потом.

А сначала — в следующем посте — самый сок: мафиозные разборки, парижские клубы 80-х и страсти на задворках синагог. Бсартэк!

Обещала второй пост про евреев во французском кино. Пишу спустя месяц, зато прямо с места событий — из 16 округа Парижа, одного из самых еврейских районов города.

Герои фильма La verite si je mens («Это правда, если я лгу») работали в получасе езды отсюда — во втором округе, Le Sentier. Здесь еще два века назад находились текстильные лавки, а в середине 20-го появились новые лица — евреи из стран Магреба. К 90-м (время действия фильма) некоторые из них уже сделали состояние на текстиле.

La verite si je mens рассказывает про жизнь евреев этого района, но знают фильм далеко за пределами общины. История стала настолько популярной, что через пару лет вышло продолжение, а еще через несколько — третья часть. Последнюю я не видела, но первые две советую.

Во-первых, классный сюжет: главному герою Эдди (Ришар Анконина) приходится выдавать себя за еврея, сначала — чтобы остаться в бизнесе, в который попал случайно; затем — ради любви. Все это переплетается с разборками на улицах и в клубах, изменами, предательствам и другими приключениями. Во-вторых, типажи: если вам когда-нибудь нужно будет привести пример хрестоматийного еврея из бывшей сеферо-африканской общины, просто покажите этот фильм. Там хорошо изображено все это магребское очаровательное и авантюрное нуворишество, которое чуть разбогатев, сразу выводит свои инициалы позолотой на тарелках. А персонаж Серж Бенаму стал почти именем нарицательным — чуть ли не каждый во Франции встречал такого взбалмошного тунисского еврея, который пытается срубить куш, но в итоге вечно попадает в тупые ситуации из-за вранья, слабости к женщинам и казино.

«Это Серж Бенаму, мой друг. Он всегда начинает свои фразы так: “Присаживайся. Хочешь заработать денег?”»

Забавно, что именно этого персонажа играет, кажется, единственный нееврей в фильме — Хосе Гарсиа.

Ну и, в-третьих, саундтрек — хит всех торжеств.

Вжууух и мы в 2024 — наблюдаем за потомками нуворишей 70-х в фильме «Ньюи — Пуасси». Молодого французского еврея Даниэля (Макс Бублиль) ловят на налоговых манипуляциях и сажают в тюрьму. Местный психолог советует ему не рассказывать, что он еврей. Так Даниэль превращается в Мустафу, а мы полтора часа наблюдаем шутки в духе «хотел сказать салям, но получилось шалом, теперь меня ждут неприятности». Дальше, конечно, следует разоблачение перед грозными, но в душе нежными арабами, которое заканчивается дружбой и совместным седер Песахом. Знала ли я, что это будет плохо, когда увидела трейлер? Да. Почему я все же посмотрела? Ответ в его улыбке имени — Макс Бублиль. У всех есть маленькие слабости, прошу не судить. Лет 20 назад он прославился в интернете забавными песенками а-ля Стрыкало, ну и в кино играл, иногда даже неплохо. Уровень моего вкрашества достиг образцовой школьницы, поэтому я даже в театр на него на днях сходила. Спектакль был классный, но вот фильм, если вы не влюблены в Бублиля и не ищете дополнительного кринжа, смотреть, пожалуй, не стоит.

А вот, что бы я точно посмотрела так это Le Grand Pardon («День искупления») — французский «Крестный отец» с алжирскими евреями в центре сюжета. Спойлерить не буду, просто представьте: разборки с арабской мафией, разборки с итальянской мафией, кровище, секс, ночные клубы 80-х, Биарриц, подвальный бокс, аресты около синагог. И все это с супер актерским составом — Жан-Луи Трентиньян, Жерар Дармон (да, опять он, и как хорош там!), Роже Анен и даже камео Сержа Генсбура. История частично основана на реальных событиях — мафиозной семье алжирских евреев Земмур, которые в свое время наделали шума в Париже. Узнав про съемки фильма, они пришли угрожать режиссеру, и министерству культуры пришлось выделять охрану.

Одна из финальных сцен фильма стала культовой, а со временем превратилась в предйомкипурный мем. Главный герой приходит к своему предателю на рассвете. Садится около кровати с пистолетом и говорит:

«Тебе нечего бояться. Знаешь почему? Потому что сегодня у евреев Йом Кипур. День великого прощения. Сегодня по всему миру все евреи прощают тех, кто причинил им зло. Все, кроме одного — меня!»

Бы-дыщ — стреляет ему в рот!

Бсартэк!