«Кирилл, ты баллотируешься?»: история студента, который решил стать мундепом — и столкнулся с угрозами, но не сдался

В середине сентября в России прошел «единый день голосования», в рамках которого регионы выбирали представителей городских дум, региональных парламентов и губернаторов. Не многие независимые кандидаты приняли в них участие. Один из них — двадцатилетний Кирилл Деревский, который учится на повара-кондитера в техникуме и решил стать муниципальным депутатом.

Для этого он обходил дома в своем селе, собирал подписи, задавал жителям вопросы про свет, воду и дороги. Его вызывали «на ковёр» к руководству, намёками угрожали применить «ресурсы» администрации, а на выборах он увидел, как избивают наблюдателей, прокалывают шины тем, кто «перешел дорогу» властям, а «голосуют» даже мертвецы.

В интервью самиздату Кирилл рассказал о том, как выглядит вход в политику на самом низовом уровне, что остаётся от выборов в 2025 году, зачем в них участвовать и почему, хотя молчание безопаснее, говорить о проблемах всё равно необходимо:

🔗 discours.io/articles/social/municipal-deputy-story (зеркало)

В девяностых за гаражами существовал свой особый мир. Там были собственные законы, понятия и иерархии. Гаражи-ракушки становились точкой притяжения и пространством свободы, где дети и подростки из разных семей не только сталкивались с запретным, но и приобретали социальные навыки.

Первый найденный шприц и дохлая кошка, первый глоток вина и первый секс — в новом выпуске «Мира в историях» вспоминаем детство эпохи «Денди» и «Робокопа»: бесконечную россыпь гаражей, районные правила, шалости и дружбы, которые нередко оказывались прочнее семейных уз. Этот эпизод о том, как гаражи стали своеобразным мифологическим пространством и повлияли на городскую подростковую культуру своего времени — поколения тех, кто успел вырасти при четырёх президентах и кто проходил первые «школы жизни» через уличные войны и «пацанский кодекс»:

🎵 Слушать подкаст: YouTube, Apple Podcasts, Mave, Яндекс.Музыка, Spotify
🔗 Читать статью: на сайте самиздата / без vpn

Поддержать • Прислать материал • Написать редакции

История и политика венецианского фестиваля: прошлое и настоящее Мостры как зеркала нашего мира

Венеция умеет праздновать красоту и не стесняется показывать её разложение. Старейший кинофестиваль планеты родился из логики Биеннале — как ещё одна «выставка», где кино соседствует с живописью, архитектурой, музыкой и политикой. С первых лет Мостра была полем, где сталкивались эстетика и власть, и именно эта напряжённость сделала Венецию уникальной: здесь кино каждый год заново доказывает право говорить о времени.

Философ и кинокритик Павел Магута проследил полный путь трансформации фестиваля. Этот текст — не простой обзор киноновинок, а путеводитель по историческим вехам фестиваля и его сегодняшней оптике, по истории успехов и скандалов, которые видел венецианский остров Лидо.

Проходясь по закулисью фестиваля, автор погружает нас в историю одного из важнейших праздников кино, знакомит с итогами этого года и рассказывает о городском пространстве, формирующем его прошлое и настоящее:

🔗 discours.io/articles/culture/venice-festival-past-and-present (зеркало)

Рассказ поэтессы Полины Лацци — сборник писем, адресованных загадочной Марфиньке, в котором важен не только адресат, но и сам процесс письма: эпистолярный жанр подобен «отказу от пистолета во рту» и «приручению пустоты».

Текст исследует темы внутреннего мира, любви, скорби и памяти, которая описывается как семена, прорастающие изнутри и тянущиеся к горлу. В попытках осмыслить собственное Я через творчество и найти смысл в существовании авторка смешивает шёпот и декларации, философские игры и разговорные интонации, чтобы утвердить ясное: «esse est percipi» — быть значит быть увиденным, услышанным, прочитанным.

🔗 discours.io/expo/literature/prose/letters-to-marfinka (зеркало)

💬Я задыхаюсь в истерике и заикаюсь. Я, мы, я, мы, ямы, ямы, ямыямыямы, я хочу выбраться💬

Что делать, если ваша жизнь — череда потерь, гиперфиксаций и неслучившихся романов? Героиня этого текста решает провести собственное исследование. Вместо списка сексуальных побед она составляет «список (анти)сексуальности» — перечень мужчин, с которыми не получилось. Одновременно с этим она пытается разобраться с воспоминаниями о детстве и сложных отношениях с матерью.

«Список» — это рассказ о поиске идентичности, одиночестве и попытках понять, любил ли тебя хоть кто-нибудь за всю твою жизнь. Острые образы и самоирония превращают личный дневник в эссе о зависимости от внимания. Москва здесь — яма, а память — горсть стеклянных камешков. Эти образы в итоге складываются в картину исповеди о боли, которую мы коллекционируем в попытках назвать вещи своими именами.

🔗 discours.io/expo/literature/prose/the-list (зеркало)

Робеспьер между семьей и политикой: последние часы революционера перед катастрофой

27 июля 1794 года‌ начинается для Робеспьера почти обыденно — с раннего подъема и работы за столом в доме Мориса Дюпле, где он живет и где нашел тот домашний уют и семейное тепло, которых был лишен в детстве. Но за фасадом этой «нормальности» скрывается тревога: вокруг него сплетается сеть поклонников, родственников и политических союзников, которые одновременно укрепляют его культ и подпитывают подозрения в стремлении Робеспьера к диктатуре. Робеспьер ощущает себя знаменитостью, любимцем народа, но также мишенью для заговоров и покушений. Его речь встревожила противников, а его контроль над полицейским бюро вызвал новые подозрения в стремлении к диктатуре. Робеспьер готовится к очередному выступлению, не зная, что именно этот день станет началом его конца.

Книга Колина Джонса «Падение Робеспьера. 24 часа в Париже времён французской революции», выпущенная издательством Альпина нон-фикшн, реконструирует последние сутки Максимильена Робеспьера — одного из наиболее известных и влиятельных политических деятелей Великой французской революции, человека, который одновременно был символом добродетели и террора, «другом народа» и объектом страха. Автор показывает не только политические интриги и работу комитетов, но и бытовые подробности, из которых складывается атмосфера Парижа: от утреннего кофе в доме Дюпле до заседаний муниципалитета, где обсуждают вывоз мусора и форму пожарных. В этом переплетении великого и обыденного проявляется нерв революционного Парижа, где каждое слово могло стать фатальным, а каждый шаг — последним:

🔗discours.io/articles/chapters/fall-of-robespierre (зеркало)

Поддержать • Прислать материал • Написать редакции

Кыштымская трагедия и политика замалчивания: как живут пострадавшие от первой ядерной катастрофы в СССР

Первая техногенная ядерная авария в СССР произошла на комбинате «Маяк» в Озёрске Челябинской области: из-за взрыва в атмосферу попало около 20 миллионов кюри радиации. Трагедия стала крупнейшей в истории до Чернобыля, а затем и Фукусимы.Из-за цензуры, бюрократии и особенностей эпохи местные жители почти ничего не знали о случившемся, а за пределами Урала об аварии долго не слышали вовсе. Даже когда в конце 1980-х годов, на волне гласности, тема вышла в публичное поле, катастрофа так и осталась в статусе локальной истории.

Как секретность превратилась в стандарт, а эвакуации — в «переселение»? Наша корреспондентка Дарья Овчинникова поговорила со свидетелями катастрофы, детьми ликвидаторов, экологами и правозащитниками — о механизме замалчивания, о «городах под куполом» и о том, как сегодня живут и борются за свои права пострадавшие, многие из которых до сих пор не могут добиться справедливости.

🔗 discours.io/articles/social/kyshtym-tragedy-story (зеркало)

Стихи поэта Жени Чахоткина — это погружение в фрагментированное сознание лирического героя, который пытается найти опору в мире, где привычные понятия деформированы. Поэтика этих текстов представляет не стройное повествование, а скорее калейдоскоп образов: страна за окнами, чай и молчание, качели, бессонница и Гомер (прямо как у Мандельштама). Память спорит с будущим, а детская площадка превращается в стартовую.

Обрывки фраз и культурных кодов отражают внутренний конфликт человека, запертого между мучительным прошлым и неопределённым будущим. Здесь Родина предстаёт не как источник силы, а как утраченная и травмирующая данность: она то зовет, то исчезает. Язык спотыкается о цифры и лозунги, но и сквозь них пробиваются любовь и соединенность: «посвяти мне что-то хорошее, чтобы я скорее заснул».

🔗 discours.io/expo/literature/poetry/green-papers (зеркало)