В прошлом посте я вспомнил случай, когда нашел важную для исследования подсказку в рекламном объявлении. В том же исследовании была еще одна потрясающая находка и тоже не из самого очевидного источника — журнала «Огонек».

Предки заказчика, петербургские купцы, жили рядом с Московской заставой. Возможно, единственный сохранившийся снимок их дома (на фото обведен красным) был сделан с воздуха во время одного из первых полетов «Ильи Муромца» Игоря Сикорского.

Фотография вышла в «Огоньке» № 8 от 23 февраля 1914 года с короткой заметкой: сообщалось, что гигантский аэроплан Сикорского побил мировые рекорды, выполнив несколько полетов с 16 пассажирами и собакой. Вместе с фотографией аппарата и пассажиров журнал поместил и «интересный снимок Петербурга около Московской заставы», снятый в полете при ветре 13 м/с.

Чтобы полет был комфортнее, салон оборудовали электрическим освещением, плетеными креслами и водяным отоплением от труб радиаторов. Кто именно летел в тот день — неизвестно, доподлинно рассказывают лишь об одном пассажире — всеобщем любимце аэродрома, собаке по кличке Шкалик.

За два месяца до этой публикации на «Муромце» в воздух поднимался и сам конструктор. А в июне 1914 года самолет с Сикорским на борту совершил рейс Санкт-Петербург — Киев — Санкт-Петербург. Игорь Иванович был уроженцем Киева. Сегодня имя Сикорского носит киевский международный аэропорт Жуляны.

С началом Первой мировой «Муромцы» стали основой Эскадры воздушных кораблей — по сути, первой в мире специализированной части тяжелых бомбардировщиков. Эти самолеты выполняли дальнюю разведку и бомбардировки по тылам и узлам связи Восточного фронта, в том числе ночные. За кампанию «Муромцы» совершили сотни боевых вылетов при сравнительно низких потерях по меркам того времени.

После большевистского переворота от одного из бывших коллег, уже служившего у большевиков, Игорь Иванович услышал предупреждение: «Положение очень опасное — видел приказ о вашем расстреле». Для новых властей Сикорский был «двойной угрозой»: близок к двору и чрезвычайно популярен. Его знали в Петрограде, сам Николай II приезжал в Царское Село смотреть полеты. В условиях красного террора Сикорский отнесся к угрозе серьезно: перестал жить в своей квартире и ночевал в ангарах аэродрома.

В начале 1918-го авиаконструктор перебрался в Европу, жил в Англии и Франции, а в 1919 году эмигрировал в США, где первое время подрабатывал преподаванием математики. В 1923 году он основал на Лонг-Айленде фирму Sikorsky Aero Engineering Corporation и возглавил ее. Старт был трудным. Большую роль сыграла поддержка Сергея Рахманинова: композитор согласился стать вице-президентом компании и внес 5000 долларов — деньги и его имя спасли предприятие. В 1929 году, когда дела пошли лучше, Сикорский вернул долг с процентами.

До 1939 года Сикорский создал около полутора десятков типов самолетов, затем сосредоточился на вертолетах. Интересно, что свой самый первый опытный вертолет он собрал еще в 1909 (!) году в России. Мощности тогдашних двигателей не хватало, и проект не дал полноценного полета с пилотом, из-за чего Сикорский на время переключился на самолеты.

В эмиграции авиаконструктор возглавлял толстовское и пушкинское общества, занимался философией и богословием, участвовал в монархических организациях. На средства Игоря Ивановича в Стратфорде (штат Коннектикут) была построена православная церковь, прихожанином которой Сикорский оставался до конца жизни.

Брат героя моего прошлого поста — Николая Вериго — Георгий, как я писал, был мужем сестры моей прабабушки. Он тоже служил в РККА, тоже был арестован, но, в отличие от Николая, избежал расстрела, вышел на свободу в 1939 году и смог восстановиться на службе. Однако побои чекистов серьёзно подорвали его здоровье, и в разгар войны 36-летний подполковник, занимавший высокий пост в Оренбургском зенитном ракетном училище, скоропостижно скончался — остановилось сердце.

Несколько лет назад я рассказывал, как после ареста Георгия его жена Зоя переехала из Оренбурга в Москву и была вынуждена лгать при трудоустройстве, чтобы прокормить себя и маленькую дочь.

Об этом я узнал из её личного дела, найденного в РГАЭ. С июля 1938-го по май 1939 года Зоя работала на низшей должности в главной конторе «Техпериодики» издательства Наркомата тяжёлой промышленности.

Заполняя анкету 26 июля 1938 года, в графе «семейное положение» она написала «разведённая», а в следующей указала, что не знает, где работает её бывший муж (документ 1).

В личном деле сохранилась и справка, полученная Зоей накануне, 25 июля, в домоуправлении: «не работает, живёт на иждивении мужа» (документ 2).

В мае 1939 года она подала заявление об увольнении: «Прошу освободить меня от занимаемой должности… в виду отъезда из Московской области к месту жительства моего мужа в гор. Горький, в/ч № 5342» (документ 3).

Обычное дело для того времени, скажете вы. Но поверьте, когда держишь в руках эти пожелтевшие листочки и представляешь, на что шли твои родственники, чтобы выжить, это производит очень сильное впечатление.

Сталинизм уничтожал людей физически. Пытки, тюрьмы и лагеря калечили здоровье и психику. А страх, в котором жили семьи репрессированных, ломал их души.

Представьте, каково это — отречься от близкого ради спасения. Написать, что муж — «бывший», что отец умер, хотя он год еще жил. Чудовищно.

Прокуратура отменила отказ МВД возбудить уголовное дело по факту осквернения могилы наших родственников!

Напомню предысторию.

В мае выяснилось, что семейное захоронение брата моего прапрадеда на Демьяновском кладбище в подмосковном Клину было осквернено: могила его жены вместе с памятником исчезла, а на её месте оказался похоронен посторонний человек. Родственники нового «поселенца» срезали половину нашей ограды и залили участок бетоном. Единственное, что уцелело — табличка с памятника жены, которую «великодушно» приставили к памятнику мужу.

Мы подали в полицию заявление по факту надругательства над телами умерших и местами их захоронения (ст. 244 УК РФ). В июле пришёл отказ в возбуждении уголовного дела с издевательской мотивировкой: сотрудники просто опросили случайных людей, которые, конечно, ничего не знали и ничего не видели.

Мы обжаловали отказ МВД в Клинскую прокуратуру, и вот пришёл их ответ:

«Городской прокуратурой данное постановление отменено, поскольку не выполнены все мероприятия, необходимость которых возникает в ходе проверки.

В настоящее время по материалу проверки проводятся проверочные мероприятия, которые в настоящее время не завершены».

Ждём нового расследования и привлечения виновных к ответственности. И без всяких «проверочных мероприятий» ясно, что без участия ГУП «Ритуал» такое произойти не могло. Тем более, что это не первый случай на клинских кладбищах.

Дальше будем решать вопрос о восстановлении надгробия. Вероятно, это уже станет предметом гражданского процесса в суде.

Пару недель назад я получил письмо от троюродного дяди. Оказалось, что его дед — брат моей прапрабабушки Агриппины. Я очень долго не мог выяснить её девичью фамилию, и это письмо стало настоящим подарком. Но вместе с фамилией оно принесло печальную весть: дед моего вновь обретённого родственника был расстрелян в 1938 году. Мой семейный мартиролог жертв Большого террора пополнился ещё одним именем — уже девятым.

Предки по этой линии жили в Свердловской области, поэтому за помощью в поисках дела я обратился к Олегу Новосёлову, автору канала «Репрессии в Свердловске». Свердловская область — один из немногих регионов, где архивно-следственные дела были переданы из архива местного НКВД–КГБ в государственный архив. Благодаря этому Олег ведет огромную работу, находя и публикуя материалы о судьбах репрессированных.

Через некоторое время Олег ответил мне (а потом написал у себя в канале), что теперь получить дела репрессированных можно только при подтверждении родства. Оказалось, что ещё 20 марта этого года Росархив издал приказ, который позволяет относить к «служебной информации ограниченного распространения» сведения, «распространение которых может создать потенциальную угрозу интересам Российской Федерации».

Это значит, что нормы федерального закона «Об архивном деле», ограничивающие доступ к делам с персональными данными 75 годами, больше на дела репрессированных не распространяются. О том, как сложно доказать родство с людьми, родившимися более 100 лет назад, особенно если это родственники не по прямой линии, думаю, говорить не надо.

Исследователь Владимир Редекоп еще летом вел переписку с госорганами по поводу этого приказа и среди прочего опубликовал ответ Администрации президента РФ. В документе прямо сказано, что «наделение Росархива указанными полномочиями было продиктовано необходимостью защиты интересов РФ в условиях беспрецедентного экономического, политического и информационного давления…», а также «необходимостью защиты информации, содержащейся в документах Архивного фонда РФ, от искажения исторических фактов и событий либо их ложной интерпретации». Особенно подчеркнуто, что среди пользователей архивов могут быть иностранцы, обладатели второго гражданства и лица, признанные иностранными агентами.

Редекоп совершенно справедливо возражает:

«Во-первых, единственный эффективный способ предотвратить искажение исторических фактов — это максимально открыть доступ к архивам. Тогда любое искажение станет невозможным: каждый сможет проверить и убедиться сам.

Во-вторых, политические репрессии в СССР были признаны и осуждены как советским, так и российским руководством. Поэтому невозможно использовать документы о репрессиях в “недружественных” целях против современной России — это уже другое государство, которое официально осудило эти преступления».

Формулировки Администрации президента до боли знакомы всем, кто когда-либо держал в руках дела репрессированных. Тогда уничтожение сотен тысяч советских граждан тоже оправдывалось «государственной необходимостью», «враждебным окружением» и «происками шпионов». Сегодня правду о тех преступлениях пытаются скрыть под предлогом «беспрецедентного давления на Россию».

А не в том ли дело, что репрессивные практики сталинского СССР вернулись в нашу жизнь? Что снова тысячи людей получают сроки за слова, что снова любого можно объявить «врагом народа» —«иностранным агентом»?

Если бы архивы были действительно открыты в недолгий период демократии и люди получили бы возможность своими глазами увидеть эти дела, никакой ползучей ресталинизации не случилось бы. Потому что ничто так хорошо не учит истории, как история собственной семьи. Поверьте потомку девяти репрессированных, который в начале своих родословных изысканий не знал ни об одном из них.

С августа берёг эту находку, чтобы 30 сентября эффектно поздравить с именинами всех Вер, Надежд, Любовей и Софий, но плохие новости от Росархива спутали карты.
И всё же — мои запоздалые поздравления носительницам этих прекрасных имён.
Веры, надежды, любви и мудрости всем!

P.S. Через пару страниц в той же метрической книге попалась двойня — Любовь и Вера, причем мать их тоже звали Любовью. И почему было не назвать одну из девочек Надеждой для полного комплекта...

Нобелевский комитет сегодня объявил имя лауреата премии по литературе в этом году. Пользуясь случаем, не могу не похвастаться: сейчас я работаю над исследованием, в котором сразу два предка заказчика — простые люди — стали героями книг сразу двух нобелевских лауреатов — Михаила Шолохова и Светланы Алексиевич.

В книге Алексиевич «У войны не женское лицо» приведено большое письмо родственницы заказчика — о её жизни и службе в годы Великой Отечественной войны.

А её родной дядя, донской казак, назван под своим именем в романе Шолохова «Тихий Дон», в одном из самых пронзительных его эпизодов.

«Тихий Дон» и «У войны не женское лицо» — на первых строчках моего личного списка лучших книг, написанных на русском языке в XX веке. И уж точно это одни из величайших произведений о российской истории. Хотя это фикшн, без их прочтения невозможно по-настоящему понять и осмыслить историю нашей страны.

Конечно, для меня большая честь писать о людях, о которых писали до меня нобелевские лауреаты. Но не меньшая честь — и огромное доверие — работать с историей любой семьи.

Может быть, даже ценнее быть первым, кто увековечит для потомков истории жизни их предков.