Четырехлетие канала, придуманного в Петербурге, решили отмечать в Мариинском: на ‘Нюрнбергских мейстерзингерах’ Вагнера, шестичасовом гимне искусству, труду и любви. Благодарна читателям за теплые приветы из всех часовых поясов. Благодарна родителям и друзьям, которые делят со мной походы в лучшие театры мира, не гнушаясь и подпольными блэкбоксами. Они же заедают вместе со мной статусный мишлен турецкой кюфтой из Брюсова переулка, готовы терпеть всеобъемлющую страсть к чтению и колесить на высоких скоростях между Чухломскими лесами, Мадридом и Лимой в ритме ни дня без музея. Мне нравится живописать созидание, культуру и то, как ее воспринимают люди. Как она их меняет. Как говорит один дорогой мне человек и учитель, когда мы творим — мы становимся фонтаном. Когда меняемся — становимся ручьем. Когда мы делимся — мы мост. А в любви мы невинны. Такой вот культурный пейзаж конкретно в этом окне телеграма. За любовь, дорогие подписчики!

Несмотря на то, что у пианиста Альфредо ван де Мунта техника подчинена музыкальной мысли, барочная обстановка Большого итальянского просвета (Тьеполо, Каналетто, Джордано) ему очень идет и одинаково хорошо обрамляет все три части программы. Нежность и теплоту романтика Шуберта делает осязаемой. Побег от смерти Шопена превращает в принятие. Запрещенную любовь между галльской жрицей и римлянином (Мунт закончил транскрипцией беллиниевской ‘Нормы’ Листа) разматывает до небывалой мощности и блеска. Выпускник Амстердамской консерватории учился в Будапеште семь лет, поэтому после концерта мы можем поболтать по-венгерски. Обсуждаем молодых коллег-пианистов, достоинства роялей Blüthner и Steinway, лучшие мировые сцены. Оказалось, что Альфредо выступал в пиджаке своего дедушки — и Шопен был в его честь. Сейчас де Мунт учится в престижной Guildhall School of Music в Лондоне. Но обещает навещать Россию чаще и добраться до Москвы: уже читает ‘Мастера и Маргариту’.

Эрмитаж вслед за Русским музеем включил портретный режим: всемирную историю жанра показывают и рассказывают на примере 750 (!) произведений. 4000 лет, сотни лиц, еще больше образов. Формы и формулы, лики и маски, двойники и отражения. Герои Древнего Востока, Египта, Греции и Рима кружатся в хороводе со средневековыми и ренессансными собратьями. Женщины и мужчины, великие из величайших и никому не приметные — тождественны. Брюллов говорил, что главное в портрете — удержать лучшее лица и облагородить его. Возможно. Но когда глядишь на погребальные маски или ловишь живое мерцание на мраморном бюсте, думаешь вовсе не об идеале. А об общности разных. Будь то парсуна, импрессионистский холст, фотография, медаль или камея — перед вечностью равны все. Не случайно в конце экспозиции зрителя подводят к старинному зеркалу с поврежденной амальгамой. Мол, разгляди свои эмоции, доблести и пороки, поверь в себя, иди вперед и ничего не бойся.