Несмотря на то, что у пианиста Альфредо ван де Мунта техника подчинена музыкальной мысли, барочная обстановка Большого итальянского просвета (Тьеполо, Каналетто, Джордано) ему очень идет и одинаково хорошо обрамляет все три части программы. Нежность и теплоту романтика Шуберта делает осязаемой. Побег от смерти Шопена превращает в принятие. Запрещенную любовь между галльской жрицей и римлянином (Мунт закончил транскрипцией беллиниевской ‘Нормы’ Листа) разматывает до небывалой мощности и блеска. Выпускник Амстердамской консерватории учился в Будапеште семь лет, поэтому после концерта мы можем поболтать по-венгерски. Обсуждаем молодых коллег-пианистов, достоинства роялей Blüthner и Steinway, лучшие мировые сцены. Оказалось, что Альфредо выступал в пиджаке своего дедушки — и Шопен был в его честь. Сейчас де Мунт учится в престижной Guildhall School of Music в Лондоне. Но обещает навещать Россию чаще и добраться до Москвы: уже читает ‘Мастера и Маргариту’.

Эрмитаж вслед за Русским музеем включил портретный режим: всемирную историю жанра показывают и рассказывают на примере 750 (!) произведений. 4000 лет, сотни лиц, еще больше образов. Формы и формулы, лики и маски, двойники и отражения. Герои Древнего Востока, Египта, Греции и Рима кружатся в хороводе со средневековыми и ренессансными собратьями. Женщины и мужчины, великие из величайших и никому не приметные — тождественны. Брюллов говорил, что главное в портрете — удержать лучшее лица и облагородить его. Возможно. Но когда глядишь на погребальные маски или ловишь живое мерцание на мраморном бюсте, думаешь вовсе не об идеале. А об общности разных. Будь то парсуна, импрессионистский холст, фотография, медаль или камея — перед вечностью равны все. Не случайно в конце экспозиции зрителя подводят к старинному зеркалу с поврежденной амальгамой. Мол, разгляди свои эмоции, доблести и пороки, поверь в себя, иди вперед и ничего не бойся.

‘Чувствую какой-то разгон,’ — говорит София Плеханова, дочь иконописца и воспитанница строгой Суриковки. Ее первая персональная выставка только что открылась в Lobby на Варварке. Для сонно-ленивого 14 января явка на этот дебют феноменальная. К наездникам на холстах и картоне не подступиться. Все начиналось с красного всадника, с ним София вела диалог. И в последующие изображения скачек закладывала отнюдь не спортивный, а духовный смысл: гонка — привычное любому человеку состояние в новом, перенасыщенном информацией, коммуникацией и разного рода состязаниями и шумами мире. Плеханова говорит, что ей не идут слова, а разговаривает она картинами. Что ж, визуальный монолог художницы на вернисаже превратился в приятное многоголосье — а точки в разговоре если и ставили, то только красные, рядом с работами.