9 реставраторов ежедневно выходят на работу в квартиру дома N37 по Съезжинской улице: Юля Сенина, куратор ‘Полутора комнат’, и издатель Андрей Гнатюк строят новый музей на Петроградке. Парижский оливковый выкрас стен, старые окна, проступающее на потолке орнаментом сусальное золото — в престижной квартире на две стороны жила семья одного из самых недооцененных поэтов ХХ века. Все знают Даниила Хармса, а вот Александра Введенского вспоминают не сразу (кстати, первый пост в канале был про его стихи). Наследия сохранилось всего ничего, поэтому Сенина со специалистами исследует каждый миллиметр жилплощади и собирается проверить с камерами дымоход. Обэриуты — типично петербургское явление. ‘Катакомбники’, что почувствовали обморок мира, были в своем роде предтечей послевоенной философии абсурда, Беккета, Ионеску. Жили сложно, интересно, коротко, проходя по краешку судьбы — и личной, и России. Собственно, это равновесие с небольшой погрешностью Юля и хочет сделать принципом нового музея о поэте и его круге.

Музей несуществующего явления — так иногда называют Музей русского импрессионизма — в преддверии юбилея говорит и показывает. 156 работ из 75 собраний от Калининграда до Владивостока, неистовый ликбез бликов, теней, вороха белил, жженого угля и охры. Нашему импрессионизму не очень повезло с таймингом: он зажат между передвижниками и авангардом, выбит из инфополя. При этом в быту — это довольно счастливый период после 1905 и до Первой мировой. Отсюда яркое свечение, беспечное сидение на подоконниках, родительское тепло и песнь красивого безделья на природе. Выставка вся — феномен, но отмечу два момента. 1. В залах есть работы Фешина, как русского так и американского периода. Особенная матовость холста после сухой кисти мгновенно узнаваема. Работа с курящей папироску девушкой прилетела в Москву вместе с реставратором (шутка ли, 8 часов в воздухе). 2. Холсты Виноградова. Это тот самый визионер, который помогал Морозову составлять великую коллекцию, разглядев в Гогене Гогена и настояв на покупке ‘Жанны Самари’.

Оживает Москва, оживает дворик ‘Рихтера’. Идеальные spaghetti alla puttanesca от Владимира Ревенко. И будто под фамилию — комплимент в виде редкого для столицы ревеня. Чувствую, на выходных здесь будет жарко.

‘Дочь Фараона’ — первая мировая премьера Большого с момента распада СССР. Поставленная в 2000 году роскошная феерия Пьера Лакотта со смешным сюжетом (англичане накурились опиума и вообразили себя египтянами) переживала мумификацию и восстание из мертвых раза три. В 2023 году снова была реанимация, и богатство французской классической хореографии с десятком сольных партий, многочисленными антраша, пируэтами и иной мелкой техникой засверкало на сцене.
Хореография быстрая, с пульсирующим ритмом, поэтому справляются с ней не все. Впрочем, старательная и породистая Элеонора Севенард работает отлично. Кстати, когда-то труппа Большого танцевала этот балет так хорошо, что Лакотта к Москве приревновала Парижская опера, запросив себе новую постановку. Мне же очень понравились цветовые решения костюмов и сценография (делал сам Лакотт). Талантливый стилизатор и реставратор, он превратил забавную и шаблонную историю в искреннюю. Чтобы на выходе случились будто настоящие колонны Луксора, встречающие солнце.

С виду игрушечный и крошечный, из сказки. На деле кафкианский. Объект-лабиринт, между небом и землей, никому не принадлежит. Подбираясь к ‘Замку’ художника Вовы Чернышева в лесах Нижегородской губернии, мы с Наташей Коренченко еще не знаем, что внутри перепугаемся настолько, что вылетим пулей. Там глухая темнота, пыль и отель для насекомых, как шутит Вова. Когда нам кажется, что мы слышим чьё-то присутствие, с ужасом выбегаем наружу, на свет. Но жить в замке, конечно, некому, лишь лисы роют вокруг подкопы. Возвращаемся и протискиваемся на второй этаж, совершенно по-иному ощущая границы тела, пространства, природу, бессознательное. Чернышев часто говорит, что нужно разрешать себе ошибаться. Еще иногда важно разрешать себе бояться. Замок мог быть пустым, любым, но он именно такой, удивительно-неприступный. И вход, и проход, и выход. В десяти минутах от него — знаменитая чернышевская ‘Остановка’, где осы свили гнездо, а люди пробуют утащить на память звезду из орнаментального декора. У каждого свой путь.