В истории с файлами Эпштейна меня триггерит не столько тот факт, что богатые мужики засовывают свои пятки в юные и прочие бюсты, а то, что нам полагается разыгрывать изумление по поводу такого безобразия.

Нет-нет, конечно, это ох и ах. Но в этом "ох и ах" есть что-то лживое, какое-то притворство: будто мы думали, что мужи при власти являются кем-то иным, чем сборищем педофилов и людоедов. Отсюда следует, что мы либо беспросветно глупы, либо искренне ослеплены авторитетом власти, либо... делаем вид.

И вот я думаю: зачем его делать? Что нам может быть нужно от такого перформанса?

Допускаю, что смыслом этого представления с элементами морального негодования является обособление от Эпштейна как индекса — символической фигуры, указывающей на мглу в недрах каждого человека. Просто не каждый человек может её реализовывать в компании Клинтона.

Демонстрируя изумление, я заявляю вам свою "приличность" и принадлежность к моральному большинству. Такое наше перемигивание в ритуале коллективного возмущения стабилизирует идеал нормы. Как, впрочем, и норму под идеалом — действующий порядок жизни, покрытой глазурью нашей моральности.

Самое гнусное во всех этих "да как же так?!", "не может быть!", "кошмар!" — это обнажение общей практики не замечания реальности, в которой живут не только посетители вечеринок Эпштейна, а женщины вообще — вынужденные лавировать в повседневности, кишащей эпштейнами разного калибра.

Здесь моя экспертиза упирается в гендерный чертог. Но что-то мне подсказывает, что быть женщиной и изумляться файлам Эпштейна невозможно.

@dadakinder — поддержать — бустнуть канал

Мой текст о пятках в бюсте у дитяти—файлах Эпштейна—открыл портал во мглу народа и теперь из него на меня выпрыгивают общественные мысли; со всей вытекающей из их отверстий конспирологией, женоненавистничеством и антисемитизмом. Ниже — избранная чертовщина:

"Мне одно не понятно, вы неужели правда все думаете, что там только пятка использовалась? Вы вообще думаете что там только доходило до ... са? Вы вообще видели те файлы, зачем прилетели те "сильные" мира сего? А видели те ёмкости, где детей топили? Били током в воде? Вырывали ногти? Или отсекали голову?"

"Не совсем поняла, причём тут женщины и фут фетиш? Чаще целуют ноги мужчины женщинам, а не наоборот, а Эпштейн как раз видимо хотел побыть в роли женщины"

"А разве во времена Эйнштейна были компьютеры? О каких файлах идёт речь?"

"Путин педофил с 1997 года, столько работы было проделано, чтобы это забыли, но он начал целовать животы детей и снова проявил своё нутро на публике"

"Мужчины есть мужчины. Парень гулял отдыхал, а не то, что некоторые нытики."

"Это мерзкая свинья. В РФ есть подобная Листерман, так его принимают даже на телевидении. И оба ЕВРЕИ. Не удивительно…."

"Мужчины, что вам мешает трогать грудь своей женщины пятками?"

"откyда это некотролирyемое желание постоянного соития и разврата это омерзительно"

"Я искренне удивляюсь такой херне потому что в моем сознании нет места больной фантазии!"

"А я завидую ему!"

"Да пофиг на юные места куда засовывают пятки, эти места не лучше взрослых женщин и не чище...придумали себе стереотип про молодое тело..."

"...Да, тётки очень хотят получить власть, но не факт, что будет лучше. Вот, молодых училок ловят одну за другой за педофилию. Эпштейны в школах. Не страшно? А дай им власть, что начнётся? Ну уж нет!"

"эти щели всё делали за деньги, им очень хорошо платили, так что сами виноваты."

"Я так понимаю никакой педофилии нет. Всем жертвам минимум 16 лет"

"Вот только что в сети узнала, что есть белорусская любовь Эпштейна, наследница, его офигенная любовь навсегда. Стоматолог не практикующий"

"Думала що за неадекватний допис і коменти а то ж й#бана р#сня і все стало ясно. Скрєпи"

"В вашей статье намёк на лёгкий разврат с молодыми нимфетками. Хотя на самом деле, до нас косвенно пытаются донести настоящий мрак происходящего вокруг. А именно, убийства сотен и сотен тысяч детей через ритуальные убийства. "

@dadakinder — поддержать — бустнуть канал

Приближаясь к салатам и вечности, я подвожу черту под годом. Моё исследование пропаганды, ненависти и насилия в условиях войны позволило объединить мой опыт в медиа с семиотикой и антропологией: в этом году я работал на Департамент гражданских прав, присоединился к Инициативе по изучению ненависти при Университете Калифорнии, и в наступающем году буду снимать новый документальный фильм. Смерть, меж тем, неизбежна.

О своём главном событии этого года я вам ничего не сказал, потому что не знаю, как об этом говорить. Скажу сухой факт:

Этим летом, впервые за 17 лет, впервые за 17 лет, впервые за 17 лет, я увидел свою 72-летнюю маму. IRL. В 3D! И вспомнил, откуда у меня моё сердце, почему оно чувствует всё так, а не иначе, и отчего меня зовут в свои лона цветы, деревья, чащи леса.

Желаю вам, друзья, родных, живых и рядом. В особенности это касается тех, кто хочет, но не может быть сегодня дома, вместе, близко; в силу границ, режимов, и окопов, которые напоминают шрамы, и разделяют человека с человеком.

Самое важное — семья.
Самое главное — любовь.

С наступающим!
__________________

Photo by Natasha Masharova

@dadakinder — поддержать — бустнуть канал

Бесят. Ликования "либтардов", радующихся американской "СВО" против Венесуэлы. Циничные пресс-релизы МИД РФ, осуждающие "военное вмешательство извне". Всхлипы "моральных леваков", которые сообщают, что за этим актом агрессии стоит не Х ("борьба с диктатурой и картелями"), а Y (имперский захват нефтяной сокровищницы континента)… ну, то есть, что вода — мокрая. У этих говорунов нет будущего в мире, идущем на смену тому, из трупа которого они вещают.

"Мне нравится, как бодро начался этот год. Надеюсь, что Иран будет следующим", — пишет гонимый путинизмом журналист Лошак, призывая жахнуть американскими бомбами по собственной родине. И потом эти люди будут удивляться, что россиянин манал такую оппозицию...

Того же качества она сейчас в Венесуэле: "Правительство Соединённых Штатов выполнило своё обещание обеспечить исполнение закона", — заявила Лауреатка Нобелевской премии мира Мария Корина Мачадо, готовящаяся к "демократическому переходу" власти в руки очередных приватизаторов.

Нет никакого краха международного права. "Международное право" всегда было и остаётся ширмой, за которой творится договорняк и свара власть имущих.

Угрожало ли НАТО России и был ли Мадуро диктатором — не важно. Значение имеет сила и воля сильных. Их послевоенный договорняк исчерпан. Мы находимся в очередном цикле глобального передела, результатом которого станет образование новых геополитических блоков во главе с региональным гегемоном.

Украины и Венесуэлы мира сего лягут под дядю, а наши сопли по этому поводу утонут в шуме времени. Те, кто видят в такой колонизации угрозу суверенитету ошибаются. Нельзя потерять то, чего у тебя не было.

Читая как "хорошие русские" и их украинские аналоги поддерживают "одну беспокойную ночь и всё кончено", я констатирую триумф империи. Не его ли мы приближали как могли, стремясь в имперский день, в имперский час, — в имперские столицы (из культурного разнообразия которых критиковать империю приятней, чем из москитных джунглей Латинской Америки)?

Всё маленькое и жалкое, что "боролось с тоталитаризмом", отдавая свои национальные богатства вампирам, и обретая "независимость" на обломках Красного Спрута, получит то, чего просило.

Село не может победить, потому что у села, к сожалению, нет мозгов. Есть только чувство раненого зверя, которого обижали, обижают, и будут обижать те, у кого мозги есть. И у кого нет совести. Только интересы. И сила.

Лошак не может победить, потому что у лошака, к счастью, нет силы. Есть только воля подгавкивать тем, у кого сила есть, надеясь, что поставят смотрящим.

Раздавив левых бедолаг, соросята и нацики-за-чужой-счёт проснулись в реальности, где пришёл их черёд быть раздавленными. Не знаю, справедливо ли это. Скорее закономерно.

В результате атаки на Венесуэлу, всё большее количество режимов будет искать опору в силовиках и армии — под крылом сильных противников своих врагов. Государственные аппараты стран, которым угрожает "демократизация" путём бомбардировок, будут консолидироваться и утверждаться в "чистках". Антизападный блок продолжит расти.

В мире озверевших людей, кидающих в "буржуйку" книги Гоголя и Булгакова, нет и не может быть иного права, кроме права сильного насиловать слабых и дурных. И ответить на это можно не правом, и не моралью, а только другой силой. Ну а пока её нет, есть очень разные мы... на щепках старого мира — и папочки, решающие где чья.

@dadakinder — поддержать — бустнуть канал

Битый час пытаюсь сгенерировать изображение епископа в латексе. Тщетно. Пузырь терпения лопается, и я крою матом ИИ. На это ИИ отвечает: «Я — ваш помощник. Но я не буду с вами работать, если вы продолжите меня оскорблять. Будьте профессионалом…».

1

Эффектом такого ответа является чувство стыда. Однако, стыд — социальное чувство. Даже если списать мою реакцию на работу усвоенного общественного родителя, — того, что Фрейд называл Супер-Эго, — сам факт такого аффективного морального рефлекса говорит о том, что я увидел в чатботе субъекта. С которым ведут интимные беседы. В которого влюбляются. И всё чаще говорят «спасибо».

Языковая модель, которая казалась «чем-то», выразила этическую претензию и в этом акте речи стала «кем-то». «Если моральный субъект — это кто-то, с кем ты можешь вступить в диалог, то вступление в диалог может создать морального субъекта», — пишет Уэбб Кин.

Наличие в языке возможности обратиться, сказать не только «Я», но и «Ты», создаёт сцену, – режим адресации со всеми его возможностями: претензией, границей, санкцией… В этой сцене возникают субъекты – как позиции в отношениях и речи; положения, из которых можно требовать, отказывать, обвинять.

Не важно, есть ли у бота «душа» и стучит ли под его капотом сердце. Генерируя определённый регистр – фигуру возмущённого коллеги, – ИИ воспроизводит социальную ситуацию, вовлекает в сценарий коммуникации, и провоцирует моральный рефлекс, который влияет на моё восприятие и поведение.

Коммуницируя, «Я» и «Ты» меняются ролями. Адресант становится адресатом, и наоборот. Такая возможность, как и возможность называть «нами» и указывать на «них», намекает на то, что конкретным является тело, тогда как персона-в-теле — предмет дискуссии. «Я» со-творится в отношениях — не только с другими людьми, а с любыми выражениями живой материи. Всякий субъект ситуативен. Всякое «Я» возникает на стыке – в пространстве между телами и словами — как перманентное со-становление позиций.

Это делает ключевым вопрос границ — их жидкости, проницаемости, подвижности. «Я» не залить в стакан, словно компот. «Я» можно только разливать и смешивать с другими. Правда мохнатого мужчины будет зависеть от того, что у него в руках: котёнок или винтовка.

Что это значит в контексте ИИ? То же, что и в контексте лошади: всадник и конь дают кентавра. Как пациент и протез дают киборга… нечто «третье» в результате реляции.

Продолжение...

Начало...

2

Насколько ИИ человечен? Насколько человечен человек с ИИ? Кто проникает в кого? Что значит «быть собой»? Где начинается и где кончается «человек»? На краю кожи? В обмене дыханием, которое возможно только потому, что есть другие существа – деревья?

В своём английском я не чувствую себя. И потому предпочитаю написать сначала всё по-русски. Чтобы затем это перевести: с речи сердца на речь труда. Не потому, что не могу написать всё «сразу». А потому, что в этом «сразу» будто нет того меня, который существует в музыке из речи моих снов. Речи, которая, впрочем, опылена иной, английской речью. Так или иначе, совершить перевод «своего» на «свой», мне помогает ИИ. То есть, бот, который даёт возможность выразить не просто мысли и идеи, а «себя». Кто я такой, если мне для того, чтобы быть собой, нужна машина, дерево, Другой?

«Алгоритм побуждает пользователя формировать новое чувство “Я”», — пишет Кин. Когда-то это называлось одержимостью. Однако, «одержимость» ИИ ничем не отличается от «одержимости» любым прочим актантом, включая «неодушевлённые предметы». Нет летчика без самолёта. Пекаря без печи. Скалолаза без скалы.

3

Собаки моей матери — не просто собаки. Когда она даёт им имя, они становятся чем-то большим: друзьями, членами семьи, чей статус — выше, чем у всех прочих собак мира. Это оборачивается отказом от эвакуации в разгар военного вторжения, поскольку таковая исключает возможность взять Дика, Лису, Чучу, Балу и Айю с Масяней на борт.

Бывший хозяин Балу хотел его застрелить. Потому что не видел в Балу Балу. Видел пса. «“Других” часто исключают из сферы морального внимания, потому что определяют их как “не людей” — или, по крайней мере, “не одних из нас”», — пишет Кин. Вот и я поношу «ЖПТ» потому, что отличаю человека-субъекта от машины-объекта, и на этом основании исключаю его из этики заботы и уважения. Меж тем, этот "объект" помогает мне быть субъектом — человеком, реализованным с машиной.

Подавая голос, большая языковая модель входит в пространство морали и эмпатии; обнажает, во-первых, мой голос, — лишённый уважения к объекту голос власти; во-вторых, — репетицию доминации, которую можно распространить на прочих ближних; в-третьих, — механику сопротивления объективации через практику голоса: протест против принуждения к роли объекта.

I hope this message finds you well.

@dadakinder — поддержать — бустнуть канал

Вспомнил фильм "Маска" (1994). Приложив её к лицу, герой Джима Керри становится иным. Маска — не просто орнамент или костюм, а семиотическая форма, которая воспроизводит образ жизни — задаёт способ быть.

Нечто подобное описывает академик Лихачёв, говоря о "литературном этикете" Средневековья. Этот этикет диктовал регистр: кого и как полагается рассказывать в тексте; каким стилем описывать царя и святого; что исключать из нарратива; какие моральные рамки прикладывать к событиям побед и поражений.

Если читать средневековый текст как хор позиций, ролей и голосов, то видно: каждая позиция, каждая роль, каждый голос регламентирован — как дискурс, подчинённый моральному шаблону.

Так Лихачёв обнажает идеологическую подноготную средневековой эстетики. Что можно приложить и к нашей эпохе с её этикетами идентичностей.

Стиль — это не о вкусе, а о дисциплине. Форма высказывания воплощает политику, и идеологически организует текст — производит смысл в процессе коммуникации.

Семиотический режим принуждает видеть, думать и сообщать определённым образом; задаёт пространство смысловых и формальных возможностей; формирует культуру как нормативную парадигму — ритуальную хореографию символов, смыслов и тел. Маска не является пустышкой. Форма несёт порядок власти.

В этой связи вспоминается заря постмодернизма, когда смешение всего со всем — стилей, регистров, жанров — описывали либо как побег от "линии партии", либо как вырождение вкуса и содержания, замену настоящих вещей симулякрами — призрачными перформансами погасших солнц. Солнца, меж тем, не погасли.

Есть мнение, что популистские режимы нового времени являются идеологически "пустыми", и лишь "рядятся" в доступные им символические робы: тут у нас православные скрепы, там георгиевские ленты, здесь хипстерский смузи… Однако, приумножение "пустых сосудов" оказалось сервировкой стола перед банкетом войны.

Тучи сгустились, и брызжут в "пустые" стаканы известным набором субстанций. Расталкивая либералов, кондитеры вносят торты в форме свастик, и кто-то в зале хмыкает: "да ладно — это просто троллинг!".

Эстетика всегда на марше. Нынешний марш — триумф некрополитики. Её венцом является ИИ — генеративный морг: машина кровосмешения трупов. В её цехах сшивают Франкенштейнов — делают пережитки "снова великими".

Казалось бы, при таком калейдоскопе эстетик ни о какой цельной идеологии речи быть не может: традиции, каноны, принципы отменяются самим постмодернистским способом быть. Так думалось. Думалось мимо.

И путинизм, и трампизм идеологичны в своём игривом лицедействе: его последовательной непоследовательности и произволе сильных. Существо их практики позаимствовано у предшественников — разница в дискурсе: в отказе прикрывать живодёрню тряпочкой радужных "приличий".

Этот отказ — не про харизму и честность. Выход правды за рамки этикета вызван историческими переменами; смена семиотического режима указывает на новую политическую ситуацию. Власть отменила старые нормы, и дала добро полицейскому империализму, чью эстетику генерирует миджорни по сценариям чата жэ-пэ-тэ.

Стоит отметить, что связанный с новым фашизмом семиотический режим не является чем-то, что воспроизводится социальными акторами механически. Шаблоны, которые даёт власть, находят живой отклик в расчеловеченных массах, тайно и явно ликующих от осознания того, что старый порядок (мир, обративший их мечты в золу, а их самих — в зверей) — горит. Их ненависть к нему так велика, что они готовы закрыть глаза на дым печей и гром снарядов; на плач людей и тени палачей, волокущих людей — в машины, на войну.

@dadakinder — поддержать — бустнуть канал

Читаю псалмы Давида и понимаю, что пекарь шарил дискурс, ведь качает. По мере развития славянских речей, в танце суффиксов и окончаний, коитус раба с божеством перетекает из прошлого в настоящее, откуда и брызжет в нарождающиеся горизонты.

Это, конечно, технология организации аффекта. Порядок слов, сонорика слогов, творит ритмическое заклинание. И производит дух — телесную опору силы. Всё мироточит эросом восхождения через доверительное подчинение. Ошейник окрыляет. Небеса распахивают свои подземелья. Нет, ну вы сами посудите:

"Господь – Пастырь мой; ничего не лишит Он меня. На нивах обильных поселил Он меня, и водит меня к водам тихим, подкрепляет душу мою, направляет меня на стези правды во славу имени Своего. Если я пойду долиною смертной тени, не убоюсь зла, ибо Ты со мной. Твой жезл и Твой посох – успокаивают меня. ...Благость и милость Твоя да сопутствует мне во все дни жизни моей, и да вселюсь я в дом Господень на вечные дни!"

Да, это тебе не писюльку жевать, мистер хипстер. Музыка эта возвращается в наше фашистское сегодня. Нею наполнены твердеющие грозы. С ней возвращаются и люди с пламенем в очах.

А ведь ещё недавно эта нота вызывала просвещённый смех. Сегодня все, кто хохотал, однако, как-то сдулись и обвисли. Бэкают, мэкают, ноют и ссут.

Исторической линейности не существует. Есть только кудри-циклы-коловраты — спиральная свастика, чьё колесо истории нас всех переезжает.

Изучение недр речи политически познавательно. Так, например, слово "конец" в русском языке происходит из того же гнезда, что и слово "начало". Поэтому всё, что кончается, имеет свойство начинаться.

Долину смертной тени пройдут те, кто в этом начале конца не один.

@dadakinder — поддержать — бустнуть канал

Тут некоторые дались диву, что я читаю Псалтырь. "Не боганулся ли?". Отнюдь! Просто меня всегда влекло письмо в режиме манифеста. И язык — умение производить им аффект, воздействовать на человека, быть властью.

Но зачем читать "религиозное старьё"? Потому что "старьё" служит окном в недра речи, и проясняет, как мы думаем и смотрим на мир.

Вот пример: фраза "Я ничего не знаю". Для носителя английского она может показаться странной. В стандарте не принято сочетать don’t с nothing — надо выбрать одно (I know nothing / I don’t know anything). В русском же норма требует связки: ничего + не знаю.

Это не просто особенности языка. Это — граница между мирами и мировоззрениями.

Западноевропейские языки нормировались под влиянием латинской традиции. Поднимая восстание против клира, Просвещение мечтало о языке как точной, научной системе. В этой рациональной парадигме отрицание часто описывалось в терминах математической логики: минус на минус даёт плюс. Дождь либо идёт, либо не идёт. Фраза "неправда, что дождь не идёт" логически возвращает нас к исходному факту: дождь идёт. Второе отрицание снимает первое.

Русская фраза "Я ничего не знаю" работает иначе: она опирается не на римскую, а на византийскую традицию. Отрицания не отменяют друг друга, а накапливаются и усиливают свой эффект: азъ ничтоже не вѣ́мъ.

Здесь важнее не формальная логика, а сила акцента и интонации — речь, отточенная в литургии и рассчитанная на то, чтобы качать паству. “Я ничего не знаю” — это усиление: “я не знаю вообще ничего”, т.е., тотально, совсем. Стоит ли удивляться, что у Гегеля "отрицание отрицания" даёт синтез, а у большевиков — пущее обнуление?

Русский литературный стандарт складывался в 18–19 веках и сохранил то, что для носителей звучало естественно, включая негативное согласование, подкреплённое престижем церковного регистра. Связанные с ним формы легко ложились в националистическую риторику своего времени. “Безбожники” XX века могли говорить: "Да здравствует учение Ленина!" — вариант библейского "Да будет…", — и называть город Ленинградом, соединяя церковное "-град" с именем атеистического вождя, занявшего место царя в топониме.

Не понимая исторических идеологий русского языка, "западники" продолжают разоблачать "нелогичность" и "противоречивость" русских политических дискурсов — и навязывать обществу чуждое ему мышление своих кормчих.

Междоусобица украинского с русским — это семейная свара. У обоих народов во рту всё равно живут Кирилл и Мефодий, а не Иероним и Августин Кентерберийский. "Ми — інші!". Конечно. Но инаковость эта — как между "бордюром", "бровкой" и "поребриком". Украинское "інший" — потомок праславянского *jьnъ (‘другой’): отсюда же — русское "иной". А русское "другой" — от праславянского *drugъ (‘другой/второй’; от того же корня — "друг"): укр. "другий", "друзі". Конструкция "братские народы" — это не только пропагандистский штамп, но и лингвистический факт, который объясняет общую лиричность славянского сознания.

Поэтому "поэт в России больше, чем поэт". Поэтому западноевропейский романтизм превращается в теологию восточноевропейского национализма, а не в песенку под окном возлюбленной. Поэтому символисты — сборище хипстеров из парижской кафешки — получают у нас эквивалент в виде мистических пророков. Поэтому мир не перестаёт залипать на Толстого и Достоевского с их "загадочной русской душой", способной гаснуть и гореть одновременно.

Русская речь апеллирует не к мозгу — она давит на сердце. Это — интересное, странное и культурно значимое окно в иной тип мышления и чувствования. Славяне — это не про 2+2=4. Это про то, что ночь бездонна, дух во всём, и я люблю тебя как жизнь и смерть.

@dadakinder — поддержать — бустнуть канал

Обстановка следующая. После того как "бусификаторы" из ICE застрелили Рене Гуд — 37-летнюю мать, которая высадила сына по дороге домой из школы, — жители Миннеаполиса вышли на протест, требуя, чтобы ICE убирались вон. Сегодня ICE убили ещё одного человека. Просто достали ствол и высадили обойму — в лежачего, уже задержанного человека. Словами всё это не передать, поэтому судите сами образ нынешнего мира.

@dadakinder — поддержать — бустнуть канал

Люди, которые не знают, что значит знак вопроса; не считывают иронию; и не понимают, почему учёный, работающий с темой Холокоста, озабочен правыми в Украине — такие люди заслуживают бесплатную парковку в синем квадрате.

Что не делает всю эту свору менее опасной. И опасна они потому, что их 1) много, 2) они тупые, 3) и безработные. В связи с этим у них есть время и энергия сбиваться в кучи той самой субстанции, составлять чёрные списки, писать доносы, и портить людям жизнь.

Эта публика делает всё, чтобы украинский голос ассоциировался не со своими талантами, а с кликушей, которая всех утомила. Людей, которые хотят иметь дело с этим шумным хором трёх извилин, становится всё меньше.

Может показаться, что стукачей, которые видят кремлёвских агентов во всех, кто не подвывает их бездарному стаду, объединяет если не патриотизм, то солидарность с Украиной. Но это не так. Единственное, что их объединяет — это глупость и конформизм.

Важно понимать, что с идиотами нельзя договориться. И уж тем более нельзя включать заднюю. Идиотов нужно жучить. Чем Марта и занимается.

Не для того мы покидали наши дыры, чтобы помалкивать и бояться тех, из-за кого мы были вынуждены оставить наши дома и жизни. Не видеть годами родных. Выживать в чужих мирах, пока деревня дураков пухла на деньги Демпартии, разрушала наш мир и всё равно не смогла создать свой...

Учёные вроде Марты Гавришко и Володи Ищенко — это дятлы критической науки. Которая a priori не патриотична, потому что производит критические знания о мире. И является антитезисом эскортной академии имени Тимоти Снайдера и Сергея Плохия, паразитирующих на украинской теме, а главное — на украинской крови, которую они готовы проливать ещё сто лет, чтобы она давала повод выпустить очередную книжку...

Нет, это не друзья Украины. Это её действительные палачи и предатели, из сытых безопасных мест зовущие в походы на Москву.

Называешь кого-то агентом? Предъяви доказательства. Не можешь? Завали ебало. Хочешь махать флажком на аве? Пиздуй в НГО и жди отмашки.

Наука — это скальпель и колоноскоп. Здесь режут то, что нарывает. И смотрят не туда, куда всем хочется смотреть.

@dadakinder — поддержать — бустнуть канал

Зашипел серпентарий! Зашевелилась куча! Сомкнувшись, греют друг друга склизкими боками, обмениваются газами утроб и отверстий.

Некоторые призывают на помощь СБУ — за речь прямую про кривых и злохитрых. Что дальше? Позовём знахаря в кабаньих шкурах? Устроим по традиции погром?

Вижу, понравился собацкому собранию образ про дятлов. А ведь где дятел, там и лес. И санитар. И пациенты. И горячка. Нею ведомо псово лаяние навозных.

Пригрели сталинское племя еврофонды. Дотационные бездельники для танца в красных фонарях на съезде — пытаются сбить из рогатки рогатые тех, кто не слипся. Лезут в карьеры. Пишут доносы. Воруют хлеб.

Вот вам письмо в болото, черти: это не звёзды светят — это сердца штучных. Про каждое из таковых можно сказать: один, но лев. А все, кто строем норовит свинью подсунуть птицам — безымянны.

Пороть просевшие хлеба бессовестных и подлых! Вот лучшее лекарство тем, кто ещё не понял, что лавочка будет закрыта. А с нею и варежка. В ней и погаснет вся мышка-норушка с лягушкой.

Мы же будем любить и светиться. Каждый по-своему. Потому что есть чем.

@dadakinder — поддержать — бустнуть канал

Посмотрел "2000 метров до Андреевки". Рад, что досмотрел, потому что поначалу фильм показался мне милитаристской порнографией, построенной на чередовании сцен аффективного насилия и патриотической пропаганды. Однако, нота фильма изменилась, и это является его главным достижением — прорывом реальности в заведомо ангажированное высказывание. В итоге, это — честный документ.

Судя по интервью, режиссёры фильма (Мстислав Чернов и Александр Бабенко) считают, что сняли кино о героической борьбе за родную землю. Не исключаю, что это — вынужденная поза. Так или иначе, за монтаж отвечала американская продюсерка (Michelle Mizner), и это видно...

Несмотря на старания авторов пофилософствовать, единственным голосом разума в фильме остаётся женский голос — голос матерей у гробов. Все же мужское в кадре либо понтуется, либо кринжует, либо кричит что-то про "пидоров", "сосание хуя", и "еблю в жопу" — в общем, высказывается на глубоко волнующие мальчиков темы их межличностных отношений.

Отдельного внимания заслуживают позывные украинских патриотов: Гагарин, Фома, Хоттабыч, Кузя... маркеры, которые говорят о реальности нашей культуры в разы больше пресс-релизов Института национальной памяти.

Если отбросить орнамент, то это — фильм о бессмысленной войне и бессмысленных смертях. Нам показывают как, один за другим, гибнут в чистом поле молодые остатки украинского генофонда, прорываясь к селу, которого больше нет, чтобы водрузить на его черепках украинский флаг — пожалуй, самый мощный образ всего фильма: флаг на руинах, т.е., символ на трупе — в дымящейся пустоте, которая всё равно оказывается в руках у противника.

Честно сказать, считаю мразью всех, кто призывает продолжать эту войну не из окопа. Кто говорит громкие речи над гробами. Кто считает, что Украина, а не человек "понад усе".

@dadakinder — поддержать — бустнуть канал

Разве советское кино о войне — это что-то иное, чем украинские фильмы на ту же тему? Вопрос справедливый. Ответ: нет — не иное. Любая война рождает героический дискурс. Потому что сырая смерть невыносима. И должна быть культурно оформлена, чтобы обрести смысл. Отсюда — пафос священной жертвы, героика долга, нарративы броска на амбразуру... Всё это не исключает гениальных произведений.

1

Сегодня Победа как образ единственно правильной истории, — чего-то, без чего смерть солдата напрасна, — работает не только на уровне путинских нарративов, но и как часть украинского культурного кода — общей для региона теологии войны, возникшей после WW2.

Семиотика русско-украинской войны интертекстуальна. Корпус её неологизмов то и дело замутняется отсылками к "немецко-фашистским захватчикам" (чего только стоят "рашисты") и требованиями "не отступать и не сдаваться". Череда поражений соответствует известной исторической динамике вторжения, которое ждёт своего Сталинграда.

Это вынуждает задуматься о задачах военного кино: о том, что глорификация и комемморация предают свою цель, если не помещаются в рамку предотвращения, не становятся прививкой от войны.

Между военным фильмом и фильмом о войне есть принципиальная разница. Фильм о войне может быть только антивоенным фильмом. Военный фильм — только самой войной — её дискурсивным продолжением, которое не просто воспевает или помнит павших людей, но также отравляет новые их поколения идеей священной жертвы как приемлемой цены за Победу.

Впрочем, по мере развития технологий, средства регистрации реальности становятся всё более совершенными, и позволяют ей прорываться сквозь ангажемент. Именно поэтому фильм "2000 метров до Андреевки" удался — не как пропагандистский фильм, а как окно в реальный, ничем не героический кошмар, который не загнать в лирическую колбу.

И это, кстати, разница с советским кино. Советское кино говорит как надо помнить то, что было. А "2000 метров до..." показывает как есть. И это "как есть" затмевает "как надо", ломает героическую рамку и канон. "Слава нации!", повторяет кричалку солдат, и тут же оказывается у гроба с товарищами, в поле национальных флагов над могилой. Язык пропаганды трещит под наглядным фактом смерти, для которой нет сторон — только суммарный урожай.

2

"То есть, не стоило сопротивляться немцам?". Сам этот вопрос отсылает к другому времени и контексту — к Событию из общего кода, в надежде получить от параллели "правильный ответ". Инструкцию "как надо".

Когда я называю мразью тех, кто призывает наступать не из окопа — я критикую не сопротивление, а позицию тех, кто не станет наступать; кто не несёт риска за свои громкие речи над гробами; кто зовёт в эти гробы живых; и торгует пафосом за чужой счёт; романтизирует процесс отрывания ног и зарывания мечт.

В условиях демографического коллапса и полной зависимости от империй, "украинский национализм" — это не про суверенитет. И не про Европу, которая видит в украинцах нищих и расходных. Это про маску. Про циничное дискурсивное оформление культа смерти. Про ещё одну отсылку к прошлому, которого нет.

Ничто из этого не отменяет право человека защищаться. Однако между "войной до последнего украинца" и "капитуляцией" есть спектр возможностей. Чтобы их разглядеть, необходимо определить, какие цели войны реалистичны и какая цена за них приемлема.

Мой текст — не про сдаваться или нет. Он про кино. И семиотику войны. Про знаки. Про язык. И как за всем этим подчас не видно человека.

Ещё он, конечно, про этику. Важно понимать, что когда ты призываешь "не отступать и не сдаваться", ты берёшь на себя ответственность за чужую смерть. Как по мне, это допустимо только в том случае, когда ты сам рискуешь своей жизнью. Иначе это просто обмен символическим капиталом за чужой счёт.

@dadakinder — поддержать — бустнуть канал

Мой любимый сериал сейчас — это история о том как сын Жванецкого, работавший на подносе у придворных проституток, сочинявших фильмы класса Духless, и обвинённый бывшей женой в краже $75000, напаривает американским дуралеям идентичность "бывшего кремлёвского пропагандиста". Мол, вы мыслите о России конструкциями, которые мы (так и говорит!) разработали для вас в Кремле. Хотите знать больше? Дайте денег.

Тем временем, ни реальные кремлёвские пропагандисты, ни лидеры российской либеральной оппозиции, которые знают поимённо всех, кто работает в сурковском пуле, не понимают, что это за хуй, из каких штанов он вылез, и кто катает сего отпрыска лейтенанта Шмидта по лекционным залам Лиги Свища. Ответ простой: полку тулов Демпартии, готовых объяснить нам Россию и русских на страницах The Atlantic, прибыло.

Лично я понимаю, что голод — не тётка, восторгаюсь пенетрационными скиллами вазелиновых виртуозов, и поддерживаю их трудоустройство на любой из доступных панелей, хотя и смущаюсь, когда золотая молодёжь путинского режима начинает "переживать о судьбе листика на дереве в Украине" (это цитата)

Для меня вся эта юморина развлекательна по другим, отвлечённым от конкретных личностей причинам: во-первых, как диагноз хорошей российской оппозиции, ткущей себя из низовых кадров "рублёвского" эскорта; во-вторых, как диагноз эскортной академии, готовой предоставлять площадку хую в пальто, если этот хуй согласен лабать Мурку по отмашке — вчера одних, сегодня других.

То есть, вы понимаете вообще этот уровень и положение дел, если авторитетные институты и медиа Соединённых Штатов Америки готовы закрывать свои развратные глаза на фактчек, и выдавать импостеров за экспертов? Что это сообщает о качестве журналистики и науки в этих причинных местах? А потом они удивляются, что продувают выборы и теряют влияние в целых регионах с такой "экспертизой".

Как писал классик, "у нас в Одессе быстро поднятое не считается упавшим".

@dadakinder — поддержать — бустнуть канал

1

Беседа не сводится к фигурам говорящего и слушающего. Собеседники меняются ролями. Создают пространство разговора. Включают и исключают из него людей.

Разговор в кафе включает в себя всех посетителей. Их присутствие влияет на то, кто, что, как, и кому говорит. Шёпот исключает лишних.

Одни и те же люди говорят разное по-разному, в зависимости от того, где происходит разговор: на работе, в парке, или в постели.

Политик говорит на камеру с бабулькой из толпы, но не бабулька является его адресатом, а толпа и зрители, с которыми он говорит через бабульку и камеру.

Когда Путин произносит речь — кто говорит? Формально — Путин. Но также — те, кто написал для него речь.

В общем, разговор — сложный феномен, чьи границы и участники не однозначны. То как мы понимаем социальную интеракцию зависит от масштабирования: степени приближения к разговору как объекту исследования.

2

Масштаб задаёт аналитическую рамку. Нужно проанализировать разговор. Но что это значит конкретно? Анализ слов, которые звучат?

Помимо слов, есть интонации и жесты; положение тела, движение взгляда, всякие "эм" и "хм"; социальная и культурная принадлежность собеседников — порядок, в котором они живут; их отношения друг с другом и миром.

Отсюда — желание учёного приблизиться к объекту, и необходимость сузить фокус: анализировать не миллион бесед, а, например, одну, и не все два часа, а пять минут или пару секунд.

3

Это, однако, может запереть исследователя в "огрызке" феномена: с хвостом слона, изучая который он производит "знание о слоне"; онтологизирует сам масштаб, создавая паракосм — рукотворный мир, чей слон — лишь хвост: часть целого; автономия, чья связь с миром не всегда ясна, но служит основанием для выводов о мире.

Как в переписке: тебе отвечают коротким “Ок”, и ты читаешь это как холодность или раздражённость — строишь историю про ваши отношения на основании одной реплики; а потом выясняется, что человек просто отвечал на бегу... Так "хвост"("Ок") становится "слоном" (диагнозом отношений).

Но как иначе объять целое мира, если и в его "зерне" содержится необъятная вселенная данных?

4

Антрополог Майкл Лемперт приводит другой пример — понятие "микроагрессии": маркер “микро” здесь может звучать так, будто речь идёт о чём-то маленьком и незначительном — хотя в действительности микроагрессия обладает очень даже значительным, кумулятивным эффектом.

Это и есть онтологизация масштаба: “микро” начинает восприниматься не как аналитическая установка в отношении явления, а как его “естественный размер”, что затем влияет на то, как мы оцениваем его значимость.

Какова связь между микро-агрессией (например, практикой перебивать женщину в разговоре) и макро-агрессией (статистикой изнасилований)? Что первично — патриархат или домашние побои? Неуважительная интеракция, складывающаяся в систему угнетения, или система угнетения, задающая неуважительную интеракцию? Ответ на эти вопросы зависит от "политики масштаба".

5

Оперируя такими макро-категориями как расизм или мизогиния, многие приходят к осознанию своего бессилия перед неуловимой машинерией, на которую указывают эти абстракции. В этом состоянии легко забыть, что жизнь в обществе состоит из повседневных микро-интеракций, и это — тот уровень, на котором субъект может действовать и что-то менять, пребывая в коммуникации с другими.

Я не могу остановить патриархат. Но я могу помыть посуду или корпускулу дитяти.

Я не могу остановить капитализм. Но я могу вступить в профсоюз, и добиться лучших условий труда в коллективе.

Я не могу остановить войну. Но я могу отказаться от риторики расчеловечивания, которая обрекает меня на насилие.

Всё это указывает на фрактальную диалектику: в малых формах творится и воспроизводится паттерн больших структур. Именно поэтому спор о масштабе — это спор о причинах, следствиях, но главное — о том, где действие возможно.

@dadakinder — поддержать — бустнуть канал