11 октября - Международный День Пастора! Международный День пастора отмечается в разных странах во второе воскресение октября, а иногда общины празднуют его в течение всего месяца. Прихожане благодарят своих пасторов за служение и дарят подарки. Подобная благодарность может стать вдохновением и сохранить служителей от разочарований и эмоционального выгорания.

Дом — это чувство в самом центре моей груди: чувство, что всё на своём месте, что разум, тело и дух пребывают в равновесии и гармонии… Оказаться вдали от дома, пусть даже на один день, — значит остро ощутить это. Это также понимание того, что дом — это то, что я сам в него привношу. В этом живёт тихое и несомненное знание: дом находится внутри меня и всегда там был.
— Ричард Вагамезе, «Угли»

В подкасте Everything Belongs («Всему есть место») отец Ричард размышляет о духовном пути, который петляет, то удаляя нас от нашего истинного дома, то приближая к нему:

Первый выход из дома можно назвать созданием эго. Хотя это необходимый процесс, одновременно он создаёт и разделение. Я ставлю себя в центр. Вероятно, нам нужно пройти через это — по крайней мере, до середины жизни. Но затем нам необходимо позволить тому, что мы создали, перестать существовать. Возможно, я был прекрасным баскетболистом, но теперь это в прошлом. Или, возможно, я был красив, но и это осталось позади.

Когда мы можем сказать «да» этому распаду созданного нами и всё же оставаться счастливыми, мы выполнили свою внутреннюю работу. Моё истинное «я» пребывает в Боге, а не в том, что я создал. Моё собственноручно созданное «я» дало мне хорошую тропу, по которой можно идти, и занятие на каждый день, но на самом деле это не я. Это может быть моя карьера или моё призвание. Однако, какими бы хорошими они ни были, они не являются моим истинным «я», моим домом в Боге.

Если рассматривать жизнь как путешествие, я думаю, что в конечном счёте всё сводится к возвращению домой — туда, откуда мы вышли. По мере приближения к смерти я много об этом думаю. Мне кажется, лучше всего описать то, что предстоит, не словами «я умираю», а словами «я наконец возвращаюсь домой». Я пока не знаю, каково это, но в старости по-настоящему верю, что это — дом. Я не знаю, откуда берётся это доверие, и даже не знаю, каков этот дом, но знаю, что иду не в какое-то новое место. Я иду во все те места, которые глубоко познал. Они указывают мне на великую глубину, на Великую Реальность. Я действительно думаю, что смысл всего — в возвращении домой. [1]

Епископ Епископальной церкви на покое и богослов Стивен Чарлстон предлагает благословение для нашего жизненного пути:

Нам прощены ошибки, которые мы совершили.
Нас любят безусловно.
Нас благословляют, даже когда мы об этом не просим.
О нас заботятся, когда мы беспечны.
Нас понимают, даже когда наши слова лишены смысла.
О нас помнят,
Даже когда мы забыли самих себя…

Дух, окружающий нас, — это сострадание.
Возможно, мы не понимаем всего.
Возможно, мы очень по-разному это описываем.
Но каждому из нас предложено приглашение к свободе,
Возможность увидеть глубже, путь, ведущий домой.

Мы пробуждаемся к священному. Мы врастаем в святость.
Мы находим то, что всегда было рядом.

Исследовательница и рассказчица Брене Браун делится своим переживанием духовной тоски по дому.

Слова «тоска по дому» часто вызывают образ ребёнка, испытывающего мимолётную печаль или временно скучающего по дому и семье. В современной культуре это чувство нередко обесценивают… считая его смутным переживанием ребёнка, впервые оставшегося на ночь в летнем лагере, а не глубоким и сильным чувством, которое составляет важную часть человеческого опыта и связано с нашей врождённой потребностью иметь своё место и ощущать принадлежность.

Браун рассказывает о том, как её душа вновь и вновь тоскует по дому:

Духовная тоска по дому постоянно присутствовала в моей жизни. Я испытывала её не каждый день, но это была предсказуемая, неизменно возвращавшаяся отчаянная потребность найти священное внутри себя, а не снаружи: мою душу, мой дом, Бога во мне. Это была тоска по месту, которое существует только внутри меня.

Когда мне было за тридцать и за сорок, я время от времени поддавалась этому стремлению, бросала всё и со всех ног бежала навестить дом внутри себя. Дверью в мой внутренний духовный дом становилось какое-нибудь простое переживание, одна встреча с «тонким местом» — местом, где особенно ощутима близость священного. Возможно, я сидела в машине и слушала, как Лоретта Линн поёт «Как Ты велик», или после полудня плавала с Богом в озере Трэвис, или однажды вечером молилась, совершая ежедневный пересмотр дня — экзамен совести. Но после такого посещения я уходила и возвращалась в свой мир первой половины жизни. Я бы описала духовность этой первой половины жизни как приливы и отливы ностоса и алгоса — греческих слов, означающих возвращение домой и боль.

За последние два года я обнаружила, что испытываю духовную тоску по дому чаще, чем не испытываю её. Она превратилась в почти ежедневную глухую печаль. Это не депрессия и не истощение. Это тревожащее осознание того, что я приближаюсь к завершению одного и началу другого. Я ухожу и прихожу. Есть страх, но есть и радостное предвкушение.

Сегодня, возвращаясь домой — в то место внутри меня, где обитает Бог, — я больше не хочу ограничиваться коротким визитом, чтобы поскорее вернуться в мир «что подумают другие» и «сколько я успею сделать». Сегодня меня едва можно вытащить из дома. Меня привлекают другие разговоры и более глубокие отношения. Я хочу, чтобы это священное пространство стало моим домом, а не местом, куда я заглядываю, чтобы подкрепить свою «настоящую жизнь», протекающую вне моей связи с Богом. Я начинаю задумываться: не питается ли мой алгос, моя боль, разобщённостью с Богом и с моим истинным «я»?..

Покидать первую половину жизни страшно. Большинство из нас прекрасно освоило её суету и бесконечную гонку. Но дело в том, что, уходя из неё, я никогда, совершенно никогда по ней не тоскую… Возможно, я не тоскую по первой половине жизни потому, что она на самом деле никогда не была моим истинным домом.

Отец Ричард размышляет об «Одиссее» Гомера как об архетипической истории, раскрывающей необходимость пути, на котором мы покидаем дом и возвращаемся в него:

Дом — это другое название Духа, которым мы являемся, нашего истинного «я» в Боге. В тот самый миг, когда мы находим Бога в себе, мы обнаруживаем и себя внутри Бога — и это становится полнотой возвращения домой. До тех пор мы тоскуем по дому, хотя сегодня большинство, вероятно, назовёт это просто одиночеством, изоляцией, томлением, печалью, беспокойством или даже своего рода депрессией.

Это внутреннее место пребывания Духа, которое одновременно является местом томления, обычно называют душой. Мы рождаемся с душой. Конец уже заложен в нас в самом начале, и он не даёт нам покоя, пока мы не придём к нему свободно и осознанно.

В «Одиссее» пробуждение тоски и неудовлетворённости символизируют падение Трои и неспособность большинства греков вернуться домой. Кажется, они забыли о доме, обосновались на чужбине или не были достаточно решительно настроены вернуться. Всё это прекрасно описывает обычные обходные пути и тупики духовного странствия. Только Одиссей стремился домой любой ценой, и в нём воплощено то, кем предстоит стать каждому из нас. Тех, кто не ищет своего дома, возможно, символизируют встреченные Одиссеем лотофаги — пожиратели лотоса, забывшие себя и утратившие связь с собственной глубиной и осознанностью.

Помните весло Одиссея, которое путник в глубине материка принял за лопату для веяния зерна? Его весло, символ занятий первой половины жизни, стало орудием внутренней работы — средством различать пшеницу и мякину, существенное и несущественное. Именно так во второй половине жизни мы обращаемся к духовному различению и более тонкому восприятию.

Неудивительно, что это знаменует завершение путешествия Одиссея. Теперь он может вернуться домой, потому что на самом деле уже вернулся к своему истинному «я» во всей его полноте. Время плаваний под парусом и гребли, время одних лишь внешних свершений, закончилось. Теперь он может обрести покой в простоте и основании собственной глубинной жизни. Он свободен перестать непрерывно что-то делать и наконец наслаждаться самим бытием, чувствуя себя дома в самом себе.

Итак, подобно Одиссею, мы покидаем Итаку и возвращаемся на Итаку. Но теперь она становится домом во всей полноте, потому что всё принято, ничто не пропало даром и ничто не вызывает ненависти; даже тёмные стороны нашего опыта обращаются нам во благо. Всё прощено. Чем ещё может быть возвращение домой?!

Поэт Константинос Кавафис (1863–1933) прекраснее всего выразил это понимание в своём знаменитом стихотворении «Итака». Вот моё переложение его заключительных строк:

Итака подарила тебе прекрасное путешествие.
Без неё ты никогда не отправился бы в путь.
С великой мудростью, обретённой в странствиях,
с таким богатством собственного опыта
ты должен наконец понять, что на самом деле означает Итака.

Богослов Уилли Дженнингс вспоминает, как его родители создавали чувство безопасности и принадлежности, рассказывая дома истории:

Моя мать Мэри научила меня уважать землю. Как и многие чернокожие женщины с американского Юга, она знала землю так же хорошо, как собственную душу. Я появился поздно. Я был последним из её одиннадцати детей, родившимся уже не на Юге, а на Севере, — плодом Великого переселения, когда чернокожие американцы, устав от расовой сегрегации Юга с его законами Джима Кроу, в поисках работы устремили свои надежды к северным городам и заново укоренили свою жизнь в более холодном климате. Так я родился в Гранд-Рапидсе, штат Мичиган, и каждую весну оказывался рядом с моей матерью Мэри в её саду на заднем дворе.

Там, у самой земли, Мэри помогала мне глубже понять её жизнь, её историю и её надежды. Моя мать и мой отец, Айвори Дженнингс, были великолепными рассказчиками. Их истории лились так, как вода низвергается с Ниагарского водопада или течёт по Миссисипи. Они вбирали в себя большие и малые фрагменты: людей, места, шутки, происшествия, поговорки, проповеди, споры, одежду, еду, застолья, части тела и молитвы. Я никогда не мог вместить все эти истории. Мне оставалось лишь позволять им снова и снова омывать меня, пока я не научился находить своё место в потоке их исторической памяти.

Мэри и Айвори Дженнингс обрели свой дом в Иисусе, Который поддерживал их во всех обстоятельствах:

Через все их удивительные истории проходило несколько тем. Подобно огромным неподвижным скалам, определяющим русло потока, эти темы служили ключами к пониманию каждого рассказа. Главной из них был Иисус. Айвори и Мэри любили Иисуса. Сказать, что они были глубоко верующими христианами, — слишком бледное описание. Гораздо точнее было бы сказать: «Были Айвори, Мэри и Иисус». В ткань их жизни был вплетён Богочеловек Иисус: Он не просто служил подтверждением правильности их веры, но определял саму форму их историй. Истории об Иисусе и Израиле так тесно переплетались с рассказами родителей о самих себе, об их жизни на Юге и на Севере, а затем — с младшими детьми на Севере, что мне потребовались годы, чтобы отделить библейских персонажей от членов нашей большой семьи, библейских грешников — от грешников вокруг нас, а библейские места страдания — от тех мест, где страдали они сами. Но отделить библейские надежды от их собственных, реальных надежд я так и не смог. Они знали Библию, но, что гораздо важнее, они познавали мир через Библию…

Маленькой девочкой [моя мать] жила со своей бабушкой, бывшей рабыней… Опыт сельскохозяйственного труда, жизни в постоянном соприкосновении с почвой, создал у неё противоречивые, но очень близкие отношения с самой землёй.

Мои родители любили почву, землю, открытое небо, и в их саду я видел, какую свободу они ощущали в этом соприкосновении. Сад возвещал им самим и всему миру, что они совершенно свободны быть собой.

Тоска по дому живёт в каждом из нас — по тому безопасному месту, куда можно прийти такими, какие мы есть, и где нас не станут подвергать расспросам.
— Майя Энджелоу

Историк Диана Батлер Басс подчёркивает значение образа дома в Священном Писании и различных религиозных традициях:

Дом — одна из центральных тем великих религий мира: иудеи ищут родину вместе с Богом; христиане провозглашают, что Бог обитает в наших сердцах; мусульмане во время молитвы обращаются в сторону духовного дома; буддисты обретают истинный дом в просветлении… Люди строят храмы, чтобы дать приют Божьему присутствию, отмечают священные места святилищами и предают своих умерших земле, воде или огню, чтобы те могли найти дорогу домой, к Богу.

Сквозной сюжет Библии — это поиск человечеством своего дома… На протяжении всего повествования раскрывается духовная взаимосвязь: Бог не только создал наш земной дом — Сам Бог является нашим домом… Это сильная история, богатая литературной многозначностью: земля, мы сами, дом и Бог становятся почти взаимозаменяемыми действующими лицами в этом древнем свидетельстве о мучительном стремлении человечества обрести место, где можно жить…

Отдельные библейские истории тоже повествуют о нас, доме и Боге. Пожалуй, нигде это не выражено так прекрасно, как в Книге Руфь. Руфь, моавитянка, вышедшая замуж за иудея, становится вдовой. После смерти мужа она не остаётся на родине, а умоляет свою свекровь Ноеминь позволить ей отправиться вместе с ней в Израиль, чтобы обрести новый дом:

Куда ты пойдёшь, туда и я пойду,
и где ты жить будешь, там и я буду жить;
народ твой будет моим народом,
и твой Бог — моим Богом;
и где ты умрёшь, там и я умру
и погребена буду (Руфь 1:16–17).

Дом — это отношения, связывающие двух людей, определённое место и Бога. Это священное обитание. [1]

Батлер Басс описывает, как Бог обитает с нами и внутри нас:

Теистические религии утверждают, что в конечном счёте наш дом — Бог. Бог обитает с нами, а мы — в Боге. В иудаизме одно из обозначений Бога — Шехина, что означает пребывание или вселение Божественного присутствия; это слово также употребляется для описания того, как птицы устраивают себе гнёзда. Древнееврейский пророк Исаия говорил об Эммануиле — «с нами Бог» — как об обещании прибежища и безопасности для Израиля. Позднее христиане стали относить это имя к Иисусу…

Английское слово dwell — «обитать» — родственно древнеанглийскому слову со значением «заблуждение» или «безумие». Возможно, верить в то, что Бог обитает с нами, — своего рода безумие. Если так, то это безумие — давняя, неугасающая надежда человечества, мечта обрести свой дом. Однако это не только надежда, но и тяжёлый труд — усилие, направленное на то, чтобы дать приют нашим душам. Возможно, создание дома — это одновременно и божественное, и человеческое безумие. В конце концов материальные дома разрушаются, но дом остаётся непреходящим духовным обещанием…

Дом — святая обитель, священное пространство. Мы редко останавливаемся, чтобы задуматься о том, где обитаем, и ещё реже — о том, как это определяет наш путь в мире, во благо или во зло. И всё же мы продолжаем искать дом, искать тихую гавань, где можно жить и куда можно возвращаться.

Отец Ричард Рор указывает на разделение людей на победителей и проигравших как на верный признак действия «имперского сознания»:

Существует общая парадигма, которую я называю «имперским мышлением»: это игра с нулевой суммой. В такой игре один может выиграть только за счёт проигрыша другого. Пока мы не сформулируем эту предпосылку предельно ясно, мы не осознаем, насколько часто она действует. В этой игре речь вовсе не о том, чтобы поделиться замечательным умением или дать раскрыться своему дару. Мне нужно лишь победить другую сторону. Можно также назвать это мировоззрением «победитель — проигравший». Хочу со всей возможной силой подчеркнуть: такое мировоззрение и ожидания, продиктованные игрой с нулевой суммой, безраздельно господствуют в сознании большинства людей.

Эта игра в победы и поражения — трагический способ определять реальность. Игра с нулевой суммой требует проигравших. Но разве единственный способ по-настоящему «победить» в жизни — непременно добиться того, чтобы другие проиграли? Поразительно, с каким удовольствием мы это принимаем. Посмотрите хотя бы, с каким воодушевлением люди болеют за свои спортивные команды! Нам нравится такое восприятие реальности. На нынешнем этапе нашей истории мы настолько любим деление на победителей и проигравших, что, если Декарт говорил: «Я мыслю, следовательно, я существую», то американское сознание теперь говорит: «Я побеждаю, следовательно, я существую». И это не преувеличение. Принцип «Я побеждаю, следовательно, я существую» действует в нашей экономике, политике, международных отношениях, социальных сетях, религии и даже в личных отношениях! Мы не задумываемся об обратной стороне этого уравнения: всякий раз, когда мы мыслим подобным образом, обязательно должны быть проигравшие.

Христианство быстро усвоило такое толкование Евангелия, хотя ни одно из четырёх Евангелий его никак не подтверждало. После нескольких столетий преследований со стороны Римской империи большинство христиан испытали радость, воодушевление и даже чувство освобождения, когда в 313 году нашей эры римский император Константин сделал христианство государственной религией. Мы переместились с самого низа на самый верх, из проигравших превратились в безусловных победителей.

Религии, устремлённые вверх и выстроенные по принципу власти сверху вниз, любят такое же мировоззрение, разделяющее людей на победителей и проигравших. Защищайте верхушку, следите за тем, чтобы она побеждала, — а множество других людей при этом как бы невзначай оказываются проигравшими. Пока благодать не преобразит нас, мы даже не способны заметить, что поступаем именно так. Без благодати мы попросту не умеем мыслить в категориях взаимного выигрыша.

Сегодня такое мышление свойственно очень многим христианам, и, по сути, в этом даже нет нашей вины. Никто никогда не учил нас мыслить иначе. Рассказ о рае и аде в первом классе предлагает удобное дуалистическое объяснение, помогающее удерживать маленьких детей от плохого поведения, — но много ли общего у него с учением Иисуса? Не думаю. Однако, когда мы воспринимаем реальность и весь мир таким образом, точно так же мы начинаем воспринимать и Евангелие.

В день св. Луки 18 октября в лютеранском приходе св. Луки в Новосибирске ровно 28 лет назад нас с Юлей повенчал священник (ныне епископ) Всеволод Лыткин

Отец Ричард размышляет о том, как взгляд сквозь призму империи изменил толкование Евангелия:

Как только христианство тесно переплелось с империей, мы уже не могли говорить о первых словах Нагорной проповеди: «Блаженны нищие духом» (Матфея 5:3). Императорам не нужны нищие духом. Им нужны верноподданные. Им нужны люди, которые отдают честь флагу и соблюдают правила. Им нужны государства, где всё подчинено национальной безопасности. Откровенно говоря, любые разговоры о ненасилии уходят в подполье вплоть до XX века. Вот насколько успешно имперское христианство похоронило евангельскую весть. Империям необходимы чёткие суждения о том, кто наверху, а кто внизу, кто свой, а кто чужой, кто прав, а кто виноват, кто наш враг, а кто наш друг.

Вот пример того, насколько глубоко это мышление проникло в церковь. В 1054 году епископ Рима и патриарх Константинополя, представлявшие латинскую и греческую церковные традиции, взаимно отлучили друг друга от церкви, совершенно не замечая иронии происходящего. Каждая сторона фактически объявила себя победителем. Это было торжество дуалистического мышления по принципу «победитель — проигравший». На Западе у нас была Священная Римская империя, на Востоке — Византийская, и они, по существу, перестали разговаривать друг с другом.

Священная Римская империя перешла в Австро-Венгерскую империю. Подобным образом Испанская империя принесла свою версию западного римского католицизма в Новый Свет, в том числе в мой родной штат Нью-Мексико.

Эти империи передавали такое прочтение Евангелия, которое не угрожало ни власти сверху вниз, ни ведению войн, ни накоплению богатства, а, как предполагалось, вполне со всем этим согласовывалось. Вот почему люди считают меня еретиком, когда я критикую капитализм. Знаете ли вы, что вплоть до XII века взимание процентов по займу считалось основанием для отлучения от церкви? А теперь на этом строится вся игра! Мы настолько срослись с нынешней системой зарабатывания денег, что значительная часть учения Иисуса, в котором Он говорит, что верхние окажутся внизу, а нижние — наверху, совершенно лишена для нас смысла. (См. Матфея 19:30; 20:16.) Мы не согласны с этим ни в частной жизни, ни в общественной.

Разумеется, были и исключения — те, кто оставался вне империи. В католическом мире это были отцы и матери пустыни, кельтские христиане и нищенствующие ордены. В протестантском мире неимперское христианство, вероятно, ярче всего проявилось в анабаптистском движении, из которого выросли такие общины, как меннониты, амиши, вальденсы, Брудерхоф и даже квакеры — хотя квакеры, строго говоря, не являются анабаптистами.

Эти формы христианства подчёркивают важность простого образа жизни, неучастия в войнах, отказа от присяг правительствам и от отдания чести флагам и системам этого мира. Ни одно государство никогда не придавало этим общинам статуса государственной религии; не пользовались они и привилегиями, которые такой статус давал в Римской, Испанской или Британской империях. На самом деле это им на пользу, потому что, получив государственное признание и привилегии, приходится быть осторожными! Ваша способность говорить правду оказывается сильно ограничена. Возникает целый ряд вещей, о которых вы больше не можете говорить.

Богослов из народа чероки Рэнди Вудли противопоставляет акцент западного христианства на спасении через вероучение исцеляющему служению Иисуса:

Люди, считающие себя вершиной иерархии, должны находить способы удерживать власть. Вероучительные положения могут быть удобным инструментом для этого. Если вы сумеете убедить массы, что на небесах их ждёт награда, у вас появится способ сделать недовольных людей немного тише и покорнее. А если вы убедите их, что они греховны насквозь и что им, грешникам, необходимо держать себя в узде, чтобы получить хоть какой-то шанс на Божью благодать, — считайте, дело сделано. Ваша власть сможет расширяться и дальше.

Одним из таких положений стало убеждение, что все люди рождаются грешными. Его часто называют учением о первородном грехе… [которое] прекрасно согласуется с представлением господствующей церкви о том, что она вправе даровать спасение или отказывать в нём…

То, что христианское богословие называет «грехом», в представлениях коренных народов Америки часто описывается как утрата равновесия или нарушение гармонии. Эти разные понятия указывают на одну и ту же духовную реальность. Тогда спасение — это восстановление гармонии и равновесия через исцеление.

Сведя представление о спасении к набору формул, духовных практик, молитв или символов веры, западная церковь упустила самую суть. Спасение… нельзя было купить ни деньгами, ни властью, ни покорным согласием со словами символа веры. Спасение — об одном: об исцелении. Причём не об исцелении когда-нибудь потом, в загробной жизни, а об исцелении прямо сейчас.

Даже сегодня многие позволяют вероучению определять их представление о спасении, вместо того чтобы понимать спасение как способ, которым Бог исцеляет всех нас, включая всё остальное сообщество творения. Мне очень хотелось бы, чтобы люди усвоили эту важную мысль: понятие исцеления гораздо лучше помогает осмыслить величайший Божий дар, чем понятие спасения.

Вудли описывает, как Иисус предлагает исцеление всему сообществу, а не только спасение отдельному человеку:

Когда мы смотрим на Иисуса сквозь призму представлений коренных народов и еврейской традиции, а не имперских американских и римских схем, мы видим, что в основе Его служения лежало восстановление целостности: исцеление тел, возвращение отверженных в общину, противостояние несправедливым системам и восстановление разрушенных отношений… Исцеление — это более широкая картина Божьего замысла, которую западное христианство называет «спасением», и это исцеление предназначено для всех нас уже сейчас.

Возможно, самое важное — то, что язык исцеления лучше передаёт сердечное стремление Творца к шалому: всеобъемлющему миру и изобилию, в которых всё творение сосуществует в гармонии. Шалом и представления коренных народов о гармонии заключают в себе справедливость и целостность, которые простираются далеко за пределы отдельных душ, охватывая целые сообщества, культуры и саму землю.

Наш дальнейший путь должен заключаться в том, чтобы снимать имперские искажения, открывая Иисуса, Который исцеляет, а не завоёвывает; восстанавливает, а не стирает; наделяет силой, а не подавляет. В таком понимании спасение становится тем, чем ему всегда и предназначалось быть: исцелением всего сущего.

Богослов Кэт Армас размышляет о том, как первые христиане могли слышать евангельский призыв к достоинству и принадлежности к общине — в противовес имперскому разделению на завоевателей и покорённых:

В мире империи принадлежность была обоюдоострым клинком. Чтобы с тобой считались, чтобы твоё имя что-то значило за пределами твоей собственной жизни, нужно было быть готовым сбросить собственную кожу, придать себе форму, отвечающую желаниям империи. Подчинение имперской воле было способом выжить, горьким миром, купленным ценой стирания собственной идентичности. Здесь не было места необузданному многообразию, всему огромному и прекрасному спектру человеческого существования.

Но вот воздух прорезает голос — евангельская весть: «Нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного…» (Колоссянам 3:11). Эти обозначения — грек, иудей, раб, свободный — были больше, чем словами: они были стенами, возведёнными вокруг душ, преградами, определявшими, кто может возвыситься, а кто обречён прислуживать. Но от смелого провозглашения Послания к Колоссянам железные категории империи начинают содрогаться. Во Христе радушно принимают даже чужака. Больше никому не нужно склоняться, чтобы стать своим; эта новая Божья семья разоблачает ложь о том, будто мир требует нашего молчания…

Путь Иисуса разительно отличается. Эта Благая весть преображает тех, кого империя презирает больше всего, даруя им не только место в общине, но и уверенность в том, что они любимы. Любовь Христа достигает самых забытых уголков, какие только можно вообразить, и находит там родных. Здесь мы встречаем любовь, которая превращает тех, кого боялись, в членов семьи.

В этой новой Божьей семье нет низших чинов, нет завоевания, скрывающегося под маской единства. Иудей и грек, раб и свободный, варвар и скиф — все собираются за одним столом, и каждого почитают таким, какой он есть.

Армас подчёркивает, что это Божье движение поддерживало и многообразие, и принадлежность к общине:

Когда Послание к Колоссянам говорит о совлечении ветхого человека, о сбрасывании имперских одежд, оно призывает нас к преображению, суть которого — не внешнее украшение, а коренное перерождение. Во время римских триумфов победители снимали прежние одежды и облачались в одеяния победы, совершая обряд, прославлявший власть завоевателя. В империи надлежащая одежда символизировала саму цивилизацию. Быть римлянином означало быть правильно одетым, тогда как тех, кого считали «варварами», отличало якобы присущее им отсутствие утончённости. Их объявляли чужаками не только из-за географии, но и из-за внешности, одежды, тела. Это представление пережило эпоху европейской колонизации и до сих пор сохраняется в нашем сознании.

Принадлежать империи — значит выглядеть так, как от тебя ожидают. Но Евангелие приглашает нас облечься в сострадание, доброту, смирение, кротость, терпение и, прежде всего, в любовь. Эта любовь вовсе не поверхностна: она соединяет нас, исцеляет, создаёт общение там, где прежде существовали лишь категории. В этой Божьей семье власть отступает, и остаётся мир — настолько глубокий, что он становится домом, местом, где различия наконец могут свободно дышать. Местом общения, солидарности и дружбы.

Примечание переводчика: автор использует слово kin-dom — игру слов с kingdom («царство») и kin («родные», «семья»), подчёркивая родство и общность людей в Боге. Здесь оно передано как «Божья семья».