Если я — дитя Божье, сестра во Христе и вместе со всеми вами принадлежу ко всеобщему священству верующих, тогда моя задача — любить, а не ненавидеть, созидать, а не разрушать, следовать путем креста Христова.
— Поли Мюррей, To Speak a Defiant Word

Обращаясь к международной сети Women’s Ordination Worldwide («Женская ординация во всем мире»), сестра Джоан Читтистер рисует образ христианского ученичества, требующего огромного мужества:

Христианское ученичество по самой своей природе — дело весьма опасное. Оно подвергало риску каждого, кто когда-либо его принимал. Каждый последователь Христа, воспринимавший ученичество всерьез, должен был быть готов к отвержению — от Мартина Турского до Джона Генри Ньюмена, от Мэри Уорд до Дороти Дэй. Ученичество неизбежно ставит каждую новую, еще хрупкую христианскую общину в противоречие со своей эпохой.

В ранней Церкви быть христианской общиной означало бросать вызов римскому империализму, расширять границы самого иудаизма, противопоставлять языческим ценностям христианские. Это требовало совершенно конкретного присутствия, огромного мужества, неослабевающей стойкости и ясной публичной позиции. Настоящее ученичество означало реальный отказ от вполне реальных вещей… Это было нелегко тогда и не будет легко сейчас.

Проблема христианского ученичества заключается в том, что вместо того, чтобы требовать лишь своего рода интеллектуального или аскетического упражнения… оно требует такого образа жизни, который рано или поздно неизбежно сбросит человека с почетного места за праздничным столом… и вытеснит его на самые подозрительные окраины как Церкви, так и общества.

Иными словами, следовать за Иисусом — значит следовать за Тем, Кто переворачивает мир с ног на голову, в том числе и религиозный мир. Настоящее ученичество — положение, мягко говоря, неустойчивое. Тем, кто остро нуждается в одобрении, общественном статусе и респектабельности, лучше не ввязываться.

Следование за Иисусом — извилистый путь, который всегда и повсюду приводит нас туда, куда «приличный» человек предпочел бы не ходить, и к тем моментам, когда от нас требуется честность и принципиальность, без которых мы с гораздо большей охотой обошлись бы.

Читтистер говорит о цене ученичества для тех, кто решает следовать за Иисусом:

Христианское ученичество означает жить в этом мире так, как Иисус Христос жил в Своем: прикасаться к прокаженным, вытаскивать ослов из ям в субботу, подвергать сомнению то, что считалось не подлежащим сомнению, и — общаться с женщинами!

Ученичество предполагает готовность оставить сети и дома, должности и гарантии, господство и букву закона, чтобы сейчас — в нашем собственном мире — стать тем, кем Христос был для Своего…

Ученичество готово идти наперекор миру, который стремится лишь к достижению собственных целей, какой бы ни была цена. Если вы пришли сюда ради ученичества, не обманывайтесь! Цена высока, и история добросовестно сохранила свидетельства об этом…

Подлинное ученичество — это… образ жизни, который сам по себе не является политическим, но имеет серьезные политические последствия…

Ученик открыто вступает в конфликт с ценностями мира, который предоставляет преимущества лишь тем, кто и без того уже находится в привилегированном положении…

Он восстает против систем, которые больше озабочены тем, чтобы не допустить в свои ряды «неподходящих» людей, чем тем, чтобы принять всех.

Подлинное ученичество всегда, всегда, всегда становится на сторону бедных, меньшинств, изгоев, презираемых, отвергнутых, тех, кого считают «чужими», — несмотря на могущество богатых и власть имущих.

Отец Ричард размышляет о кресте как о центре жизни Иисуса — полностью человеческой и полностью божественной — и как о выражении полной солидарности с болью мира:

Божественный Разум преображает все человеческое страдание, полностью отождествляя Себя с человеческой участью и пребывая в полной солидарности с ней от начала и до конца. В этом и заключается подлинный смысл распятия. Крест — не просто единичное событие. Это утверждение Бога о том, что сама реальность имеет крестообразную структуру.

Иисус был убит в столкновении противоборствующих интересов и полуправд, оказавшись между требованиями империи и религиозного истеблишмента Своего времени. Крест стал ценой, которую Иисус заплатил за жизнь в «смешанном» мире — одновременно человеческом и божественном, одновременно разбитом и совершенно целостном.

Тем самым Иисус показал, что Реальность не бессмысленна и не абсурдна, даже если она не всегда совершенно логична и последовательна. Реальность наполнена противоречиями — тем, что святой Бонавентура и другие мыслители (например, Алан Лилльский и Николай Кузанский) называли «совпадением противоположностей».

Иисус Христос в Своем распятии и воскресении «соединил в Себе всё, небесное и земное» (Ефесянам 1:10). Этот единственный стих можно считать кратким изложением францисканской христологии. Иисус согласился нести тайну всеобщего страдания. Он позволил ей преобразить Себя — в воскресении — и, хочется надеяться, преобразить также и нас. Христос освобождает нас от бесконечного круга, в котором мы либо проецируем свою боль на других, либо остаемся запертыми внутри нее.

Именно это и есть жизнь воскресения во всей ее полноте — единственный путь к тому, чтобы быть счастливыми, свободными, любящими и, следовательно, «спасенными». По сути, Иисус говорил: «Если Я могу этому довериться, то можете и вы». Мы действительно спасены крестом — в гораздо большей степени, чем осознаём.

Люди, способные вместить в себя противоречия и примирить их внутри себя, — это спасители мира. Именно они являются настоящими проводниками преображения, примирения и обновления.

Христиане призваны быть видимым состраданием Бога на земле.

Эти «спасители», которые неизбежно являются также и учениками, существуют во все времена и во всех религиозных традициях. Иногда они встречаются даже среди людей, вообще не имеющих «веры», — кроме осознанного убеждения в том, что солидарность со всей жизнью и есть, по существу, смысл жизни.

По той или иной причине такие люди соглашаются уже сейчас разделить судьбу Бога ради жизни мира. Они чувствуют призвание и соглашаются не прятаться от теневой стороны действительности или от отвергнутых групп людей, но, напротив, приближаются к боли мира и позволяют ей радикально изменить свой взгляд на жизнь.

Они соглашаются принять несовершенство и даже несправедливость нашего мира, позволяя этим обстоятельствам преобразить их изнутри. А ведь только так в конечном счете и происходят настоящие перемены.

Евангелие — это, по сути, мудрость тех, кто соглашается нести свою долю бесконечного страдания Бога. И следует признать, что многие нехристиане принимают это призвание с большей свободой и полнотой, чем многие христиане.

Сегодня - день памяти погибших в теракте в Беслане. Молюсь о всех пострадавших и погибших.

Ну хоть в казематы не решились праведницу бросать упыри. Но не нужно питать иллюзий что там есть что-то человеческое. Рефлексы рептилий

Богослов М. Шон Коупленд скорбит о множестве людей и мест, которые продолжают переживать свое распятие:

Познать распятого Христа и следовать за Ним — значит знать и любить тех детей, женщин и мужчин, которые бедны, исключены и презираемы, которых объявляют чужими и нежеланными, которых линчуют и распинают в нашем мире…

Если мы хотим следовать за распятым Христом, мы услышим отголоски воплей и горького плача в Газе и Рафахе, в Багдаде и Бейруте, в Каире и Кигали…

Если мы хотим следовать за распятым Христом, мы сохраним в памяти слезы, падавшие на грубые, залитые кровью полы невольничьих крепостей Кейп-Коста, Эльмины и Кристиансборга…

Если мы хотим следовать за распятым Христом, мы прижмем к сердцу слезы, лившиеся из глаз детей, женщин и мужчин чероки, семинолов и чокто, которые, изнемогая от холода и голода, брели через Оклахому, Арканзас, Алабаму и Миссисипи…

Если мы хотим следовать за распятым Христом, мы вновь вспомним слезы, падавшие на полы лагерей Освенцима, Треблинки и Собибора…

Если мы хотим следовать за распятым Христом, мы вспомним слезы детей, женщин и мужчин, теснившихся в утлых лодках, старых грузовиках и грузовых контейнерах, где они задыхались и умирали перед ограждениями, протянувшимися через пустыню, на заброшенных контрольно-пропускных пунктах у окраин небольших городов и на тщательно охраняемых границах возле рек и водных путей…

Если мы будем следовать за распятым Христом со вниманием, благоговением и преданностью, мы осознаем, что слезы, кровь и стоны невинных впитались в воздух, которым мы дышим, проникли в наши ручьи и… океаны, в землю, в которую мы сеем, с которой собираем урожай и от которой питаемся.

Если мы со вниманием, благоговением и преданностью последуем за стонами и слезами тех, кого на протяжении веков истязали и сжигали, насиловали и калечили, обращали в рабство и держали в плену, они приведут нас к подножию креста распятого Иисуса из Назарета — еврея. [1]

Коупленд указывает на сострадание, которое возрастает в учениках, следующих за Христом в страдания мира:

Распятый Иисус воплощает для всех нас сам смысл того, что значит быть человеком, быть личностью, принимающей и воплощающей в своей жизни благодатный Божий дар любви и свободы.

«Кто хочет идти за Мною, отвергнись себя, возьми крест свой и следуй за Мною» (Марка 8:34–36)…

Мы, желающие быть Его учениками, открываем собственную человечность, собственную личность, подражая Ему, — беря свой крест, чтобы преобразовывать зло в добро, ибо крест принадлежит не только Христу, но и всему человечеству. «Он избрал его ради нас, а мы избираем его ради Него». [2]

Мы, желающие быть Его учениками, воплощаем этот смысл в собственной жизни, следуя за стонами и слезами… в распятый мир и принимая на себя деятельную миссию сострадания и солидарности.

Отец Ричард Рор размышляет о месте сомнения в зрелой жизни веры:

В своей основе религиозная вера — это выбор в пользу того, что во Вселенной есть определённая связность, смысл, благость и направление. К сожалению, то понимание веры, которое сложилось на Западе, стало скорее рациональным согласием с истинностью определённых убеждений, чем спокойным и исполненным надежды доверием к тому, что Бог присутствует во всём и что всё происходящее движется к чему-то доброму.

Меня тревожат «истинно верующие», которые совершенно не способны вместить в себя ни сомнения, ни тревогу. Люди, которые настолько во всём уверены, всегда, кажется, подобно королеве у Шекспира в «Гамлете», «слишком усердно уверяют» и слишком стараются доказать свою правоту. Принять всю полноту тайны жизни — значит всегда быть готовым вынести и другую её половину: столь же великую тайну смерти и сомнения. По-настоящему знать что-либо — значит всегда сохранять место для той его части, которая всё ещё остаётся таинственной и непознаваемой.

Сомнение и вера на самом деле взаимосвязаны. Люди великой веры нередко переживают периоды великих сомнений именно потому, что продолжают расти. Мать Тереза десятилетиями переживала подобные сомнения, о чём стало известно после её смерти. В письме доверенному духовному наставнику она писала: «Тьма такова, что я действительно не вижу — ни умом, ни разумом. Место Бога в моей душе пусто. Во мне нет Бога». Сам тот факт, что это вызвало у людей возмущение, показывает, насколько ограниченно наше понимание природы библейской веры.

Похоже, что движение от уверенности к сомнению, а через сомнение — к принятию тайны жизни необходимо во всякой встрече, интеллектуальном прорыве и отношениях, а не только в отношениях с Божественным. Человеческая вера и религиозная вера во многом одинаковы; различается лишь их объект или цель. На неверный путь нас направило то, что объектом религиозной веры мы сделали «идеи» или доктрины вместо личности. Наша вера состоит не в том, что догматы или нравственные суждения истинны, а в том, что Предельная Реальность / Бог / Христос доступны нам — и даже находятся на нашей стороне.

Юношеская потребность в определённости устраняет большую часть тревоги на сознательном уровне, поэтому я понимаю, почему многие испытывают искушение навсегда остаться в такой «диспетчерской башне», откуда, как кажется, всё можно контролировать. У нас ещё недостаточно опыта целостности, чтобы вместить все её составляющие. Наивность первой половины жизни несёт в себе особое возбуждение и счастье, от которых трудно отказаться, пока мы не узнаем, что впереди нас ожидает ещё более глубокое счастье — испытанное жизнью и выдержавшее её испытания. Но в молодости мы этого ещё не знаем. Именно поэтому люди, находящиеся во второй половине жизни, должны рассказывать нам об этом. Без старейшин общество погибает — социально и духовно.

Вероятно, в молодости нам действительно необходимо устранить большую часть сомнений: это хороший способ выживания. Но подобные картины мира не являются истиной — и они не являются мудростью. Мудрость спокойно и радостно живёт рядом с тайной, сомнением и незнанием и, как ни парадоксально, именно благодаря этому в какой-то степени раскрывает саму тайну.

Когда сомнение укоренено в опыте Любви, оно означает не шаг назад, а необходимое условие для любого движения вперёд.
— Ричард Рор

Один из ведущих преподавателей Центра действия и созерцания Брайан Макларен говорит о сомнении как о неотъемлемой части своего возрастания в вере — переходе от сосредоточенности на «ортодоксии», то есть правильных убеждениях, к «ортопраксии» — правильной жизни.

До того как я столкнулся с сомнением, я думал, что вера — это вопрос правильных убеждений. Так учили меня мои религиозные наставники: если я не придерживаюсь правильных убеждений — или хотя бы не говорю, что придерживаюсь их, — меня отлучат от моей общины, а возможно, после смерти — и от присутствия Бога. Они учили меня этому не из жестокости, а потому, что их самих учили тому же самому. Они изо всех сил, порой отчаянно, старались оставаться верными правилам так, как они их понимали. Я пытался делать то же самое и, вероятно, продолжал бы делать это до сих пор, если бы не сомнение.

Сомнение постепенно откалывало куски от этих убеждений — один мучительный удар за другим, — пока не обнаружилось, что по-настоящему важны не сами убеждения, а то прозрачное окно, которым является вера: вера как жизненная ориентация, вера как система ценностей и духовности, вера как решимость жить в соответствии с глубоким видением того, какой может быть жизнь; вера как образ жизни, вера, выражающая себя в любви.

Все эти годы, произнося: «Я верю», я думал, что понимаю, что именно делаю. Но происходило нечто большее, гораздо большее…

Оглядываясь назад, я теперь вижу: за спорами о том, что я считал фактически истинным, на самом деле происходило нечто более глубокое и более истинное.

Например, независимо от того, происходила ли история сотворения мира фактически именно так, как она описана в книге Бытия, я принимал решение жить в мире так, словно он действительно является драгоценным, прекрасным и исполненным смысла творением — и словно я сам тоже являюсь таким творением…

Самым важным было не то, верил ли я в эти истории как в изложение фактов, а то, верил ли я в тот смысл, который они несли, — настолько, чтобы поступать в соответствии с этим смыслом и воплощать его в своей жизни; позволять этому смыслу дышать во мне, оживлять меня, наполнять меня…

То, считал ли я эти истории фактически точными, никогда не было главным. Всё это время по-настоящему важным было другое: проживал ли я жизнь, наполненную тем смыслом, который заключён в этих историях. К своему удивлению, когда я получил разрешение сомневаться в фактической достоверности своих убеждений, я обнаружил их подлинное, животворящее предназначение…

Сомнение вовсе не обязательно должно стать смертью веры. Напротив, оно может стать рождением нового вида веры — веры, выходящей за пределы убеждений, веры, выражающей себя в любви; углубляющейся и расширяющейся веры, способной спасти вашу жизнь и спасти мир.

— Брайан Макларен

Я научилась ценить священное незнание выше религиозной уверенности и искать спутников, которые пришли к тому же месту.
— Барбара Браун Тейлор, Leaving Church

Писательнице Барбаре Браун Тейлор пришлось углубить своё доверие к Богу, когда она оставила пасторское служение в Епископальной церкви:

К тому времени, когда я ушла из Грейс-Калвари, я пришла к пониманию веры, которое было гораздо больше связано с доверием, чем с уверенностью. Я доверяла Богу быть Богом, даже если не могла с уверенностью сказать, кто такой Бог. Я доверяла Богу поддерживать существование мира, хотя не могла с уверенностью сказать, как именно это происходит.

Я доверяла Богу хранить меня и тех, кого я люблю, в жизни и в смерти, не имея ни единого неопровержимого доказательства того, что это действительно так. И хотя благодаря такому пониманию вера для меня перестала быть существительным и стала глаголом, оно одновременно показало мне, насколько далеко я отошла от центра моей прежней духовной карты.

Как и у любой другой карты, у моей были центр и край. В центре стояла Церковь, где добрые женщины пекли хлеб для причастия, гладили алтарные покровы и начищали серебро, которое принадлежало церковной семье на протяжении многих поколений. Родители приносили своих детей на крещение, а те вырастали в окружении десятков церковных тёть и дядь, знавших их по имени… Эти люди в центре не давали карте улететь по ветру.

Как оказалось, край карты находился не так уж далеко от центра… Всё, что нам нужно было сделать, — выйти из Церкви и идти до тех пор, пока свет из святилища уже не проникал во тьму… Там не было ни шиферных крыш, ни указателей к туалету, ни напечатанных программ, ни приветливых распорядителей. Там была лишь не предусмотренная никаким сценарием встреча с неприрученным Богом, чьё имя невозможно произнести… Эти люди на краю не позволяли карте стать ненужной.

Согласно Библии, и центр, и край необходимы для духовного ландшафта, хотя они отличаются друг от друга настолько, насколько это вообще возможно… Жизнь существует в обоих местах… но они настолько различны, что людям часто трудно согласиться с тем, что оба места действительно принадлежат одной и той же карте. Многое из того, что кажется несомненным в центре, в пустыне вновь становится открытым вопросом. [1]

Барбара Браун Тейлор чувствует призвание продолжать своё служение и за пределами священнического сана:

Моим призванием было любить Бога и ближнего, а это я могла делать где угодно и с кем угодно — в священническом воротничке или без него. Моё священство заключалось не в том, что я делала, а в том, кем я была. В этом новом свете ничто не оказалось напрасным. Всё, что было прежде, было благословением, и всё, чему ещё предстояло прийти, — тоже.

Брайан Макларен показывает, что болезненный опыт сомнения — естественная часть духовного пути:

Происхождение самого слова «сомнение» помогает понять эту боль. Английское doubt восходит к тем же корням, что и duo и double («два», «двойной»), и это позволяет представить сомнение как состояние раздвоенности ума: одна его часть верит, а другая — нет. Эти два ума борются и извиваются в напряжении, тянут вас в противоположные стороны, оставляя в состоянии стресса. Вы можете смотреть глазами веры и одновременно глазами скептицизма — и в результате возникает своего рода двойное зрение, внутреннее разделение.

До появления сомнения вы просто верили. Ваш ум был единым, невинным и неразделённым; вы смотрели на мир одним взглядом и вместо мучительного напряжения испытывали спокойную уверенность. Но теперь эта невинность, эта простота, это мирное единство ума и ясность видения начинают исчезать — они становятся первыми жертвами сомнения…

Для многих из нас вера — это карта реальности, карта Вселенной. Она говорит нам, где мы находимся, откуда пришли, куда идём и в какую сторону следует повернуть. Но как только наша привычная и надёжная карта перестаёт соответствовать реальности, мы теряем ориентацию. Мы больше не понимаем, куда идти, что делать и как вообще жить дальше…

Крушение внутренней карты, парадигмы или мировоззрения люди переживают как личную травму. Даже учёные, когда их концептуальные карты перестают работать и им приходится подвергать сомнению некоторые фундаментальные научные предположения, описывают этот опыт эмоционально насыщенными словами…

Альберт Эйнштейн так описывал столкновение с данными, которые вывели его за пределы привычной научной карты:

«Это было так, словно земля ушла из-под ног и нигде не было видно твёрдого основания, на котором можно было бы что-либо построить». [1]

Если утрата научной карты или модели вызывает тревогу, насколько же сильнее может переживаться утрата религиозного мировоззрения? Ведь она угрожает нам ещё более страшной потерей — потерей самого Бога или Божьего благоволения, любви и защиты. Что может быть страшнее для искренне верующего человека?

Этот страх особенно силён у тех, кого учили, что Бог — всемогущее высшее Существо, требующее абсолютного совершенства и подчинения; строгий и требовательный Отец, суровый и взыскательный Судья. Да, нас также учили, что Бог любящий, милостивый и прощающий, но при этом считалось, что одно требование Бога превосходит все остальные — и именно с ним сомневающемуся человеку справиться труднее всего: Бог требует твёрдой, непоколебимой веры, которую мы понимали как правильность убеждений.

Поставить эти убеждения под вопрос означало открыть дверь пугающей возможности: Бог в любой момент может отвернуться от нас, наказать, отвергнуть и, возможно, даже отправить в ад, если мы не приведём свои убеждения в порядок и не будем крепко держаться за них, не допуская никаких сомнений…

Сомнение способно пробить брешь в психологической крепости, внутри которой мы чувствовали себя в безопасности, разорвать внутреннюю карту, по которой ориентировались в мире, и породить страх, что мы можем лишиться Божьего благоволения и любви.

— Брайан Макларен

Смысл молитвы не в том, чтобы молиться потому, что мы уверены, а в том, чтобы молиться именно потому, что мы не уверены.
— Ренита Уимс, Listening for God

Методистская пастор Ренита Уимс рассказывает, как однажды женщина, которая больше не практиковала христианскую веру, спросила её о молитве:

— Какой смысл молиться, если ты не веришь в Бога? — задумчиво спросила она.

— Ты молишься для того, чтобы поверить, — ответила я.

— По-моему, всё наоборот. Какой смысл молиться, если ты не веришь?

— Иногда нельзя ждать, пока разум тебя догонит. Иногда сердце должно взять инициативу на себя… Даже когда я не верю или не могу верить, я всё равно верю, что верить важно, — услышала я собственные слова. — Этого достаточно, чтобы я продолжала, запинаясь, произносить свои молитвы.

— Неужели ты хочешь сказать, что и сама сомневаешься?.. Почему же тогда просто не оставишь всё это?

— По той же причине, по которой я не отказываюсь от множества других вещей, которым посвятила себя. Я не хочу строить свою жизнь исключительно на своих чувствах. Чувства меняются от одного мгновения к другому. Я ведь не ухожу из брака только потому, что сегодня не чувствую любви к своему мужу. Со временем любовь возвращается… Так же я продолжаю молиться, пока не возвращается вера.

Уимс размышляет об этом разговоре:

Что бы ни представляла собой духовность, это не то, что однажды нужно открыть. Скорее, это то, что приходится вновь и вновь обретать — то, что за одну жизнь мы теряем и находим тысячу раз.

И вера в Бога, тайну или молитву — это не то, чем человек либо обладает, либо не обладает. Скорее, вера — это нечто, чему человек постоянно старается оставаться открытым и доступным, или же то, перед чем он постоянно отказывается открываться.

Единственная разница между нами двумя заключалась в том, что я всё ещё хотела оставаться открытой.

Открытой чему?

Открытой возможности того, что в жизни есть нечто большее, чем моё тщеславие; нечто большее, чем всё то, чем я могу управлять или что могу постичь… Какой бы несостоятельной я ни чувствовала себя в тот день… я хотела оставаться открытой возможности того, что в жизни существует нечто более возвышенное, чем то, что я могу увидеть или потрогать.

Иногда мы пробуждаемся к этому благодаря природе. Иногда оно приходит к нам через искусство, музыку, танец или тишину. Иногда о нём напоминает нам общение с детьми или просто наблюдение за ними. Иногда мы неожиданно встречаем его в случайных встречах с незнакомыми людьми.

И на какое-то мгновение нас захватывает ощущение возвышенного.

А потом мы его теряем.

Мы перестаём чувствовать его аромат, больше не различаем его звучания. Иногда мы блуждаем, как нам кажется, днями, месяцами, а может быть, и годами, пытаясь вновь обрести его — снова уловить этот аромат, снова расслышать эти звуки.

Но даже когда мы обнаруживаем себя блуждающими и спотыкающимися, мы всё-таки уже нащупали нечто настоящее.

Брайан Макларен рассказывает, как нашёл в Библии основание для того, чтобы принять неопределённость и расширить своё понимание веры:

К своему удивлению, я обнаружил, что… в Библии, которую читал всю свою жизнь, и особенно в жизни и учении Иисуса, Марии, Павла, Иакова и Иоанна, всё это время, словно скрытый источник, ожидало меня то новое понимание веры, которого так жаждало моё сердце…

В Нагорной проповеди Иисус не предлагает список убеждений, которые нужно выучить наизусть и повторять. Вместо этого Он учит образу жизни, вершиной которого становится призыв к революционной любви.

Эта революционная любовь выходит далеко за пределы привычной любви — той любви, которая проводит различие между «нами» и «ими», между братом и чужаком, другом и врагом (Матфея 5:43). Напротив, нам необходимо любить так, как любит Бог, — любовью, которая не делает различий и включает в себя даже врага.

Если и этого недостаточно, чтобы назвать такую любовь революционной, обратимся к Павлу…

Когда Павел пытается кратко выразить, чего требует и чего желает Бог, он не говорит: «Ибо весь закон в одном слове заключается: “Имейте правильные убеждения”».

Напротив, он провозглашает:

«Ибо весь закон в одном слове заключается: люби ближнего твоего, как самого себя» (Галатам 5:14).

То же самое мы находим в посланиях Иоанна. В 1 Иоанна 4:7 и далее Иоанн не говорит:

Возлюбленные! Будем придерживаться правильных убеждений, потому что правильность — от Бога; всякий, кто верит в необходимые утверждения, рождён от Бога и знает Бога. Кто не исповедует правильных убеждений, тот не знает Бога, потому что Бог есть правильность.

Вместо этого Иоанн говорит:

«Возлюбленные! будем любить друг друга, потому что любовь от Бога, и всякий любящий рождён от Бога… Кто не любит, тот не познал Бога, потому что Бог есть любовь…»

Вы верующий человек, который ставит на первое место свои особые убеждения, или вы человек веры, который ставит на первое место любовь?

Выражение, которое я только что употребил, — «человек веры» — в одном смысле является просто обобщением. Оно позволяет говорить одновременно о христианах, мусульманах, иудеях и других.

Но я начинаю понимать, что «человек веры» — это не только обобщение. Это ещё и различение, противопоставление человеку убеждений.

В этом выражается общее стремление людей, принадлежащих к самым разным религиозным традициям, определять себя не через перечни убеждений, которые отделяют их друг от друга, а через нечто более глубокое — через веру во всеобщую любовь, которая не делает различий и призывает всех нас к единству.

В этом свете слово «сомнение» может иметь два совершенно разных значения.

Когда оно относится к вере, выражающей себя в убеждениях, оно означает одно. Когда же оно относится к вере, выражающей себя в революционной любви, — совсем другое.

Иногда лишь подвергнув сомнению религию, которая выражает себя прежде всего в убеждениях, мы можем открыть для себя веру, которая выражает себя в революционной любви.

— Брайан Макларен