Уже сегодня — презентация пасмурной повести Михаила Пантюхова «Тишина и старик»

Говорят, писатель Михаил Пантюхов стал прообразом булгаковского Мастера, да и сама повесть странно похожа на «Мастера и Маргариту», вывернутую наизнанку: в психиатрическую клинику попадает героиня, а не герой, повелителем сил тьмы оказывается занудный старик, претендующий на богоподобие, и в финале никто не получит ни прощения, ни вечного приюта.

Михаил Иванович Пантюхов (1880–1910) — канувший в болото неизвестности писатель Серебряного века, водивший знакомство с Брюсовым и Блоком. «Тишина и старик» — главное произведение Пантюхова, послужившее ему же гробовой доской: после выхода книги писатель, тяжело переносивший резкие критические отповеди своему opus magnum, добровольно удалился в больницу для душевнобольных, где вскоре и окончил свои дни.

«Тишина и старик» интересна как дневник человека, пережившего вечные впечатления и сумевшего записать их без рисовки перед самим собой. Экстремальная субъективность — и сила, и слабость этого текста: Пантюхов блуждает исключительно в сумерках собственной души, и в иных местах повести чувствуется настойчивость помешанного, готового закричать от ужаса.

Приходите вечером в «Фаланстер», будем вместе собирать гербарий впечатлений.

Начало в 20:00.

Ничего не надо было — лишь бы клуб. Приезжали отовсюду. И было весело. Тут вот судьбы складывались. Не только здесь, но везде в селе. Такая была жизнь. И вот эту сельскую жизнь, хотя государство и говорит, что они всё сюда бросят: и деньги, и дома будут строить, и зарплаты, и специалистов будут загонять, но это будет страшная текучка. И они никогда не решат вопрос, чтоб застолбить население, вот молодежь оставить в селе до тех пор, пока не будет клуба.
До утра могли праздники проводить. До позднего вечера здесь всегда горел огонь. Вот всегда. Вот мы бежали, уже женатыми были, дети были, хозяйство, знаете, держали. Бежишь оттуда корову доить… а тут кино в девять часов. Корову подоишь, ужин сделаешь, в огороде поскребешь. И вот руки туда в горячую воду, чтобы коровой не пахло — бежишь сюда в клуб, кино. Места не было! Сейчас почему бы кино не крутить? «Дорого!» Чё это дорого? А после кино мужики играют в бильярд! Они надурятся там, набалдеются, они общаются, там руководитель пришел, парторг — им тоже хочется расслабиться в этой культуре. Девчонки-бабёнки — кто гармошки, по-тра-ля-ля, потряслись. Время уже полночь, и надо бежать, потому что утром раным-рано… Вот, вот это семья! Это семья!

Совместно с фондом «Хамовники» выпустили новую книгу:

Деревня как ценность. Идеологии и практики новой сельскости: сборник / ред.-сост.: Е. Мельникова, П. Куприянов, М. Лурье. — М.: Фонд поддержки социальных исследований «Хамовники»; Common Place, 2025. — 512 с.

Эта книга посвящена новой сельскости. Новой, не потому что она сменила старую. А потому, что она служит объектом и вдохновляющей силой модернизационного воображения. Это сельскость, которая никогда не стареет. Она всегда маячит где-то впереди, суля все новые возможности и перспективы, оставаясь недостижимым идеалом и в то же время требуя перемен. Эта книга — о деревне как ценности, символической и вполне материальной. О том, как и почему это понятие неизбежно оказывается в центре противоречивых процессов и конструкций, где сочетаются модели консерватизма и модернизации, утопического спасения и технологического совершенствования. Статьи, включенные в этот сборник, написаны антропологами, историками и социологами, которые смотрят на воображение сельского с разных сторон. И все эти грани новосельской реальности отражают мозаичный характер самого этого воображения. Пытаясь вывести разговор о деревне за пределы сельско-городского противопоставления, мы задаемся вопросом о том, какое место она занимает в жизни современного человека — возможно, даже того, кто никогда не жил в деревне.

Есть в книжном магазине «Фаланстер» и на озоне.

Молитва о коте

Боже, Боже всемогущий,
Обитатель райских кущей,
Подари десницей крепкой,
Подари мне, велелепый,
О даруй мне, милосердный,
Я молю тебя усердно,
Дай мне, дай мне, дай кота,
Пусть в парше и без хвоста.
Пусть он будет шелудивым
И лишайным — эко диво!
Одноглазым, неприглядным —
Мне его не постить надо!
Жизнедавче, дай кота!

Сегодня представляем редкий лот — сборник стихотворений филолога Андрея Ранчина:

Ранчин, А. М. MISCELLANEA. Люди. Звери. Жизнь. — М.: Common Place, 2026. — 144 с.

В этой книге Андрей Ранчин выступает в роли, для читателей, вероятно, неожиданной: не как филолог — автор исследований, посвященных русской литературе разных эпох, а как стихотворец. Любовь к древнерусской словесности питала сочинителя, когда он писал стихи, вошедшие в раздел «Фрески», внимание к вошедшим в канон поэтическим текстам, к семантическому ореолу их метров —  когда создавал стихотворения, включенные в раздел «Палимпсесты». Автора увлекала перспектива раскрыть семантические возможности, валентности классических текстов.

Есть в книжном магазине «Фаланстер» и на озоне.

Четвертый день на блинах. Три килограмма в плюс, на боках спасательный круг, защищающий от уныния, смиряющий с неповоротливостью и отдышкой, подготавливающий к великому посту. Благодаря Ларисе Паутовой открыл для себя заварные блины (тесто заливается кипятком и отстаивается около получаса). Теперь только они, все в кружевах. Конечно, не без алаадьых, суегэйя и каймака. На саламаат уже сил нет, а на урумэ даже не решусь, с нашими то продуктами и кривыми руками. Нынче моя масленица в якутских тонах. Хороша, загульна и блиногуста! С масленицей, товарищи!

Для справки:

Алаадьы. Молоко, вода, яйца, соль, сахар, мука и подсолнечное масло. Якутские оладьи. На каждый день, по любому поводу, плюс для общения с духами. В пост удаляешь яйца и молоко и вот они лепешки якутские, более плотные, по-прежнему вкусные. Это первое, что я сам приготовил лет в десять. Идеально уже для поста.

Саламаат. Обжаренная мука, сахар, соль, сливки, много сливочного масла. Большое сходство с манной кашей, но более сливочное и насыщенное блюдо. Потому подают небольшими порциями. Вкусно. На каждый день и в различных ритуалах. Тот случай, когда язычество органично вошло в православие, все в духе народной масленицы.

Суегэй. Якутская сметана. Почти не отличается от добротной, не пропитанной стабилизаторами и прочей химией сметаны. Низкая кислотность, что-то близкое к греческому йогурту, если в него добавить сливочного масла, это на мои рецепторы. А так суегэй – отличный соус для всего.

Каймак. Кисломолочная смесь, белая или кремовая и всегда сливочная. Тот случай, когда хочется добавить насыщенности и жирности, убрать окончательно всякую кислотность. Годится для основных блюд и десертов.

Урумэ. Ажурные якутские блины из молочной пенки. Как их готовить ума не приложу и никогда не решусь пока не попробую у настоящих мастеров. Уже тысяча первый повод вернуться в Чурапчу, Мындагай, Боробул, Уолбу, Тумул, Бердигестях, Дикимдя или Намцы. В этих местах урумэ должны быть отменными

...общее между сувереном и тварью — по-видимому, их бытие-вне-закона. Словно бы оба по определению помещались в стороне от законов или над ними, в неуважении к абсолютному закону — абсолютному закону, который они устанавливают либо каковым сами являются, но который они не обязаны соблюдать.

Получили новую книгу из философской серии, которая существует исключительно благодаря трудам и заботам Елены Владимировны Петровской:

Жак Деррида. Тварь и суверен / перевод с фр. Алексея Гараджи, послесловие Елены Петровской. — М.: Common Place, 2026. — 184 с.

Первое заседание последнего семинара Жака Деррида «Тварь и суверен», длившегося на протяжении двух лет, состоялось в конце 2001 года. Именно этот фрагмент был включен в обширный том «La démocratie à venir» («Грядущая демократия», 2004), выпущенный по следам коллоквиума в Серизи вокруг трудов Деррида, и впервые напечатан по-русски в журнале «Синий диван» с любезного согласия вдовы Деррида Маргариты. В этом начальном фрагменте обсуждается родство твари и суверена в том, что касается их статуса «изгоев»: если суверен стоит над законом, то животная тварь расположена ниже его; оба, следовательно, так или иначе беззаконны. Данную пару дополняет фигура бандита, орудующего в том числе и на международной арене. Деконструкция традиционных определений человеческого, как и самого противопоставления природы и культуры, осуществляется с опорой на целый ряд философских и литературных текстов, среди которых особое место принадлежит «Левиафану» Гоббса и басне Лафонтена «Волк и ягненок». Как показывает Деррида, суверенность связана со страхом, и это страх перед инстинктом саморазрушения — перед тем, что можно назвать волком в самом себе. Вытеснение волка приводит к противоречивой логике исключения из общественного договора как животных (диких тварей), так и Бога, который у Гоббса, однако, продолжает быть моделью суверенности как таковой.

Есть на озоне и в книжном магазине «Фаланстер».

См. еще в серии:

Жан-Люк Нанси. Лекции о Канте (по конспектам Елены Петровской).

Филипп Лаку-Лабарт. Лекции о Гёльдерлине (по конспектам Елены Петровской).

Как все сожженные заживо, автор ютится в мрачных углах. Из-под его пера не выходит ничего идеального или гладкого. У его слов заостренные края. Они режут, царапают, ранят, отбрасывая непримиримый свет на наше растерянное общество.

Анонимный автор о Мухаммеде Зефзафе

Получили новую книгу:

Мухаммед Зефзаф. Еще одна попытка выжить. — Чечерск; М.: Common Place, 2026. — 84 с.

Мухаммед Зефзаф (1945–2001) — классик молодой марокканской литературы, в России практически неизвестной. На родине Зефзафа называют то местным Толстым, то Достоевским, в его честь учреждена престижная литературная премия, он считается реформатором марокканского литературного языка и новатором отечественной прозы. Персонажи его книг — это ушлые полицейские и доносчики, стремящиеся заработать на нищих марокканцах; пьяные солдаты с американской военной базы, избивающие арабов, и американская военная полиция, избивающая солдат, прежде чем арестовать их; приехавшие из деревенской глуши проституированные девушки и т. д. Роман «Еще одна попытка выжить» (1985) — позднее произведение писателя, в котором он перешел от более лирического стиля ранних книг к художественной фиксации гуманитарной катастрофы, постигшей его страну после обретения последней мнимой независимости. Главный герой романа — шестнадцатилетний Хамид, уличный продавец газет, постоянно сталкивающийся с несправедливостью, жестокостью, полицейским произволом и другими пороками марокканского общества, которое пока так и не избавилось от колониального наследия. Все, что остается Хамиду в подобных обстоятельствах, — это попытаться сохранить достоинство и не потерять самого себя, попытаться выжить, воплотив в действительность тайные желания и темные нигилистические порывы.

Вступительный текст Игоря Перникова к «Еще одной попытке выжить» можно прочитать на «Горьком».

Книга есть на озоне и в книжном магазине «Фаланстер».

Времена колоссальной популярности Жака Деррида и его деконструкции давно позади, но было бы странно, если бы такого яркого мыслителя в короткие сроки забыли полностью: недавно подмосковное издательство Common Place выпустило книгу «Тварь и суверен», содержащую текст одного из поздних семинаров автора «Письма и различия». По просьбе «Горького» об этом издании рассказывает Даниил Жайворонок.

https://gorky.media/reviews/my-osuzhdaem-to-chto-ovtsa-bodnula-volka

…Маленький, черный, горбатый психиатр, человек одинокий, умница и скептик, часа два расспрашивал, как я живу, потом, хлопнув меня по колену странно белой рукою, сказал:

— Вам, дружище, прежде всего надо забросить ко всем чертям книжки и вообще всю дребедень, которой вы живете. <...>

М. Горький. О вреде философии

Переиздали многоуважаемый сборник:

Медные снежинки: русские писатели и безумие. — М.: Common place, 2018. — 412 с.

Литература и безумие — популярная в массовой культуре тема, но если отбросить романтический флер, то окажется, что привлекательного в ней не так уж много. Писатели нередко сталкиваются с душевными расстройствами, и для многих из них эта встреча оказывается фатальной, но нельзя забывать, что даже тот, кто заглянул в глаза бездне, остается человеком, нуждающимся в помощи компетентного специалиста (последних до недавнего времени было не так уж и много). В эту книгу вошли тексты о взаимоотношениях русских писателей с психиатрией: Антон Чехов сам был практикующим психиатром, Лев Толстой посещал психиатрические лечебницы в качестве наблюдателя, Всеволод Гаршин и Глеб Успенский знали о жизни желтого дома не понаслышке; Александр Герцен, следуя народнической традиции, писал о социальном статусе душевнобольных, а Леонид Андреев и Михаил Арцыбашев изобразили в своих произведениях самые мрачные грани психологии душевнобольных.

Есть в книжном магазине «Фаланстер» и на озоне.

И дико было подумать, что в повешение людей вносится так много обычной человеческой аккуратности, старания, деловитости, что самое безумное на земле дело совершается с таким простым, разумным видом. Бежали вагоны, в них сидели люди, как всегда сидят, и ехали, как они обычно ездят; а потом будет остановка, как всегда — «поезд стоит пять минут».
И тут наступит смерть — вечность — великая тайна.

Леонид Андреев. Рассказ о семи повешенных

Встречайте переиздание еще одного архивного сборника:

Никто не хотел умирать: четыре повести о смертной казни. — М.: Common Place, 2018. — 416 с.

В эту книгу вошли рассказы и повести о смертной казни, написанные в первой четверти XX века — два произведения появились до революции, два после нее. В основу рассказа Леонида Андреева легли события, связанные с казнью семи боевиков-эсеров, которых выдал провокатор Азеф; яркие портреты ожидающих исполнения приговора в «Смертниках» Николая Олигера — тоже не в чистом виде вымысел: автор хорошо знал царские тюрьмы изнутри; Владимир Зазубрин и Александр Тарасов-Родионов, описавшие повседневную работу чекистов 1920-х годов, впоследствии были расстреляны.

Есть на озоне и в книжном магазине «Фаланстер».

В советское время онкологический диагноз обычно звучал как смертный приговор. Услышав слово «рак», граждане СССР впадали в ужас, укрыться от которого пытались за эвфемизмами «эта болезнь», «нежелательная болезнь» и т. д. Во многом это было связано, с одной стороны, с успехами в информировании населения об опасности онкологических заболеваний, а с другой — со слабостью советской медицины, не способной эффективно им противостоять. Читайте об этом в отрывке из книги Сергея Мохова «Псевдоним смерти».

«У Бориса Леонидовича — рак. Псевдоним смерти. У Бориса Леонидовича — смерть».

https://gorky.media/fragments/ta-samaya-bolezn

Ждем тираж через пару недель

Рак в Советском Союзе был не просто диагнозом. Советский человек не мог болеть раком. Об этом заболевании не говорили вслух, его скрывали от пациентов, вытесняли из публичного пространства и одновременно строили масштабную систему борьбы с ним.

Антрополог Сергей Мохов рассказывает о том, как была устроена эта система. О науке, которая стремительно развивалась, но чьи достижения так же быстро устаревали. О врачах, которые учились лечить, не называя болезнь. О пациентах, которые жили и умирали, не подозревая о диагнозе.

Через историю советской онкологии автор показывает не только эволюцию медицинской дисциплины, но и логику целой эпохи: как идеи материализовывались в инфраструктуре, а инфраструктура поглощала судьбы людей.

Эта книга о том, что происходит, когда смерть и болезнь становятся синонимами.

Сергей Мохов, российский социальный антрополог, PhD in Sociology, лауреат премии Александра Пятигорского VI сезона за книгу «Рождение и смерть похоронной индустрии», премии Правительства Москвы и Золотой медали РАН за научную работу. Книги Сергея Мохова попадали в списки премий «Национальный бестселлер», «Просветитель», «Премия Андрея Белого».

Новая книга Сергея Мохова доступна на озоне:

Мохов С. В. Псевдоним смерти. История советской онкологии. — М.: Common Place, 2026. — 360 с.

Книга есть и в Фаланстере — заходите туда или обращайтесь в отдел доставки.