Недавно на фестивале польского кино посмотрела «Никто не зовет» (1960) Казимежа Куца. Как потом выяснила — показ был в день рождения оператора, Ежи Вуйчика. Он, вообще, легенда и снял «Пепел и алмаз» Анджея Вайды, «Мать Иоанна от Ангелов» Ежи Кавалеровича и «Героику» Анджея Мунка (про которую какое-то время назад вышел вот подкастик). Сам «Никто не зовет» — хмурый абсурдизм; история про дезертира, пытающегося приютиться на западных территориях послевоенной Польши. Вокруг него курсирует несколько женщин; они тоскуют, и потому героя друг у друга активно вырывают. Мужская линия (напряженная, аскетично имитирующая шпионский фильм) и женская (лирическая, с нотками комизма), в унисон не звучат. Фильм вообще создает впечатление такого тяни-толкая, во многом потому что прорывающееся местами чувство юмора как будто не примирилось с подразумеваемым автором трагизмом происходящего. Но это кино выразительное и ироничное. А еще у него классный сеттинг. Городок, куда приезжает главный герой — почти сказочное чудное пространство. Неуютная возвращенная земля, старинная, дивная, но совершенно необжитая и как будто застывшая во времени. И — переполненная мухами! Их много, они летают по пустынным комнатам, садятся на мебель, а потом переползают на людей; и вообще их витальности герои фильма могут только позавидовать.

Хочу еще рассказать про Анджея Мунка и про его «Пассажирку».

У Мунка не очень большая, но интересная фильмография. В кино пришел в конце сороковых и сначала клепал по заказу пропагандистские документальные короткометражки о жизни рабочего класса. Снял, например, довольно поэтичный «Дневник крестьян» (вот вам и дневниковое кино), потом из партии был исключен и начал всячески насмехаться над жизнью и ее порядками. В «Героике» (1957г) выстебал производимый линией партии культ подвига, в «Косоглазом счастье» (1959г) вполне в гоголевской манере осмеял человеческий конформизм. А еще снял своего Расёмона - «Человек на рельсах» (1956г), высокохудожественную производственную драму.

Но вот «Пассажирка». Это последний фильм Мунка, незаконченный — режиссер погиб в автокатастрофе, возвращаясь со съемок в Освенциме.

«Пассажирка» — это история про перверсии, поражаемые властным взглядом — и про сопротивление этому взгляду. Главная героиня — надзирательница в концлагере. Она привязывается к одной из заключенных, и, волне осознавая степень своего влияния на судьбу несчастной, превращает их отношения в не артикулируемую игру, цель которой — сломить «я» заключенной; но та упорно свою внутреннюю свободу отстаивает и опрокидывает иерархию раба-господина. Кино тревожное и серьезное, очень не похожее на другие мунковские фильмы.

«Пассажирку» за Мунка закончили его товарищи спустя несколько лет после смерти режиссера. Они включили целые «лагерные» фрагменты, а рамкой сделали фото-фильм; фотографии из недоснятых эпизодов комментирует закадровых голос. Получилась такая визуальная эссеистика, чередующаяся с довольно брутальными, натуралистичными сценами. Из-за меняющихся режимов ощущение возникает странное — как будто бы фильм не смог проявиться до конца, и застыл в таком лоскутном формате, странной, но пугающей руиной. И дистанция, то возникающая, то исчезающая, даже помогает — то ли дыхание перевести, то ли оставить пустоты там, где и так предъявлен исчерпывающий образ — за очередным явлением Освенцима линейность обрывается, никакой продолжительности быть не может.

В общем «Пассажирка» — это очень интересная вещь, и много историй она одновременно рассказывает; в том числе про само кино, конечно.

Сходила на берлинский Film Restored — фестиваль, куда институции привозят всяческие реставрации, новые и не очень. Посмотрела, например, мексиканский би-мувик «Женщина-летучая мышь» (1968), который все почитают как крутую китчевую дурость (я устала); венгерского «Таксиста» — «Кондор» (1982) с Дьёрдем Черхальми и впервые посмотрела «The Touch of zen» (1971)!!

Но моим абсолютным фаворитом стал «Дом милый дом» (1973) бельгийца Бенуа Лами. Его герои — компания старичков, заточенных в доме престарелых. Весь фильм они делают вещи, которые обычно маркируют юношеский бунт — напиваются и дебоширят, саботируют коллективные мероприятия, организовывают побег, ну а в финале устраивают полный «Ноль за поведение» (буквально). Короче — они присутствуют на экране, живые и абсолютно завораживающие.

Нет крена в сторону неловкой комедии, социальная сатира очень приблизительна (хотя доходчиво вчитывается мысль — не муштруй и не муштруем будешь). Тут срабатывает сам жест размыкания привычного: пожилые люди, за которыми общество закрепило определенные модели поведения, весь фильм отстаивают свое право на шутливое, глупое и — спонтанное. Ну короче — это настоящий праздник жизни.

В небольшой, но выразительной роли — Жак Перрен (я люблю…). Старики-разбойники все потрясающие.

Увидела в фильме «Убийца» оригинальный способ борьбы с выпадением волос — герой Мастроянни подпаливает свечой себе кончики.

«Убийца» (1961г) — дебют Елио Петри, с зачином вполне абсурдистским (Мастроянни затаскивают в полицейский участок и до поры до времени отказываются объяснять зачем и почему). Постепенно подтягиваются обстоятельства задержания, а также его символический смысл — обнаружить виновность там, где её легче всего мысленно достроить. Почти перевертыш «Следствия по делу гражданина вне всяких подозрений» того же Петри. Допросами, изматывающими поездками, психологическим давлением римские карабинеры пытаются убедить Мастроянни — и пристально наблюдающую за делом общественность — в его виновности. Находясь на территории закона они пытаются апроприировать и сферу морального. И поставить на Мастроянни — сомнительном дельце из деревни нынче преуспевающем в продаже антиквариата в столице — клеймо убийцы. В общем игра в серое; никого не жалко, только самого Мастроянни, в один лишь миг — когда, оказавшись запертым в камере, он начинает в себе сомневаться. До чего доводят пенитенциарные методики…..

Хотела еще что-то про Удо Кира написать (чья химерическая природа уже много лет меня завораживает), но так вышло, что мой рабочий стол на компе последние два года выглядит так.

Так что вечно гибнущий, Удо Кир вечно со мной

И пока никуда не планирует

Пару дней назад исполнилось 100 лет со дня рождения моего самого любимого на свете актера — Мишеля Пикколи. Дорог он мне всегда, везде, в любых ипостасях и хронометражах — даже рыжебородым лепреконоподобным капиталистом, вспарывающим себе в порыве ревности горло у Деми в «Комнате в городе».

Классифицировать и подитоживать героев Пикколи не особо перспективно, а мне, чтобы восхититься, хватает одного взгляда — на его лицо. Тяжесть надбровных дуг, массивность, какая-то округлая опечаленность всех линий. Ему как будто бы противоестественно легкое и мимолетное. Если на лице появляется улыбка, она искажает всю геометрию, вылепляет из черт новую маску.

Своими масками Пикколи жонглировал умело, но никогда не держал их слишком близко. В его героях (неважно, носятся ли они суетливо по Парижу у Клода Соте, шутят и вертихвосят у Демиля, умалчивают у Мельвиля или же просто чревоугодствуют у Феррери) есть схожая скрытая интонация. Кажется, что этим героям что-то мешается. Не дает покоя. Навязчивая мысль, невпопад возникшая в голове. Человек задумался и оставил печать непознаваемого на лице.

Может из-за этой выразительной детали Пикколи так часто возводили в чины. Как бы в шутку одевали в Буффало Билла, нарекали Симоном Синема, делали патриархом семейства, встречающего в своих заботах Май-68; или попросту выдавали знамя творца в двух моих любимых фильмах — в «Презрении» Годара и в «Очаровательной проказнице» Риветта.

У Пикколи невероятная фильмография, — проносишься по ней как по энциклопедии, штудируешь по ней историю европейского кинематографа.

В общем, с днем рождения кино, с днем рождения Мишель Пикколи, прощай Бриджит Бардо, с новым годом всех!

Не придумала никаких сюжетов на свой день рождения, поэтому просто доложу: у нас в Берлине сейчас идет ретроспектива Престона Стерджеса. Во-первых — это уже праздник.

Во-вторых, свой канун я провела за просмотром Unfaithfully Yours. Это история о знаменитом дирижёре, который узнаёт, что жена ему изменяет. Может быть, изменяет. А может и нет — любые улики (включая точный отчет детектива) он уничтожает и слушать никого не хочет. Потому что отказывается верить. Но начинает сомневаться…

Ну и это чистый восторг — потому что нехитрый сюжет как раз за счет этого сомнения и выстреливает! Главный герой должен давать концерт. Он выходит на сцену. В программе — Россини, Вагнер, Чайковский. Каждый музыкальный фрагмент порождает в его сознании новые фантазии: то он убивает неверную жену; то смиренно отпускает её, выписывая крупный чек; то заставляет её любовника играть в русскую рулетку…

Меняются музыкальные композиции, меняются видения, меняются жанры.

И мне кажется, только с таким кино и можно отгонять от себя тоску нового персональное года, обновляющихся календарей и каких-то призрачных перспектив. Потому что, прыгая от криминальной драмы до мелодрамы, Стерджес в итоге убеждает нас: жизнь больше всего похожа на слэпстик. И, пожалуй, этому всё-таки стоит соответствовать…

Недавно почти подряд посмотрела два фильма о Берлине 48го года. Американских. Подумала, что есть эпохи-глюки, в которые производятся странные жанровые вещи. Странные с дистанции: был мир, из него смастерили аттракцион, а потом проходит время, и становится видно, какое лихолетье под этим аттракционом законсервировалось.

Первый фильм — «Берлинский экспресс» Жака Турнёра. Полит-нуар-детектив. Главные герои — ансамбль представителей стран-союзников. Они случайно оказались в одном поезде и теперь должны помочь с розыском пропавшего профессора, выступающего за объединённую Германию. Упаковано плотно: с сюжетными поворотами, перестрелками. Но, кажется, всё исключительно ради того, чтобы в финале, проехавшись по Унтер-ден-Линден и остановившись попрощаться у Бранденбургских ворот, герои многозначительно разбрелись в разные стороны, а американец сказал советскому лейтенанту: «We try to understand you. Why don’t you try to understand us?». Короче, смотрится как чистый артефакт своего времени.

Второй фильм — «Зарубежный роман» Билли Уайлдера. История про американскую делегацию, которая прилетает в Германию, чтобы оценить работу своих соотечественников в послевоенном Берлине. Стёб про бардак и вседозволенность, главной сюжетной линией которого оказывается история преображения одной из делегаток — героини Джин Артур. Она приезжает серой мышкой, а к концу фильма раскрепощается... Можно было бы умиляться визжащей Джин Артур или наблюдать за чечёточностью гэгов. Да и вообще можно было бы воспринимать это кино адекватно, но есть отягощающее обстоятельство в виде героини Марлен Дитрих. Пока вокруг все отплясывают комедию положений, её линия развивается в безапелляционно трагическом ключе. Эта несоизмеримость настроений, которая в фильме явно присутствует как баг, а не как фича, оставляет шизофренический шлейф. Но это, наверное, тоже симптом времени.

Ну и сам Берлин в обоих фильмах внимание приковывает: пейзажи разбомбленного города по краям кадра мелькают и создают эффект перефокусировки. Но, может быть, это мой прицел подбит: пожила в Берлине, и теперь фотогеничность любой руины очаровывает больше, чем жанровые ходы.

Приехала в Болонью! Тут мощнейшая жара и мозг плавится, но заметки строчить постараюсь.

Сегодня успела на два фильма. Началось с махины Человек, который хотел быть королём Джона Хьюстона. Проект-долгожитель: Хьюстон мечтал о нём лет тридцать, ну и вот собрались силы и обстоятельства: в 75 году кино случилось. Все сопутствующие такому ожиданию осложнения налицо. Авантюрность немного застоялась, всё скрипит и трещит, а ещё Кристофера Пламмера под Киплинга зачесали смешно...
Но местами всё же проскакивает своя приключенческая мякотка. И дуэт Шона Коннери и Майкла Кейна вполне себе.

Второй фильм - праздник! The Bounty Hunter Андре де Тота с моим любимым Рэндольфом Скоттом. Вестерн 54 года, примечательный тем, что снят в технологии 3D. И довольно занятно этой технологией жонглирует: тут и шляпы в зрителя летят, и пейзаж красиво расслаивается….Фильм незатейливо-очаровательный, с доброй базовой темпоральностью вестерна (и даже с детективной интригой!), в общем очень даже бодро в фестивальные будни вступаю

День начался с первого звукового фильма Фрэнка Капры — «Ladies of Leisure». Озорное дохейсовское кино, но оно очень стремительно теряет обороты. Через полчаса начинается унылая пигмалионщина (нэпо-бэйбик с нулевой харизмой пытается сбить спесь с Барбары Стэнвик, потому что видит в ней «надежду»), а через час - мелодраматическая карусель (последние минут сорок слёзы на глазах Стэнвик не высыхают) Ну такое!)

Зато потом причастились Кулешовым - смотрели «По закону». Какие-то вещи я совершенно забыла, а ведь это настоящее мясо из тел и жидкостей. Кино вообще не умозрительное, будоражит какой-то своей первобытностью (стекающая по лицу полуживого героя бобовая похлёбка — это вообще вышка). Ну и Фогель великий абсолютно.

Дальше была программа милых бредней 1906 года, а после — очередной подступ к мексиканскому фильму Эйзенштейна. Ничего выдающегося, но сам материал, конечно, завораживает. Такое кино в осталось в утробе…

Вечером посмотрела занятный док «Адское шоссе» и открыла для себя метавселенную американских образовательных ретро-фильмов про ПДД. Это коллаж из холодной дидактики и натуралистичного трэш-контента с расчленёнными окровавленными телами.

Но закончилось всё невероятной гонконгской феерией — «Peking Opera Blues» Цуй Харка. Блокбастер для души, абсолютно упоительный. Там вообще все хорошо: ритм бешенный, цвета ядерные, ну и вдобавок темы гендерной инверсии, сестринства и тд вплетены в историю о грезах про демократичный Китай очень даже хорошо…

Галопом по вчерашнему дню!
Утром была реставрация советско-украинского фильма «Родник для жаждущих» (1965). Режиссёрский дебют Юрия Ильенко, оператора Параджанова. Кинопритча о смерти со сверхпоэтичным нарративом — с бегущими конями, сыпучими песками, парящими скатертями…

Потом — «Careful» (1992), фантазии Гая Мэддина на тему горного фильма. Там румяные идиллии немецкого семейства постепенно рушатся и падают в инцестуальную бездну. Как обычно с Мэддином, хочется под лупой разглядывать все нюансы сотворённого мира - формы, материи, фактурки, всю его рукотворность впитать. Ну и он сам фильм представлял!

Дальше классика испанского кино — Хуан Антонио Бардем и его «Месть» (1958). Кино про страдания крестьян в полях. В очень красивых полях, со скачущей линией горизонта, с нескончаемыми вариациями ракурсов и освещений. Все довольно драматично: несведенные счеты, запретная любовь, насилие, во второй половине фильма бушует мощный пожар (не такой эффектный как в «Первом Эшелоне» Калатозова, но все же…). А еще совершена попытка раскрыть визуальный потенциал серпа — им пару раз красиво замахивались герои (один раз даже комбайн).

Потом — «Лесорубы» (1963). Часовая элегия Джана Марии Волонте. Он играет хмурого вдовца-трудягу, который пытается подступиться к собственному горю. Симфония стучащих топориков, очень выразительные второстепенные (непрофессиональные) актёры — жители деревушки. Всё шероховатое, но очень трогательное, хрупкое.

После — немецкая «Der Fremde Vogel» (1911) с Астой Нильсен. Фильм про страсти на Шпревальде, снял оператор-легенда Гвидо Зеебер.

Вечерние показы держат марку, они вообще пока больше для души. Посмотрела свежеотреставрированный «Manhunter» (1986) Майкла Манна. (рассказывали, Манна что к процессу подключили, а он не только правки вносил, но еще и захотел новый cut бахнуть). Кино с иголочки, в чем-то парадоксальное — брутальное, но с впаянной шаткостью, которая плоть от плоти этого male-coded мира. Ну и смотреть на огромном экране — это роскошь.

Программа вчерашнего дня тоже была пестрой, началась красочным детским кошмаром — «Падением дома Ашеров» (1960) Роджера Кормана. Мне вообще очень нравится, как Корман апроприирует Эдгара Аллана По. Переиначивает его на лад би-мувика, покоряет зрителя не атмосферой, а открытым трюкачеством (по линии Уильяма Касла). Слегка из-за плеча оглядывается на первоисточник, чтобы поплотнее вокруг Винсента Прайса нагромоздить декорации и спецэффекты (тут они особенно хороши!) Мой любимый эпизод — сон героя, когда тот сквозь неоновый туман пробирается навстречу бывшим обитателям дома.

От ярких стилизаций далеко не стала уходить и пошла на реставрашку «Яда» (1991), дебютного фильма Тодда Хейнса. Чудной альманах, разделенный на три потока; в титрах они обозначены как Hero, Horror и Homo. Для каждого подобран свой жанр (например Horror мимикрирует под дешёвые хорроры 40–50-х). Невероятно хамелеонистый фильм, причем каждая из его ветвей стилистически герметична. Сквозная тема — наблюдающие, оценивающие, карающие взгляды других. Я честно говоря не большой фанат Тодда Хейнса (мне как раз эта выхолощенная стилизованность кажется слишком «холодной»), но тут благодаря этой каталожности работают все. Финал улетный)

А дальше получился странный диптих — два фильма, в которых мужчины невольно впутываются в романтические отношения. Первый — турецкое «Время любви» (1966). Юноша влюбляется в фотографию девушки — он ремонтирует соседнюю виллу и каждый день ходит смотреть на висящий в центре богатой комнаты портрет. Девушка материализуется, и симпатию воспринимает на свой счет: если влюблен в фотографию, значит влюблен в меня. Короче, не видит разницы между образом и денотатом, упорно добивается внимания юноши (которому и так, с фотографией, было хорошо), ни к чему хорошему не приводит! Завязка понравилась больше, чем все, что происходило дальше, но кино интересное…

А второй фильм — «Practically Yours» (1944) Митчелла Лейзена — вообще начинается как лихорадочный сон. Во время Второй мировой пилот американской армии, готовясь таранить японский корабль, по рации признаётся в любви своей коллеге и героически исчезает с радаров. Нация героем гордится, энтузиасты-журналисты немедленно находят ни о чем не подозревавшую девушку, начинают таскать её по радиоэфирам. А потом оказывается, что лётчик выжил. И что никакой девушки не было: в любви он признавался своей собаке, просто имена созвучны. Но все средства массовой информации уже мобилизованы, предполагаемая невеста успела поверить в их счастливую историю, и публика уже с придыханием ждет воссоединения возлюбленных. Это первые 15 минут фильма, довольно многообещающие, но история дрейфует в беспонтовый ромком. Но Лейзену шанс ещё дам. Тем более что его «Swing High, Swing Low» (1937) стал источником вдохновения для «New York, New York» (1977) Мартина Скорсезе, который вчера смотрели всей Пьяццей Маджоре.

Вчера узнала про Эрика Дювивье. Режиссер и врач. Работал с особым типом кино, который можно определить как «сюрреалистичный научный фильм». В каталоге пишут, что всего у него около семисот работ: про тело, патологии, психические расстройства. И про само изображение, которому передается болезнь.

Три короткометражки, которые нам показали (с 16 мм!), к науке имеют довольно опосредованное отношение, к сюрреализму — чуть больше, а вообще это мини-хорроры. Пускай и авангардные.

В Ballet sir un theme paraphrenique девушка вытанцовывает собственную смерть. В совершенно условном пространстве — кубы, сферы, цветовые пятна — она вдруг начинает сдирать с себя кожу. Причём выглядит это жирнее, чем в какой-нибудь «Мумии Ли Кронина» (или где в последнее время таким же членовредительством занимались?)

Auto-stop. Les cinq grandes constitutions psychopathiques — экстравагантная комедия про автостопщиков. Один за другим они залезают в машину к безэмоциональной блондинке-сомнамбуле, чтобы иллюстрировать нам разновидности психопатологий. Мотив знакомый, автостопщик - это тревожный персонаж; такой чужак, подобранный на бескрайней дороге… Терроризирует водителей и зрителей где-то с Hitch-Hiker (1953) Иды Лупино…

А Autoportrait d'un schizophrène — это кино от первого лица, начинается почти слэшерным, рваным POV. Главного героя играет Пьер Клементи (он не пренебрегает зеркалами, так что мы можем порассматривать его). И кожу с себя он, кстати, тоже пытается содрать.

В общем, сюжетные мотивы, визуальные приёмчики или просто внезапные увечья — во всех трёх фильмах проступает азбука хоррора. Люблю её за вездесущность!

Вчера Болонью покинула с оркестром. После утреннего Кавальканти и после перегруженного Дугласа Сирка с Барбарой Стэнвик (All I Desire) пошла на Melodie der Liebe и Swing High, Swing Low.

Melodie der Liebe — немецкий фильм-оперетта 32 года, такой славный: с гороховым супом, кнайпами, серенадами. А главное — с Антоном Уолбруком! Правда, он здесь скорее аккомпанирует, а солирует звезда австрийской оперы Рихард Таубер. Больше всего понравился эпизод, в котором жизнь заглядывает на сцену: узнав, что его избранница предпочла Уолбрука, герой Таубера встает перед публикой и со всей переполняющей его горечью начинает петь, пока Уолбрук дирижирует оркестром.


Swing High, Swing Low (1937) — моя третья попытка с Митчеллом Лейзеном, и пока самая удачная. Думаю, решающую роль сыграл финал. Такой суммирующий: собирает всю историю в один красивый и чувственный образ. Полтора часа главные герои сходятся и расходятся, находят и теряют друг друга, взлетают и падают между Панамой и Нью-Йорком под звучные соло трубы. А после очередного виража наконец останавливаются, выходят на сцену и, сомкнув друг друга в объятиях, превозмогая боль - и прошедшую, и грядущую, - поют. Этой песней моя Болонья закончилась, с ней я уезжала — очень радостная и очень грустная

Наконец посмотрела «Христос остановился в Эболи» (1979) Франческо Рози! Это история писателя, художника и антифашиста Карло Леви, который в 35м году был отправлен в ссылку в деревню Алиано. Притча о жизни глухой итальянской провинции и страшном внешнем мире — он вроде далекий-далекий, но тень свою все равно отбрасывает.

Фильм совсем не дидактичный, но при этом не похож на классический протокольный стиль Рози. Происходит тут вообще много всего: то обстоятельные разговоры о войне, государстве и человеке, то шумные застолья (целый хор удивительных местных типажей), то вдруг орнаментально выстроенная сцена, в которой свиней ведут на убой. Короче, интересно кино — производит такой первобытный хаос, но через него тебя очень деликатно проводит.

Италия здесь особенная, непривычная. Вся в измороси, грязно-рыжая, с серо-синим небом. По холодным улочкам бродит Джан Мария Волонте: всматривается и участвует, а еще — пишет портреты крестьян. Наблюдает, но так, что глаз отвести невозможно.