Вчера сходила на «Bloody Mary» Крымова в Гешер. Ее трижды сыграли в мае (как бы предпремьерой или для своих) и вот теперь сыграли настоящую премьеру на открытии Яффа-феста. Большой перерыв, конечно, слышала отзывы тех, кто видел раньше, что многое ушло, текст забывали и путали, да и Дима грустил, что русских актеров как оставишь – начинается «импровизация», а больше отсебятина, тем более, что и спектакль такой, что как будто позволяет, но нет. Это может быть в будущем восстановится, так что пока позволяю себе думать только про то, как это сочинено. Дима, как всегда, начинает с клоунады (на клоунаду было настроено и все открытие, он сам и «випы» на фотографиях ходили с красными клоунскими носами и рисовали на картонных столбах перед театром). Начинается все с того, что рабочие сцены красят картонную стену, а в это время по радио идут реальные весенние новости про иранскую войну, Россию и всякое абсурдное про тараканов. Как всегда много всего придумано, первая сцена – очередь к травматологу – у одного голова оторвана, у другой – вилка в голове, куча трюков, много смешного, медсестра практически танцует, помогая больным. А в это время две тетки, пришедшие с травмированными внуками, обсуждают будто бы чьи-то взаимоотношения, но как станет ясно потом – театральные дела. И это Саша Демидов в шикарном парике с высокой укладкой и Евгения Додина как лохудра в шлепках и халате. И дальше травматология заканчивается, появляется театр с гримерными столиками, и уже история строится на них двоих, их гримируют, переодевают в объемные платья королев и начинается диалог. Тут куски из шиллеровской «Марии Стюарт» мешаются с боем двух театральных премьерш, что отлично ложится на эту войну, а бой премьерш переходит на реальный расклад в театре Гешер, откуда Додина на несколько лет уезжала играть в Европу, а потом вернулась и Саша-Елизавета понятным образом реагирует на это типа: ну что, приползла? Не заработала там миллионов?, в известном сегодняшнем эмигрантском раскладе «кому вы там нужны». А тут уже и настоящие их имена появляются и то, что это не две абстрактные премьерши, а Саша Демидов, игравший в Гешере дурачка в «Деревушке», и Додина, так что теперь уже говорят от себя и про свою жизнь и зачем все это надо, не лучше ли мужу котлеты самой разогреть. При этом из пола бьет черная струя прорвавшейся канализации, вокруг королев бегают слуги-помощники, несущие их шлейфы и подолы, а они, торжествуя, топчутся в этих черных лужах, чтобы забрызгать партнершу. А в конце еще и звонят мобильные телефоны, у Марии с эффектом отрубают голову и голова отлетает, Елизавета-Саша уходит, говоря по мобильному, что он уже закончил и едет домой, пусть греют котлеты и варят макароны. А живая голова Марии слегка вылезает из-под помоста для казни и тоже говорит мужу по мобильнику греть котлеты. И что все непросто.
В общем, придумано остро и могло бы быть болезненно, если бы актеры дожали, но этого вчера не было. Про Додину я вообще пока не понимаю, откуда у нее репутация мощной актрисы, я видела ее мало, но она всюду брала горлом. Демидов в этот раз понравился мне больше, особенно в первой клоунской сцене - прежде всего своей гротескной пластикой, тем, как он постоянно закручивался спиралью и сползал со стула, вообще видно, что ему очень идет острая характерность.
Вспомнила, что видела Мхатовскую «Марию Стюарт», в которой Елизавету играла Ханаева, а Марию уже не помню кто, но из немолодых уходящих звезд театра. Тоже две бабушки.
А сегодня совершенно случайно снова оказалась в театре на «Кровавой Мэри» и на второй раз, актеры явно меньше путались и забывали, но кажется, что нерв первого премьерного спектакля ушел, и шло более вяло.

Вчера утром в последний день первого блока Яффо-феста, растянутого теперь на весь сезон, в Гешере показывали читку новой пьесы Марины Давыдовой «Берлин, Шарлоттенбург», за которой, как она рассказывает, теперь охотятся театры и уже запланирована премьера, которую она сама и будет ставить. Слава богу, там героиня одна, а остальные призраки, но в Гешере всех призраков играли известные артисты, так что, хоть и читка (ее назвали «эскиз спектакля»), но был полный зал и некоторый ажиотаж. Перед спектаклем на задник проецировались портреты и краткие биографии призраков, живших около ста лет назад в Берлине: Владимира Набокова, Кристофера Ишервуда, Алистера Кроули, пастора Дитриха Бонхёффера. Главную героиню играла Оля Щур-Селектар, выросшая в Израиле актриса Камерного театра, никогда раньше не игравшая по-русски, а тут оказалось, что может играть с листа, ну и вообще читает, чего обычно выросшие здесь дети не делают. В пьесе есть рамочная история и, конечно, именно она произвела на зрителей, особенно недавних русских эмигрантов, главное впечатление, отчего они в финале подходили к Маринке и благодарили, рыдая. История про русскую актрису, в начале войны эмигрировавшую в Берлин (поскольку стало опасно - наговорила много антивоенного), три годы мыкавшуюся по квартирам и вот снявшую надолго маленькую студию в Шарлоттенбурге со всеми проблемами с немецкой бюрократией, соседями и даже выбросом мусора. Теперь она ходит по показам\интервью и ждет из Питера мужчину, а он все не едет и по телефону объясняет ей, как много у него обязательств перед коллегами, студентами и пр. И в конце концов говорит, что решил не ехать и лучше иногда встречаться на нейтральной территории. А из Тбилиси звонит сын, рассказывает дикие сны, паникует, подает документы во всевозможные европейские университеты и никуда не проходит, приходит в отчаянье, думает то о возвращении в Питер, то о самоубийстве. В общем, все по событиям очень узнаваемое и по некоторым деталям автобиографическое, хотя скорее нет, но все тем не менее так считают. На все эти телефонные звонки, которые играла сама Маринка, и монологи героини уходит четверть или треть спектакля, а остальное – идейная часть. Героиня, впав в отчаянье от предательства партнера, выходит в парк Шарлоттенбург и там встречает материализующихся призраков, с которыми обсуждает Берлин, эмигрантский город, вину русских и немцев и т.д. В общем, все то, чем кипят соцсети, но голосами умерших великих. Набокова играет Толя Белый (теперь его надо называть Вайсманом), Ишервуда (который «Кабаре» и говорит о свободном квирном городе) - Иван Забашта, несколько безумного и впадающего в ступор Кроули – Андрей Смоляков, а в финале пастора Бонхёффера, переводящего все в возвышенный регистр – Миша Теплицкий. Вся эта идейная часть хоть и выглядит как дискуссия, на самом деле принадлежит только Маринке и оказывается скорее просветительской лекцией, что вполне в духе автора, поскольку она отличный лектор. Для меня рационального и даже несколько назидательного было многовато для пьесы, ну и вообще я предпочитаю рассуждениям эмоции и действие, но зрители, как мне показалось, были довольны, так что я за Маринку рада. Будем надеяться у немецкой постановки тоже будет успех.