На открытии выставки "Левого берега" какая-то баба, стоя перед картиной Алексея Соколова "Петух номер пять", взмахивая руками, как крыльями, громогласно рассуждала об изобразительном искусстве. До меня донёсся обрывок фразы: "...и только тогда, когда я научилась смотреть живопись..."
Сами художники - участники объединения "Левый берег" – по разным причинам уклонились от присутствия. Чуть позже появился нарядно одетый и бухой Соколов и, склонив лохматую голову на плечо архитектора Капитонова, растрогано произнёс: "Сань, я, блядь, ваще охуел!.." Потом широким жестом разметал по полу вокруг себя пачку миниатюр с изображением своих номерных петухов и радушно пригласил разбирать, кому что понравится. Но, обнаружив, что картинки пользуются спросом, быстренько сориентировался и принялся продавать их по твёрдой цене – одна тысяча рублей за штуку.

Пребывая in the sentimental mood, забыл про кофе на плите. Пришлось пить какую-то бурую хуйню.
Жизнь спрашивает с нас за каждую секунду счастья.

В молодости у меня была такая сногсшибательная идея: вот было бы хорошо – жениться, и чтобы жена родила двойню и умерла при родах... То есть, в 18-19 лет отцом я себя представить мог, но мужем – нет.

Буду здесь оставлять прошлогодние римские зарисовки

Набриолиненный зазывала кабачка на Кампа деи Фьори, пахнущий как парфюмерная лавка, жестом Копперфильда, то есть, двумя руками с полуразворота останавливает стайку дамочек: "Стоп! Стоп!" Дамы испуганно останавливаются под его мощным напором. Он лучезарно улыбается и, одновременно соблазняя сразу всех, на английском с раскатистым "Р": "Вер а ю фром?"
Подействовало безотказно.

Гуляем в сторону пьяцца дель Попполо. Останавливается тачка. Оттуда машет мужичок, прилично одетый, при гавриле. "Ду ю спик инглишь? Их бин заблудился. Вер из Ватикан? "
Я говорю, мол, так и так, туристо, но уот из Ватикан ферштейн, гоу форвард, не промахнёшься.
Мужик расчувствовался: "Вер а ю фром,.. ай лов Москау, арбайт там в рашн Версаче". Раскрывает альбом с пестрыми картинками. Спрашивает, какой рост. Пакует какую-то тряпку в пакет. На, говорит, будешь в России Версаче пропагандировать. А сейчас, пока в спешке не забыл, дай немного евро, не больше пятидесяти, а то до Ватикана, боюсь, не доеду, придётся толкать, что Папа подумает!..
Я говорю, извини, ноу кэш, могу карту дать и пин-код черкнуть прямо на твоей манжете.
Обиделся, подарок забрал с собой...
У нас на казанской трассе египтяне по той же схеме промышляют. Только за пару тысяч предлагают золотой перстень из цельного куска оцинкованного железа.
Короче, в Риме, если что, лучше на вопрос "вер а ю фром?" на всякий случай бодренько отвечайте "ай эм рашн полисмен Пьетров"
Да, и русское слово "разводка" им тоже очень хорошо знакомо.

Старший инженер нашего радиолокационного комплекса П-70 "Лена", где я служил энергетиком, капитан Мазур уезжал в Амдерму начальником такой же станции по замене, чтобы под пенсию наконец-то получить звание майора и сопутствующие привлегии, положенные старшему офицеру в отставке. И звал меня с собой. "Поехали, - говорил. - Будешь командиром рубильника всего батальона и будешь на всех хуй лoжить".
Такой шанс я тогда упустил - класть хуй на целый батальон радиотехнических войск на берегу Северного Ледовитого океана!

Кстати, о капитане Мазуре.
Больше всего на свете Валентин Евгеньевич Мазур любил рыбалку, свой оранжевый "Москвич-412" и мотоцикл "Урал" с люлькой. Ненавидел утренний развод, полевую форму одежды, строевую и марксистско-ленинскую подготовку. Последнюю он называл – "марксо-энгельская". Всю матчасть комплекса, который занимал двухэтажное здание плюс зеркало в тысячу квадратных метров, он мог разобрать и собрать с закрытыми глазами, а неполадки определял на слух. Поэтому ежедневным контролем функционирования он называл ежеутренние нарды с дежурным офицером или с кем-нибудь из солдат. По армейским меркам он был старый капитан без малейшей перспективы стать майором. В радиотехнических войсках вообще тяжело с продвижением – можно всю жизнь просидеть на одном стуле оперативного дежурного и быть в сорок лет старшим лейтенантом.
Поэтому Мазур вместо повышения своей квалификации и боевой выучки самозабвенно возился со своими снастями и автомототехникой. Квалификация у него была выше некуда, а про боевую выучку можно не заикаться, поскольку во время полноценной войны на жизнь стационарной РЛС отводилось максимум 15 минут. Во время боевого дежурства он уходил на склад ГСМ, который был по совместительству гаражом для его техники, с упоением переделывал-перепаивал старый москвичёвский аккумулятор в аккумулятор для мотоцикла, по сотому разу перебирал движки. Всё у него работало как атомные часы. С Сиваша, куда он ездил на рыбалку, привозил бычков и маленькую камбалу размером чуть больше ладони, которую называл лосиками, солил прямо на станции и там же развешивал сушиться. Каждое утро пересчитывал рыбу и, усмехаясь, материл солдат, если недосчитывался. Солдат он звал "отличнички", а меня некоторое время после нашей первой встречи студентом, когда я, натерев ноги новыми ботинками, переобулся в солдатские шлёпанцы и в таком виде встретил его на станции. Он осмотрел меня, снял свою засаленную фуражку, под которой обнаружилась лысина с редкими рыжими завитками волос, поскрёб её и произнёс: "Ну, ты – студент!" Позже он обнаружил во мне родственную душу в части ненависти к строевой и марксо-энгельской, и мы стали друзьями.
Под самую пенсию ему предложили должность командира точно такой же станции в Амдерме – на южном берегу Северного Ледовитого океана – чтобы он смог наконец получить звание майора. Звал меня, говорил: "Увольняйся здесь, приезжай в Воркуту, а там..." В Воркуту я остро не хотел...
Лет пять назад я обнаружил в социалочке одного из своих сослуживцев, старого лейтенанта Гришу Минца – ныне гражданина Израиля. Он рассказал, что Валя Мазур, выйдя в отставку, вернулся в родную Керчь. Однажды он по обыкновению возился в гараже, что-то сваривал газосваркой, и газовый баллон взорвался. И Мазур вместе с ним.
Я тогда подумал, что это, наверное, единственно правильная для него смерть – по уши в машинном масле в любимом гараже.

Римские записочки.

Подкатывает очередной вымогатель-бессребреник в растаманской шапке.
"Хау а ю, бро?.. Кения?" — говорю, не дожидаясь его дежурного "вер а ю фром".
Он округляет глаза и спрашивает по-итальянски: "Ту – Кения?"
Впервые видит белого кенийца.
— Ту – Кения! — отвечаю на чистом итальянском.
— Ааа! Йес! Ай эм Кения! Масаи!..
— Масаи-гомосаи, —бормочу машинально.
Ушёл, обиделся, даже бусики-фри не предложил.

Пока взбирались на террасу Дель Джаниколо, я проклял всё. Преодолели гигантскую лестницу, долго плутали по пафосным кварталам где-то на задах Ватикана. И стоило только произнести вслух "Да ну его нахуй, этого Гарибальди", как его монумент явился взору.
Все подходы к нему уставлены бюстами героев-гарибальдийцев, среди которых процветала та ещё семейственность. Одних только Гарибальди там не один десяток наберётся. А сам Джузеппе – вылитый Александр Иванович Варюхин, только в ермолке.

Я думал, что аллергия – это фикция. Но едва попав на Трастевере понял, что она существует. Моё тело переполнилось слезами и соплями. Я был на волоске от анафилактического шока и мучительной смерти от удушья. Сначала это даже помешало мне заметить, что такое творится с каждым вторым прохожим. В то время, как каждый первый шёл, заткнув нос и рот носовым платком. А один франтоватый японец в клетчатой двойке надел медицинскую маску такой же расцветки.
Как я понял, причиной такого катаклизма стали цветущие платаны, которые в избытке растут на Трастевере. Потому что, как только мы, обмотанные соплями, оттуда с позором бежали, смерть от аллергического удушья отступила.

Рим – город, где водители и банкиры на первый взгляд выглядят одинаково. Для меня, не разбирающегося в мануфактуре, и на второй взгляд – тоже. Разве что, банкиры могут себе позволить выглядеть более небрежно. Водителя, который вёз нас из аэропорта, я принял сначала за руководителя принимающей турфирмы. Тем более, что он вёз нас на кожаном мерседесе какого-то жутко представительского класса. Но потом я понял, что это просто водитель, который очень спешит припасть к телевизору с футболом. По манере вождения его можно было спутать с московским. Он нарушал всё, что мог: пересекал сплошные, ехал по обочинам, полосам помеченным "SOS", подрезал, моргал дальним, требуя пропустить. По радио шла весьма эмоциональная трансляция, чаще всего повторялись слова с еле уловимым средневолжским выговором "Валентина на поле". Чуть позже до меня дошло, что это названия команд – "Фиорентина" и "Наполи". Вероятно, на этот матч так торопился наш шофёр, похожий на банкира.

Танька Кандалова, с ней мы вместе работали в одном цехе на радиоламповом заводе в середине 80-х, завела разговор о музыке. Говорит:
"А мне вот ещё певец нравится... не помню, как зовут. Ой, у меня аж сердце останавливается. У него ещё манера петь такая, как-будто он срать хочет!"

Пасха в детстве была моим любимым праздником. После Нового года, разумеется.
И, конечно, Пасха была любимым праздником моей бабушки.
Она не праздновала, например, свой день рождения. Я узнал дату бабушкиного рождения только в день её смерти, когда возникла необходимость сделать табличку на крест. Она отмечала свои именины – 30 сентября – в день Веры, Надежды, Любови и матери их Софии. Её звали Софья.
Бабушка была строгая. В том смысле, что она не одобряла многое из того, что я творил. А я, например, услышав от непутёвого нашего соседа – сапожника дяди Серёжи положенную сапожнику отборную матерщину, навсегда её запомнил. Дядя Серёжа был фронтовик с перебитым горлом и горький пьяница. Он и умер от рака горла. Да… Так вот, овладев однажды года в три этим лексиконом, я выходил на балкон и звонким голосом воспроизводил всё, что усвоил, на весь двор. Но не помню, чтобы бабушка меня за это как-то наказывала.
Она была очень религиозна. Это естественно. Мой дед - её муж - был священником. Какое-то время он служил в церкви в селе Подлесное (его от Тагая отделяет саранская трасса). Там же они оба стали в соответствии с постановлением советского правительства от 1923 года лишенцами. Т.е. их лишили избирательного права (многим сейчас насрать на это дело, но тогда всё было серьёзно). Деда лишили за то, что он был служитель культа, а бабушку - что она была его женой. Потом в 1931 году деда осудили на два года и сослали в Соль-Илецк, как нетрудно догадаться, на соляные копи. Это сейчас Соль-Илецк - бальнеологический курорт, а тогда это была сталинская, может быть не самая адская, но всё же каторга. За это время родилась моя мама. Дед вернулся. Они перебрались в Ульяновск. Дед работал сторожем Карамзинского сада, поливал цветы, посыпал красные дорожки толчёным кирпичом. И жили они в маленькой будочке на краю сада: дед, бабушка и трое их детей.
Потом, в самом конце войны, дед умер. Думаю, что бальнеологический курорт всё же пошел ему не на пользу.
Так вот, бабушка была религиозна. Правда, я понял это очень нескоро. Потому что мой отец всю жизнь был правоверным коммунистом. И довольно успешно шел по партийной линии, пока не женился на поповской дочке... Тем не менее, в семье никаких внешних признаков православия, кроме бабушкиного нательного крестика, не наблюдалось.
Как бы то ни было, всё хозяйство держалось на бабушке. И кухня – тоже. А посты бабушка держала неукоснительно. Поэтому, хотели мы или нет, нам тоже приходилось соблюдать пост, хотя бы в еде. Просто, в какой-то момент, с нашего стола исчезало всё скоромное, а возникали монастырская лапша и морковник...
Короче говоря, Пасху мы праздновали с огромным воодушевлением. И не только мы. Пасха была единственным в Советской России неофициальным праздником, который праздновали абсолютно всё: коммунисты и беспартийные, русские и татары, номенклатурщики и деклассированные элементы. В нашем подъезде жила бабка-татарка, которую я не помню одетой во что-то иное, кроме этнической одежды, едва говорившая по-русски, но которая красила яйца и пекла куличи.
За неделю до Пасхи мы с братом бегали в магазин за молоком с двумя бидонами – бабушка делала творог для пасхи – сладкой творожной вкуснятины с изюмом, лимонной и апельсиновой цедрой. Это была целая история: скисшее в творог молоко бабушка перекладывала в марлю и подвешивалась в ванной над тазиком, куда стекала сыворотка. Потом добавляла изюм, сахар и цедру и помещала в специальную деревянную форму. В результате получалась исключительной вкусноты штука в форме обелиска, которую мы, собственно, и называли памятником…
Яйца в Советском Союзе тоже исчезали к Пасхе. И стоило огромного труда их добыть. Что, конечно, тоже служит подтверждением того, что Пасха была любимейшим праздником граждан насквозь атеистического государства.

Следующий по списку, но не по значению, - кулич. Бабушка была куличным магистром и корифеем. Все соседки толклись в нашем доме, перепачканные мукой с головы до ног, пытаясь постичь это искусство, и бабушка щедро делилась секретами. Я только помню, что готовить тесто для куличей был совершенно адский труд. Бабушка разводила в молоке сухие дрожжи, потому что в нужный момент свежих было, конечно, не достать, и ей загодя присылали дрожжи из Москвы сёстры. Потом она ставила опару, вымешивала тесто, вскакивала несколько раз за ночь, чтобы проверить, как тесто подходит. Добавляла в него изюм и цедру. Затем пекла в формах, сооруженных моим папой–коммунистом из жестяных консервных банок из-под селедки, томатной пасты и черт знает чего ещё. Попутно она взбивала белковую глазурь каким-то древним венчиком, а я сидел и терпеливо ждал, когда можно будет вылизать остатки со дна.
Бабушка посыпала куличи крашеным пшеном, которое она добывала в церкви, куда всё же иногда ходила втайне от нас.
В день праздника наш дом был полон гостей, и бабушка выглядела бесконечно усталой и абсолютно счастливой. Так мне казалось.
Мы же бегали по улице, обменивались и, чего уж там, кидались яйцами, лопали куличи. Конечно, ни в какие церкви мы не ходили. Да и церквей было на весь Ульяновск – две: на старом кладбище и на Куликовке. В них мы тоже не ходили. И мысли такой не было. Но было ощущение радости…
А сейчас, просыпаясь утром от стука в дверь детей, которые ходят по квартирам и собирают яйца, получая SMS с идиотскими поздравительными текстами, я не чувствую ничего, кроме раздражения.

В магазине прошу нарезать прошутто. Говорю, тщательно перед этим прорепетировав про себя,: "Треченто!" И показываю на кусок. Продавец улыбается во весь рот и уверенно выпаливает: "Трыста!"
На лбу у нас что ли написано?..

Ходить в Риме по маленьким забегаловкам для своих – это самое правильное. Во-первых, это гарантированно вкусно, свои что попало есть не станут. Во-вторых, недорого. И потом, хозяева смотрят на тебя скорее с любопытством и удивлением "как тебя сюда, миленький, замело?", а не как на бизнес-объект. А это гораздо приятнее.
Ну, а если ещё ткнуть наугад в любое из заказанных блюд и поцеловав собственные пальцы воскликнуть "Белиссимо!", то можно послушать счастливый смех простодушного хозяина, что тоже приятно.

Шатаешься по Риму, смотришь на это всё, чему нет описания, думаешь: "Боже, как хорошо!" Потом вдруг заходишь в ближайший магазинчик, берёшь сыра, вина, вяленого мяса. И больше никуда не идёшь. Залезаешь в номер. Ешь сыр, пахнущий как счастливое детство, запиваешь какой-то дешёвой шипучкой прямо из ствола и думаешь: "Боже, а так ещё лучше!"

Всеобщее пасхальное ликование нынче носит медийный характер. Выйдя за пределы фейсбука и далее за двери дома, никакого особого душевного подъёма я не обнаружил. Соседи не обнимались, не целовались, не христосовались, как это происходило в нашей замызганной хрущёвке в безбожное советское время. По подъезду валялась пара-тройка раздавленных яиц, оставшихся после унылого обхода квартир какими-то недорослями.
Мой отчаянный призыв "Христос воскресе, магометане!" на входе в наш гаражный комплекс вызвал у сторожей наибольшее праздничное оживление. "Воистину акбар!" – нестройным дуэтом вскричали Марс и Наилька.

Кое-что об особенностях женского ориентирования на местности.
"Теперь поняла, почему я здесь вчера заблудилась! С этой витрины убрали серую шубку!"

Присели мы перекусить в уличном кабачке на Трастевере. Сзади сидели два пьяных в дорогу чувака. Они пели песни, стучали по столу и выкрикивали что-то вызывающее на своём удивительном языке. Один ожесточённо лупил себя по маловыразительным бицепсам, другой цокал языком проходящим мимо дамочкам, намекая на свою сексуальную неукротимость. Короче говоря, они бесчинствовали. При этом ухитрялись быть галантными. Со всевозможными изъявлениями почтения задвигали своими стульями, чтобы я смог удобно сесть за свой столик. Обслуга поглядывала на них как на малых детей. Но ровно до того момента, как стайка перепуганных их шумом англичан не вспорхнула и не улетела в другой ресторанчик, коих на Трастевере предостаточно. Тогда им весьма недвусмысленно дали понять, что им перестали быть рады. Они моментально захлопнули рты, угомонили шаловливые руки, молча расплатились, встали и, вежливо пошатываясь, отправились по своим делам.