Живёт в Ульяновске женщина – Нурия Каюмовна. За определённую плату она пишет технические условия предпринимателям, которым вдруг взбрело заняться кулинарией, но с чего начать, они не знают. Знает Нурия Каюмовна...
Пока она, стуча одним пальцем по клавиатуре, описывает рецептуру и прочие нужные вещи, кондитеры выдумывают название для печенья. Собирают фокус-группу, устраивают мозговой штурм, спорят, ругаются, нервно выходят курить. Наконец, потные, усталые и издёрганные несут плод своего труда – выстраданное название – Нурие Каюмовне.
– Короче, так: название ваше – говно. Я назову его "Клюквенный джаз". Всё, не отвлекайте!
И снова погружается в работу, стуча по клавишам одним пальцем.

В одном подъезде с Калмыковым этажом выше жил сосед Валерка – сексуально возбуждённый на постоянной основе подросток года на два младше нас. Не знаю, по какой причине, возможно, из-за острого полового интереса к женщинам, погоняло у него было Перчик.
Однажды Перчику в руки попал толстый модный журнал-каталог типа "Отто". Повинуясь своему звериному чутью, он моментально вырулил, минуя прочую одежду, на женское нижнее бельё и углубился в чтение. Перевернув очередную страницу, он наткнулся на фото женских манекенов без рук, без ног и без головы и непривычного для советского школьника чёрного цвета. Не в силах совладать с нахлынувшими на него чувствами, Валерка заорал: "Ого! Негритяночки!!!"

Valentin's Day для невсех.
В армии наши солдатики мастырили свои дембельские альбомы по старинке - с фантиками, дурацкими фотками - пока не появился один, который умел рисовать. Он украсил свой альбом трогательными рисунками парочки, которая обнимается в разных романтических местах: на берегу моря, на закате, в горах и так далее... Моментально все стали срисовывать его картинки через кальку. Потом кальку на кальку... Через примерно два года изображение этой парочки трансформировалось настолько, что первоисточника в них узнать было практически невозможно. Это были два существа, напрочь лишенные всяких вторичных и третичных половых признаков, и абсолютно друг от друга не отличались. Разве что длиной волос. И то незначительно. Их называли - весёлые молдаванчики. Единственное, что оставалось узнаваемым, - это море, горы и закат. Поскольку и в первоисточнике они были изображены без излишних подробностей.

Во время службы в Керчи я около года снимал койку у тёти Ани Бурячек. Я об этом уже говорил. Туда же летом 1986 года приехала моя юная жена Лена. Тётя Аня сразу почувствовала, как монополия на мою эксплуатацию стремительно уплывает из её рук. Если раньше я в свободное от службы время лазал по деревьям, собирая для неё грецкие орехи, или перекапывал её сад в то время, как она плескала вёдрами мне под лопату говно из уличного сортира (а делала она это самозабвенно, с плеча), то теперь мы со спокойной совестью ускользали в кино, на пляж или просто пошататься под столетними акациями по Ленинской.
Всё чаще я слышал от неё: "Какой-то ты, Мишка, стал не такой! Не знаю, что у тебя за родители..."
Конечно, сначала он решила, что Лену она тоже приберёт к рукам, и даже в один из первых дней потащила её на кладбище красить памятники и оградки дорогих её сердцу покойников, но было не тут-то. Красота, молодость и железный характер не оставляли тёте Ане никаких шансов.
Однажды Лена купила клубники для варенья и зашла в соседний магазинчик за сахаром. Подошла к прилавку и попросила взвесить пять килограммов. Продавщица заученно отчеканила: "Два кило – в одни руки!"...
Надо сказать, что в середине 80-х в Керчи было довольно хорошее снабжение. Всё-таки город-герой. В гастрономе можно было даже купить говяжью вырезку, в то время, как в Ульяновске большой удачей был костный суповой набор. Но на некоторые товары уже были ограничения, правда, без талонов...
"Два кило – в одни руки!" – секундное замешательство, отразившееся на юном челе, не ускользнуло от проницательного взгляда продавщицы: "Вы, ведь, у Бурячихи живёте?.." Лена растеряно кивнула, и суровая дама, тяжело вздохнув, отвесила пять килограммов сахарного песка. В качестве компенсации за безрадостную жизнь.

Саня в раннем детстве очень любила танцевать и очень не любила, когда на неё в этот момент смотрели. В то время была очень популярна песня Кайли Миноуг Can't get you out of my head и клип с танцующими девушками в красном. Саня всякий раз кружила себя в этом танце, старательно повторяя все их движения. Но при этом пряталась за диван, чтобы мы не видели. Не танцевать она не могла – это было выше её сил – но она стеснялась.
Разумеется, мы старались её не смущать и изо всех сил на неё не смотрели. Это было трудно.
Однажды я отвозил свою сотрудницу Свету на вокзал. Она с Саней сидела сзади. И по радио включили эту песню. Я посмотрел в зеркало заднего вида. В зеркале возникла Света, которая предпринимала титанические усилия, чтобы не засмеяться, и от этого её в згляд был слегка безумным. Она беззвучно, одними губами, проартикулировала: "ТАН-ЦУ-ЕТ!!!"

Поглощая давеча блины на бузуевской кухне, вспомнил масленичные посиделки двухлетней давности с Варюхиными, Бузуевыми, блинами и текилой.
Беседа плавно перетекла на тему Спасо-Вознесенского собора, где Варюхины - архитекторы.
- Двадцать лет вы строили собор, невероятно!..
- Мы свою работу сделали. Нас больше туда не зовут.
- Это уже неважно. Пройдёт какое-то время, и никто не вспомнит ни митрополита, ни губернатора Морозова... Лет через 200 экскурсоводы будут говорить: "Перед вами величественный Спасо-Вознесенский собор, созданный зодчими Ляйлей и Александром Варюхиными... Впоследствии их обезглавили..."
- !!!
- Ну, как Барму и Постника...
- Их же ослепили!
- Да какая разница!

Работала на радиоламповом заводе необъятная мама троих детей Тоня. Рассказывая про своего мужа, всегда употребляла местоимение "сам". "У меня Сам забухал", "у меня Самого премировали путёвкой в "Дубки"...
Однажды её спрашивают:
- Тонь, что это ты своего мужика всё "Сам" да "Сам" называешь? Имя-то у него есть?..
- Да Эдик, блядь!..

Немного об ивент-конферансе и упущенных возможностях, проистекающих от злобности языка.
На вечеринке по поводу юбилея был ведущий.
Он говорил, целуя микрофон и культивируя самые мерзкие обертоны своего и без того отвратительного голоса. Постоянно забывал, что ведёт отнюдь не второй день астрадамовской свадьбы, поэтому говорил всякие пошлости. Например, громогласно выражал желание взобраться на коленки народной артистке России с тем, чтобы та гладила его по голове и учила секретам актёрского мастерства. В дальнейшем он в путаных и витиеватых выражениях снизил свои притязания до того, что хочет встать пред ней на колени, но желания, чтобы его при этом гладили по голове и одновременно учили актёрству, не отменил.
Впрочем, к актёрскому приёму, известному как "мхатовская пауза", он прибегал довольно часто. А именно, произносил что-то вроде: "А знаете, о чём я сейчас подумал?.." и надолго замолкал, уронив голову на грудь.
Короче говоря, он меня чрезвычайно раздражал. Хотелось оторвать ему голову, как конферансье Бенгальскому. Поэтому к моменту, когда он объявил о том, что сейчас дорогого юбиляра поздравит шайка его легкомысленных друзей, то есть мы, я уже пребывал в злобно-бодром настроении.
По окончании нашего антрэ он снова интимно прильнул к микрофону и заверещал:
– Ну, что ж дорогие дамы и господа! Прекрасное выступление! И сейчас под ваши бурные аплодисменты я хочу сказать, что ещё у одного уважаемого человека и моего друга скоро будет юбилей! Это музыкальное поздравление как нельзя лучше ему подходит, и я вас попрошу (обращаясь уже ко мне) его повторить. Разумеется уже за деньги!..
Я выбрал свой самый ядовитый тон:
– Отчего же нет... Давайте оговорим ценник. Уверен, что он вам остро не понравится.
– Ничего, мы с ним скинемся.
– Нет, вы попытайтесь, конечно, хотя мне заранее жаль ваших усилий...
И где-то через полчасика до меня дошло, что под своим другом он имел ввиду человека во всех смыслах весьма состоятельного, который к тому же присутствовал на этом празднике и безусловно слышал мой "блестящий" троллинг нахального ведущего.
Так я остался без ангажемента из-за своей заносчивости. И вот всегда со мной так.

Мои перезрелые конторские подружки как-то разговаривали о ДТП под Пензой – была страшная авария, где погибли почти все пассажиры маршрутной ГАЗели.
"Их разорвало так, что тела собирали по кусочкам и склеивали скотчем... Её хоронили, а она лежит вся в скотче".

Младшая дочь Саня была ребёнком суровым, самодостаточным и конкретным. Например, когда они возращались с мамой из детского сада домой, мама по привычке, оставшейся от общения с Лизой, которая в санином возрасте болтала без умолку, разговаривала с ней, расспрашивала о детсадовских делах. И однажды Саня заявила: "Мама, замолчи. Ты мешаешь мне думать".
Как-то раз Саня взяла два пинцета, стала ими играть. Они пытались друг друга схватить, и, когда одному из них это удавалось, другой саниным голосом кричал: "Отпусти, отпусти!"
И один из них другого спрашивает:
– Ты что ли волк?..
– Нет, я – пинцет!

Страшно раздражают лучезарные мудозвоны.
"Ты чё какой пессимист? Бизнес в тренде. Россия - страна возможностей! Посмотри на меня: я замутил уже четыре проекта! Три из них проебал. Сейчас проёбываю четвёртый. Но рук не опускаю!" ...
Вот, потому я и пессимист, что ты - оптимист.

С кошкой Лёхой творятся странные дела. Намедни сняли с неё швы, и в эти два с половиной килограмма белобрысой шмакодявки внезапно вселился бес. Второй день она гоняет по квартире кота тучного Кирилла, орёт как базарная торговка и занимает все его намоленные места. Отвоевала когтеточку, с которой Кирюха её систематически сгонял. В общем, творит бесчинства.
Кирилл погрузился в тяжёлый сплин, потому что не может понять, чем он заслужил такое жестокое обращение с животными.
Но надежд восстановить отношения всё же не оставляет. Сейчас ходит вокруг Лёхи на некотором отдалении, что-то говорит, а Лёха смотрит на него плотоядно и угрюмо, как на дичь.
Надо сказать, у тучного Кирилла есть дар убеждения. Однажды он уже лихо втёрся к ней в доверие. И она вопреки ожиданиям не порвала его к в клочья, как это проделывала с другими котами.
Надеюсь, и на этот раз у него всё получится.

Одна занятная история про настоятеля храма Трёх святителей отца Николая Косых.

Мой заклятый друг Андрюха Куряев году в 1987-м купил пианино «Perzina». Старинное, 1905 года, немецкое. Красивое, хотя и обшарпанное, с бронзовыми канделябрами. И страшно тяжёлое. Это я прочувствовал на себе, когда Куряев решил его через год продать, и мне пришлось участвовать в его переноске.

Пианино он продавал по причине острой нехватки денег и запросил за него сто десять рублей. Хорошие по тем временам деньги. Покупателем оказался этот самый отец Николай.

Расплачивался он рублями и трёшками. Куча мятых, засаленных бумажек, которые мы пересчитывали, постоянно сбиваясь и начиная заново.
Я, очередной раз сбившись, ядовито поинтересовался: «Откуда деньги-то? С паперти что ли?»
И потом нам пришлось тащить это тяжеленное как чугунная чушка пианино с пятого этажа, потому что в то время института услуг «трезвые грузчики» ещё не существовало.

Изрядно замудохавшись, мы остановились где-то между четвёртым и третьим этажом, и я пробурчал:
— А что, если мы его сейчас уроним?..
Отец Николай посмотрел на меня участливым пастырским взором и кротко произнёс:
— Тогда я вас при жизни отпою.

Тут в связи с весной Анна и Фрейд задали вопрос "Кто как признавался в любви?"
Убей не помню, как и когда это случилось впервые, поэтому расскажу, не о том, как признавался в любви, а том, в какой причудливой форме она может проявиться.
Однажды во время учёбы в институте в перерыве между парами мы пошли в буфет перекусить с компанией. И была девочка, которую я безответно любил на протяжении всей учёбы и даже немного за пределами. Я купил себе чаю и варёное яйцо. Усевшись напротив неё, я в который раз залюбовался её милыми чертами. Потом, переполненный нахлынувшими на меня чувствами, медленно встал, перегнулся через обеденный стол и ловким ударом разбил яйцо об её лоб.
Был дичайший скандал. А любовь моя стала ещё более безответной.

Друг и собутыльник Андрей Бузуев опубликовал анонс моего концерта в группе фейсбука "Ульяновцы всех стран". Снабдил текстом, мол, если вы паче чаяния окажетесь в Ульяновске 24 марта, сходите на концерт, не пожалеете. Одна дама с живостью откликнулась.
Написала так: "Собираюсь быть в Ульяновске в мае вечером. Может, будет еще один концерт по заявкам?"
До сих пор перекатываю во рту эту потрясающую фразу – "Собираюсь быть в Ульяновске в мае вечером".

В юбилейный сто первый раз пересмотрел "Однажды в Америке". И решил узнать, чем сейчас занимаются актёры, которые там играли.
Выяснилось, что за исключением Брайана Блума (Патрик "Пэтси" Голдберг), для остальных актёров, игравших бандитов в детстве, этот фильм так и остался единственным.
А Джеймс Хейден, который играл Патрика взрослого, в том же 1983 году (в год выхода фильма) умер от передоза героином.
И так мне что-то его сейчас жалко. Красивый, талантливый, друг Аль Пачино, что важно!
Лучше бы я этого не знал.

Коты как дети. Эгоистичны, своенравны и безжалостны. Несанкционированное желание потискать кота наталкивается на стену непонимания, снабжённую зубами и когтями. Но если коту захотелось ласки, ему наплевать, что сейчас три ночи.
И если вы способны всё это спокойно, а лучше, с любовью и юмором сносить, то из вас наверняка выйдут хорошие родители. Но сначала потренируйтесь на кошках.

Однажды мама с папой по дороге в сад нашли боровик. Мама взахлёб описывает: "Смотрим, стоит под ёлочкой... крепенький, ножка толстенькая, такой хороший, загляденье!.. Срезаем..."
Тут вступает папа, и они оба синхронно в один голос - она: "Свежайший!.." - он: "Весь гнилой!"

Я никогда долго не мог работать на заводе. Мне очень важны формальные признаки свободы. Когда я нахожусь в условиях заводской проходной, то не могу себя чувствовать комфортно. Я должен иметь теоретическую возможность в любой момент выйти вон и больше не возвращаться. Или выйти вон на время безо всяких заявлений и увольнительных записок. При этом совсем не факт, что я этим обязательно воспользуюсь. Меня раздражает забор и человек с ружьём, стоящий у вертушки. В моей жизни было два завода. Вернее, три, но на одном из них я задержался месяца на полтора, поэтому его можно не учитывать. Так что – два. И каждый раз при первом же удобном случае я уходил не задумываясь, не оглядываясь и не прислушиваясь к родному заводскому гудку. В первый раз, имея умопомрачительную по тем временам зарплату и глубоко беременную жену, отправился работать в студенческий клуб политеха на должность костюмера, потому что там была театральная студия и возможность заниматься музыкой. Дома я, трагически заломив брови, объявил, что если этого не сделаю, то никогда больше не смогу улыбаться. Это заявление, как ни странно, скорее всего в силу вопиющей наглости, возымело действие, но впоследствии было неоднократно мне помянуто в самых язвительных и горьких выражениях, когда мы перешли на регулярное питание хреном без соли, и значительно позже, когда наш рацион серьёзно улучшился.
Во второй раз, когда мне предложили возглавить рекламный отдел коммерческой компании, я сказал "да" и уволился с УАЗа, опять же ни секунды не мешкая. На этот раз увольнение сопроводилось страшным гневом моего папы, который всю свою жизнь посвятил автозаводу и на этом основании всегда мечтал о трудовой династии.

Как-то осенью родители работали в саду. Пробыли там весь день. Папа собирал облепиху. Это, как известно, работа очень однообразная, корпотливая и требующая определенной сноровки, шипы у облепихи – мама, не горюй.
К вечеру он набрал полное ведёрко, положил последнюю ягодку и с удовлетворением сказал: "В это ведро поместилось 8 743 ягоды!" На что мама с возмущением воскликнула: "Это что же, ты меня всё это время не слушал?!.."