Мои друзья - скромные, ранимые и даже робкие люди. Поэтому Олег Калмыков всегда шумит, открывает двери в высокие кабинеты ногой и вообще ведет себя вызывающе. Преодолевает стеснительность.
Ладо Иванидзе, живя в Ульяновске, вечно бегал по центру в сомнительной компании и вечно кого-нибудь бил. Тех, кого помню из той банды, звали Кабан, Садист и Люська. Причем, Люська была развитая девушка и дралась наравне с парнями, а иногда и забегая вперёд. Ладо потом признался, что дрался потому, что с детства не мог ударить человека по лицу и вообще был страшно не уверен в себе...
Хотя, Андрюха Бузуев и Александр Иванович Варюхин, например, всегда подчеркнуто вежливы, корректны и в драках не замечены. Что, разумеется, даёт все основания считать их самоуверенными, грубыми и циничными хулиганами.

Из своего пионерского детства я запомнил только один эпизод, который следовало бы запомнить. Я спионерил значок с витрины на Главпочтамте. И меня немедленно замели. К счастью, обошлось без ментов, детской комнаты, и я, естественно, никому об этом не рассказывал. Зато, раз и на всегда понял - открытое хищение чужого имущества - это не моё. Только тайное и по предварительному сговору.
Хороший урок для юного пионера.

В "Ростелекоме" человек двадцать в очереди. Работает одна операционистка. Наверное, туда набирают флегматичных, потому что выдерживать такой напор бытовой ненависти дано не каждому. В основном, люди приходят расторгать договоры, и это энтузиазма работнице тоже не добавляет.

По залу прохаживается как следует потрёпанный жизнью мужичок и вносит в ожидание свежую струю. То есть, что называется, балагурит - громко и отчётливо. Чтобы всем сразу было понятно - перед нами краснобай и весельчак. Такие люди у меня всегда вызывают ощущение, что я их уже встречал при сходных обстоятельствах. Они просто кочуют из одной очереди в другую, чтобы реализовать свою склонность к конферансу перед людьми, которые не в состоянии от этого уклониться.

В какой-то момент он понял, что до него очередь сегодня не дойдёт и решил записаться на другой день по телефону. Громко назвал своё имя, и я вспомнил, что без малого тридцать лет назад работал с ним в одном цехе Радиолампового завода. Как он выглядел тогда я, разумеется, не помню, но манеру вещать и фамилию моментально вспомнил. И машинально её повторил.
Он стремительно подошёл, протянул мне руку: "Да, это я!.. Что-то не припоминаю..." Я говорю: так, мол, и так... Павлов Михаил... работали вместе тридцать лет назад...
Он откинулся назад и трагически заорал: "Ох, ты ж, блядь, как ты сдал!.."

Помню, основной ставкой в споре был ящик пива. "Спорим на ящик пива?!" Это я даже сейчас могу выпалить в любом состоянии. В студенчестве наряду с ящиком у нас фигурировало ведро пива. Причем, ведро преобладало.

На конечной трамвая "четвёрки" у парка Победы была пивнушка. Стандартная, с корявым навесом, покрытым колотым шифером, и с липкими от пива и рыбы досками по периметру на уровне груди, которые в то время заменяли нам барную стойку. Там продавали летом просто разбавленное пиво, а зимой, кроме того, с подогревом. "С подогревом" – это в ёмкость добавляли пиво, подогретое в эмалированном чайнике на электроплитке. Чтобы, значит, зубы от холода не выкрошились.

Почему говорю "в ёмкость".
Потому, что пивные кружки ко времени, когда я дорос до пива, уже почти повсеместно вытеснились обычными стеклянными банками.

Пивнушку мы называли "У тёти Ани".
Мы приходили, совали голову в дверь ларька. Через несколько минут из-за двери появлялось оцинкованное ведро. На нём коричневой охрой было выведено "ДЛЯ ПОЛА". Затем, мы сидели в парке Победы вокруг этого ведра и пускали по кругу банку, которой черпали пиво.

Эту тётю Аню я так ни разу и не рассмотрел, видел только распухшую от воды руку, выставляющую нам за дверь ведро с пивом.

Брежнев мне — как я сам, моя семья и мироздание. Я помню его столько, сколько помню самого себя. Дорогой Леонид Ильич стал первым лицом государства, когда мне было два года. И был им, пока не умер. А умер он, когда я учился на третьем курсе института. Говорят, что сначала его никто не воспринимал всерьез. Недооценили.
Так или иначе, целое поколение под мудрым руководством КПСС и лично Генерального секретаря Брежнева выросло из яслей, отмаршировало с пионерскими горнами и отправилось погибать в Афганистан. Мне повезло – я отправился учиться в институт.
На наших глазах этот всесильный генсек, чернобровый красавец с наружностью оперного тенора и дамского угодника, потихоньку становился фольклорным персонажем. Всесоюзным дедушкой, про которого, сначала на кухнях, в курилках, а затем вообще не таясь, рассказывали анекдоты. Моя московская бабушка услышав в новостях, что Брежнев едет с официальным визитом в Индию, заплакала от жалости: «Его же там убьют!..»
Его партийные многочасовые доклады уже никто не слушал, включая его престарелых соратников. Тем более, под конец жизни во рту Леонида Ильича творилось нечто фантастическое – понять, что он там бормочет, было решительно невозможно.
И по мере того, как старел и дряхлел он сам, дряхлел и разлагался Советский Союз.
С прилавков исчезали самые заурядные продукты. Рыба была представлена консервами «Завтрак туриста», масло из сливочного превратилось в бутербродное, а затем исчезло вовсе. Зато в газетах появились статьи, пропагандирующие полезные свойства маргарина.
Едва ли не самым распространённым было слово «выбросили». Его употребляли в таком, например, контексте: «В гастрономе выбросили кур!»… или «В ЦУМе выбросили румынские полуботинки, я одну пару урвала…»
Мы выходили из положения тем, что нам присылали продукты родственники из Москвы: сгущенное молоко, гречку, конфеты «Коровка». В Ульяновске в конце 70-х гречку можно было заполучить только двумя способами: если вам посчастливилось, и у вас кто-то умер, или если у вас сахарный диабет. В этом случае, предъявив соответствующие документы, можно было отовариться в специальном магазине… К слову, мой папа гречку не любил, потому что его закормили гречневой кашей в армии в начале 50-х.
Именно во времена Брежнева появилась язвительная загадка "длинный зелёный пахнет колбасой" с отгадкой – поезд "Москва-Ульяновск". В каждом городе, куда ходил прямой поезд из Москвы отгадка была своя.
Кстати о поезде. В центре Ульяновска на "Чугунке" фигурировал очень колоритный персонаж, упакованный в джинсу, в модных солнцезащитных очках. Это был повар (или официант, я уже не помню) вагона-ресторана фирменного поезда и фарцовщик Маккартни. У него есть, разумеется, и другое, настоящее имя, но я его никогда не знал. Самые независимые центровые хулиганы перед ним слегка заискивали. Еще бы! Работать в поезде было очень выгодно. Весь персонал от официанта вагона-ресторана, проводника до начальника поезда были людьми весьма полезными, и с ними искали знакомства. Потому что эти люди везли из Москвы дефицитные товары – колбасу, сливочное масло, мясо, вино «Мурфатлар» — набитые в купе проводников, на третьи полки, в подвагонные ящики и ящики для угля.
Короче говоря, Маккартни был фигурой в Центре значительной...
Недавно я встретил его в рыбном павильоне Центрального рынка. Теперь он там чистит рыбу всем желающим, кто не хочет заниматься этим грязным делом дома. Мне стало немного грустно… Ведь, если бы Брежнев был вечен, может быть, не пришлось бы этому пожилому теперь и, наверное, не совсем здоровому экс-фарцовщику слоняться по рынку по уши в рыбьей чешуе в синем на вырост халате вместо джинсового костюма. Согласитесь, для Маккартни чистить рыбу — как-то странно!..
Хотя, мой пьяный друг Серёга, дембельнувшись из ОМСДОНа (дивизии имени Дзержинского) осенью 1982 года сразу после похорон Брежнева, обняв унитаз твердил: «Я из-за этого ёбаного Брежнева целый месяц лишнего в казарме проторчал. Век не прощу!..»
И не простил, ведь! Всю оставшуюся жизнь до самой смерти с перепоя голосовал за ЛДПР.

Возле разливайки "Бир-маркет" два аборигена дуют из сиськи пиво. Один придерживается либеральных взглядов, другой, судя по всему, консерватор. Брат-либерал – обоссаный и, как истинный сторонник всеобъемлющей свободы, пьяный в говно:
— Мы никакого отношения ко Второй мировой войне не имеем!
— Какого мы отношения не имеем, ты дятел?!
— Никакого!

"Ростелеком" – это ещё один признак экзистенциальности России.
С человеком, который умер, более ничего не происходит. Он не дышит, не пьёт, не есть. Он лежит на глубине около двух метров и молчит. Но "Ростелеком" помнит его, думает о нём, держит с ним связь и начисляет за эту связь ежемесячную плату. Это очень трогательно, но осознать логику решительно невозможно.

Приехал я в качестве жеста доброй воли в офис "Ростелекома", чтобы расторгнуть договор услуг связи, заключённый с папой, который к этому времени умер, вот уже полтора года как. И узнал удивительные с точки зрения формальной логики вещи. Со смертью человека его отношения с "Ростелекомом" не прерываются, а переходят на новый, метафизический уровень. Он становится покойником, который фактом своего перехода в иной мир начинает отсчёт своего денежного долга. То есть, пока он был жив, он регулярно платил за телефон, но как только умер, всё! – он становится должен, и долг его ежемесячно увеличивается. При том, что телефон, разумеется, отключен за неуплату.

Выяснилась и ещё одна интересная деталь: договор на радиовещание "Ростелекомом" всё-таки расторгнут в одностороннем порядке. То есть, понимание, что человек, пребывая на кладбище, последние известия слышать не может, присутствует. Но с телефонией эта логика почему-то даёт сбой.
Унылая операционистка добросовестно взывала к моему пониманию:
— Ну, Вы же понимаете, что...
Но я по возможности мягко её прервал, чувствуя, что мозг готов лопнуть от напряжения:
— Нет, простите, не понимаю. Но я вижу, что это ничего не изменит.

Тем не менее, я кое-что понял: человек жив, пока "Ростелеком" с ним не расторг договор.

Байкеры - эти суровые люди, пропахшие бензином и пивом, покрытые пылью и поцелуями полураздетых девиц...
Российские байкеры (или как они теперь себя называют "православные мотоциклисты") вопреки идее анархии и бунтарства - оплот государства, православия и семейных ценностей. Но стыдливо замалчивают происхождение своей униформы. А, вероятно, даже и не знают. Это им свойственно...
Косухи-то появились довольно давно. Но вот остальные атрибуты: клепки, цепи, шипастые напульсники и т.п. появились не так давно и обязаны своим появлением хеви-металу и их отцам Judas Priest и, в частности, фронт-мэну Робу Хелфорду. Хелфорд однажды забрел в секс-шоп и нарядился во весь этот БДСМ-прикид.
И заверте... Стоит ли говорить, что Роб Хелфорд - гей.
Какая ирония!

В Политехническом институте существовала хоровая капелла. Коллектив был уникальный. Во-первых, в капелле наряду со студентами пели преподаватели и даже люди, не имеющие отношения к Политеху. Например, мой друг Павлик – электрик с радиолампового завода. Во-вторых, в репертуаре помимо обязательных песнопений о Ленине и бабаджаняновской «Песни об Ульяновске» была церковная музыка. Правда, не православная, а всё больше католическая. Наверное, потому что красиво и некрамольно, ибо непонятно о чём.

Капелла участвовала во всех значимых городских концертах, выезжала на фестивали хоров в Каунас. Женская часть коллектива наряжалась в концертные платья гжельской расцветки.

Руководил капеллой Виктор Владимирович Чихалёв.
И это главное. Потому что без него не вышло бы ничего: ни капеллы, ни хоралов, ни расписных костюмов.
Виктор Владимирович был педагогом от Бога. Он часами возился с самыми безнадёжными хористами. «Аподжио!» — гремел он на весь корпус Политеха на Энгельса, неистово колотил себя кулаком по животу, и глаза его, налитые вдохновением и яростью, упирались в стёкла очков. Чихалёв мог научить петь берёзовую чурку.

Как человек глубоко интеллигентный, он иногда запивал. Приходил пошатываясь на репетиции, был заносчив и груб. Или пропускал занятия. Мы навещали его. Он сидел в халате и тапках на босую ногу, пил водку и тосковал.

Чихалёв был безумно талантливым человеком. Он закончил знаменитую Гнесинку и продолжил в ней учебу уже аспирантом. И место ему было в столице. Если бы не одно “но”. Он был гомосексуалом. И за это его по решению суда выслали из Москвы.
Так что спасибо статье 121, что Виктор Владимирович оказался в Ульяновске. Иначе бы шансов у нас не было никаких.

Чихалёв умер года за два до отмены статьи. Сердце.
И вот глядя на то, что сейчас происходит, всю эту гомофобную шизофрению, думаю: а может быть это даже хорошо, что Чихалёв умер тогда. Второго раза он бы точно не пережил.
Да он, собственно, и первый-то раз не пережил.

У реки стоит фотоаппарат на треноге, возле него хлопочет фотограф. Невеста в красивом платье усаживается на травку, раскладывает вокруг себя пышные свои юбки. Над невестой чёрным вороном бестолково кружит жених и садится ей на плечо.

В Советской Армии карьерный рост был оживленным там, где военная специальность подразумевала профессиональный риск.

В этом плане показательны войска Противовоздушной обороны, поскольку в ПВО присутствовали такие противоположные в смысле карьеры вещи, как авиация и радиотехнические войска. Достигнув определенных должностных вершин, военные, как правило, оседают в штабах, где основным фактором риска является гиподинамия. Но в авиации даже высшим офицерам было необходимо иметь определенный налёт часов. И вот, представьте, какой-нибудь генерал-майор в преддверии аттестации выталкивает своё тело из штабного кресла и вталкивает в кабину самолёта. Вполне закономерно, что, однажды взлетев, многие из них на родную взлётно-посадочную полосу так до сих пор и не приземлились. Это очень печально, но звания и должности на тех, кто снизу, сыпались исправно.

Другое дело радиотехнические войска.
Офицер мог всю свою жизнь просидеть оперативным дежурным на должности старшего лейтенанта и в одноименном же звании. У нас этих сорокалетних мужиков так и называли «старый лейтенант».
Помню, такой старый лейтенант Юра Антонов грузно сидел за своим обрыдлым столом батальонного оперативного дежурного, в глазах его была осенняя тоска. Он задрёмывал под мерный бубнёж операторов и шорох стеклографов. А жизнерадостные бойцы подкладывали ему под руку вместо телефонной трубки сапожную щетку и ждали, когда он схватит её и приложит к уху, когда раздастся звонок.

Поэтому, когда в Феодосии во время проверки утонули в море сразу два генерала, будучи пьяные в хлам, многие офицеры отнеслись к этому с неподобающим воодушевлением. Еще бы! Такие происшествия приводят к тектоническим сдвигам и сулят должности и звёзды.

Но, разумеется, для многих военных даже звание майора было недостижимой мечтой.
Лишь однажды 19-летний оболтус Матиас Руст на своей «Сессне» внёс настолько свежую струю в это сонное царство, приземлившись на Красной площади, что своих должностей лишились даже министр обороны и главком ПВО. И много еще кто.
Зато какое было карьерное движение!

Полковник ГРУ в отставке шиномонтажник Володя:
— Мишаня, как родному, чтобы твоя рука была на пульсе. Докладываю: шестого июня день рождения Пушкина. А третьего был день парашюта. Его придумал Нострадамус. То есть, не Нострадамус, а этот, как его, блядь...
— Да Винчи.
— Один хуй.

#полковникГРУ

"В нашем стройотряде объявляется "сухой закон"!" — это была первая фраза, которую мы услышали от нашего будущего комиссара – успешно практикующего бухаря Сани Козлова. Мы слегка приуныли, но, соблюдая внешний энтузиазм, согласно закивали. И кто-то из нас дрожащим голосом даже выкрикнул "даёшь!" в смысле – "даёшь безрадостное трезвое лето". Командир отряда Коля, про которого ходили слухи, что он сидел по какому-то делу ещё по малолетке, подкрепил слова комиссара ударом внушительного кулака по столу...
Стройотряд наш работал в посёлке Красный Гуляй, что опять же намекало на некий молодецкий разгул, на строительстве многоквартирного дома для селян. Жить нас определили в местную школу. Меня и ещё нескольких студентов отрядили чуть раньше, обозвав для важности квартирьерами, чтобы мы подготовили место для проживания, то есть собрали из подобия кроватных деталей подобия кроватей. Попутно руководство местного сельско-строительного комбината предложило нам шабашнуть на выкосе травы с прикомбинатной территории. Нам выдали четыре косы, огласили сумму, и мы принялись за работу, в результате которой выделенная территория была лишена всей травы, включая мелкий кустарник и три молодые берёзки, павшие под безжалостной косой Сани Давыдова.
В первый же день в класс, в котором жили наши девочки, стали проникать местные парубки, в качестве места проникновения предпочитая окна. Девочки были страшно возмущены и напуганы, а мы, помня наставления о дружественном отношении к аборигенам, беспомощно мямлили что-то о безнравственности такого рода поползновений. Тем более, что кто же из нас не мечтал затащить в койку некоторых из этих юных студенток.
Но это только ещё сильнее распаляло дерзость сельских парней, один из которых – самый дерзкий – даже надел для пущего впечатления на городских девчонок широкие подтяжки.
Потекли унылые дни, полные тяжёлого труда и не менее тяжёлого унижения... Но тут дней через пять случился день рождения одной из девушек. И мы уговорили комиссара Козлюню, пользуясь отсутствием командира, который лечил в городе фурункул на щеке, объявить мораторий на "сухой закон" и позволить хотя бы бутылочку советского шампанского. Комиссар сдался, и мы затарили спиртным шкаф для наглядных пособий кабинета ботаники под завязку. Занимались этим делом мы – испытанные квартирьеры. И, разумеется, разговелись уже на стадии закупки. Возвратившись из очередного рейда с бухлом, мы обнаружили, что этот абориген в сексуальных подтяжках вместе со своими дружками сидит за столом во дворе школы и продолжает своё чёрное дело, а именно, склоняет невинных студенток к половому контакту, попутно унижая наших трезвых друзей. Я видел его широкую наглую спину, и во мне закипали впитанные организмом спиртуозы. Подойдя, я широко оттянул подтяжки на его спине и с наслаждением отпустил. Он взвыл, вскочил из-за стола и наткнулся на мой меланхоличный взгляд. Надо сказать, что в моменты опасности на меня накатывает меланхолия, я понимаю, что сейчас меня начнут бить, мне страшно, но это никак не отражается на моём лице. Иногда это сбивает агрессоров с толку. На это раз плечом к плечу со мной стояли мои пьяные братья-квартирьеры, и глаза их сияли предчувствием славной битвы.
Но битва не состоялась. Наглый насильник сдулся и пожух. Его верные прихвостни не были готовы к отпору вовсе. Вся шайка растворилась меж плетнями, и больше мы их не видели, а сами распоясались настолько, что местные жители захлопывали ставни с криками "студенты идут!"
Ну, и, понятное дело, трезвыми друг друга до самого окончания работы стройотряда мы тоже уже не видели.
Вот такая история о том, как пьянство становится решающим фактором в борьбе добра со злом.

В паспортный стол входит дама. В чёрном платье, в чёрных кружевах на лице. У дамы — траур. Она опирается на трость. Идет медленно, величаво. Вслед за нею движется её грандиозное горе. Даме лет 70-80.
— Я сегодня похоронила мужа... Я хочу узнать, причитается ли мне хоть что-нибудь?.. Его жена забрала всё!

Младшая дочь Саня в детстве вела дневник. Однажды жена говорит: "Я случайно нашла санин дневник и сдуру открыла... Почитай!" Открываю, а там творится такая промандоблядская пиздопроёбина, что осиновый кол воткнуть некуда. Лена в шоке. Я - не очень, поскольку помню, что в возрасте трех лет, сидя на балконе и свесив толстенькие ножки, ссал на прохожих с третьего этажа и ругал их всеми матерными словами, которые есть. Отец тогда пытался меня выпороть, но мама сказала, чтобы не обращал на это внимание, и была права. Теперь я матерюсь только в социалочках... Ну, почти.
В общем, мы решили эту тему не педалировать. Но однажды Саня приволокла из школы единовременно несколько двоек по русскому языку. Вот тогда я не удержался и довольно язвительно произнёс: "Саня, выучи прежде как следует русский язык, а потом матерись сколько угодно".
Выучила.

Время выпускных.
Идёт выпускной бал и в музыкальном училище. Веселье набрало высокий градус. Мальчики пьяные и растерянные, девочки пьяные и красивые. Обнимаются, грустят... Нестарая преподаватель подходит к группе девочек, поздравляет их. Девочки растрогано благодарят:
— Спасибо, Людмила Ивановна!
— Ну, к чему теперь-то эти лишние церемонии!.. Мы ведь теперь коллеги. Давайте, на "ты"!
— Людка, сука, что же ты мне "трояк" поставила?!..

Однажды в стройотряде мы в грязь ужрались дешёвым алжирским (сухим!) вином и начали развлекаться тем, что бегали по двору местной школы и кидали друг в друга красной нитрокраской, зачерпывая из банок прямо пятернёй.
Увидев нас, местные жители пришли в ужас, и по селу мгновенно разлетелся слух, что студенты зарезали своего комиссара.

Мой друг побывал в Китае в промышленной зоне. В конце третьего дня пребывания он обнаружил, что из окна его номера открывается вид на красивейшую сопку. Всё остальное время окружающее пространство было затянуто густым как овсяный кисель смогом. И всё время как-то странно пахло. На вопрос, что это за мерзкий запах, его китайский коллега нравоучительно произнёс: "Вдыхай глубже, дурачок! Это запах денег!"

Соседка по прежней квартире тётя Шура внимательно следила за тем, что из крупногабаритных вещей мы выбрасываем. Дошло до того, что мы стали просто сносить вещи на первый этаж, где она жила. Как правило, они оседали в её квартире.
Однажды, увидев, что мы тащим к помойке кресло-кровать, она закричала своему субтильному мужу: "Миишаа!.. Скоре-скоре-скоре!"
Темноту, которая царила в её квартире по причине огромных деревьев за окном она описывала так: "У меня в дому темь – ночь убита!"

С нами на радиоламповом заводе работала тетя Аня Шатрова. Сама себя она самокритично называла "шатор-матор-трансформатор". Когда она неожиданно узнала, что её соработница Лена и я – муж и жена, отреагировала поздравлением: "Шасья вам хорошего, мальчыка и девочку". Меня она описывала так: "У Мишки плечы покаты, как у женшшыны!"
Вообще, мужские плечи она выделяла среди остальных частей тела. Например, певца Ярослава Евдокимова она очень любила и говорила про него: "Красивый!.. Плечастый!"