Пока взбирались на террасу Дель Джаниколо, я проклял всё. Преодолели гигантскую лестницу, долго плутали по пафосным кварталам где-то на задах Ватикана. И стоило только произнести вслух "Да ну его нахуй, этого Гарибальди", как его монумент явился взору.
Все подходы к нему уставлены бюстами героев-гарибальдийцев, среди которых процветала та ещё семейственность. Одних только Гарибальди там не один десяток наберётся. А сам Джузеппе – вылитый Александр Иванович Варюхин, только в ермолке.

Я думал, что аллергия – это фикция. Но едва попав на Трастевере понял, что она существует. Моё тело переполнилось слезами и соплями. Я был на волоске от анафилактического шока и мучительной смерти от удушья. Сначала это даже помешало мне заметить, что такое творится с каждым вторым прохожим. В то время, как каждый первый шёл, заткнув нос и рот носовым платком. А один франтоватый японец в клетчатой двойке надел медицинскую маску такой же расцветки.
Как я понял, причиной такого катаклизма стали цветущие платаны, которые в избытке растут на Трастевере. Потому что, как только мы, обмотанные соплями, оттуда с позором бежали, смерть от аллергического удушья отступила.

Рим – город, где водители и банкиры на первый взгляд выглядят одинаково. Для меня, не разбирающегося в мануфактуре, и на второй взгляд – тоже. Разве что, банкиры могут себе позволить выглядеть более небрежно. Водителя, который вёз нас из аэропорта, я принял сначала за руководителя принимающей турфирмы. Тем более, что он вёз нас на кожаном мерседесе какого-то жутко представительского класса. Но потом я понял, что это просто водитель, который очень спешит припасть к телевизору с футболом. По манере вождения его можно было спутать с московским. Он нарушал всё, что мог: пересекал сплошные, ехал по обочинам, полосам помеченным "SOS", подрезал, моргал дальним, требуя пропустить. По радио шла весьма эмоциональная трансляция, чаще всего повторялись слова с еле уловимым средневолжским выговором "Валентина на поле". Чуть позже до меня дошло, что это названия команд – "Фиорентина" и "Наполи". Вероятно, на этот матч так торопился наш шофёр, похожий на банкира.

Танька Кандалова, с ней мы вместе работали в одном цехе на радиоламповом заводе в середине 80-х, завела разговор о музыке. Говорит:
"А мне вот ещё певец нравится... не помню, как зовут. Ой, у меня аж сердце останавливается. У него ещё манера петь такая, как-будто он срать хочет!"

Пасха в детстве была моим любимым праздником. После Нового года, разумеется.
И, конечно, Пасха была любимым праздником моей бабушки.
Она не праздновала, например, свой день рождения. Я узнал дату бабушкиного рождения только в день её смерти, когда возникла необходимость сделать табличку на крест. Она отмечала свои именины – 30 сентября – в день Веры, Надежды, Любови и матери их Софии. Её звали Софья.
Бабушка была строгая. В том смысле, что она не одобряла многое из того, что я творил. А я, например, услышав от непутёвого нашего соседа – сапожника дяди Серёжи положенную сапожнику отборную матерщину, навсегда её запомнил. Дядя Серёжа был фронтовик с перебитым горлом и горький пьяница. Он и умер от рака горла. Да… Так вот, овладев однажды года в три этим лексиконом, я выходил на балкон и звонким голосом воспроизводил всё, что усвоил, на весь двор. Но не помню, чтобы бабушка меня за это как-то наказывала.
Она была очень религиозна. Это естественно. Мой дед - её муж - был священником. Какое-то время он служил в церкви в селе Подлесное (его от Тагая отделяет саранская трасса). Там же они оба стали в соответствии с постановлением советского правительства от 1923 года лишенцами. Т.е. их лишили избирательного права (многим сейчас насрать на это дело, но тогда всё было серьёзно). Деда лишили за то, что он был служитель культа, а бабушку - что она была его женой. Потом в 1931 году деда осудили на два года и сослали в Соль-Илецк, как нетрудно догадаться, на соляные копи. Это сейчас Соль-Илецк - бальнеологический курорт, а тогда это была сталинская, может быть не самая адская, но всё же каторга. За это время родилась моя мама. Дед вернулся. Они перебрались в Ульяновск. Дед работал сторожем Карамзинского сада, поливал цветы, посыпал красные дорожки толчёным кирпичом. И жили они в маленькой будочке на краю сада: дед, бабушка и трое их детей.
Потом, в самом конце войны, дед умер. Думаю, что бальнеологический курорт всё же пошел ему не на пользу.
Так вот, бабушка была религиозна. Правда, я понял это очень нескоро. Потому что мой отец всю жизнь был правоверным коммунистом. И довольно успешно шел по партийной линии, пока не женился на поповской дочке... Тем не менее, в семье никаких внешних признаков православия, кроме бабушкиного нательного крестика, не наблюдалось.
Как бы то ни было, всё хозяйство держалось на бабушке. И кухня – тоже. А посты бабушка держала неукоснительно. Поэтому, хотели мы или нет, нам тоже приходилось соблюдать пост, хотя бы в еде. Просто, в какой-то момент, с нашего стола исчезало всё скоромное, а возникали монастырская лапша и морковник...
Короче говоря, Пасху мы праздновали с огромным воодушевлением. И не только мы. Пасха была единственным в Советской России неофициальным праздником, который праздновали абсолютно всё: коммунисты и беспартийные, русские и татары, номенклатурщики и деклассированные элементы. В нашем подъезде жила бабка-татарка, которую я не помню одетой во что-то иное, кроме этнической одежды, едва говорившая по-русски, но которая красила яйца и пекла куличи.
За неделю до Пасхи мы с братом бегали в магазин за молоком с двумя бидонами – бабушка делала творог для пасхи – сладкой творожной вкуснятины с изюмом, лимонной и апельсиновой цедрой. Это была целая история: скисшее в творог молоко бабушка перекладывала в марлю и подвешивалась в ванной над тазиком, куда стекала сыворотка. Потом добавляла изюм, сахар и цедру и помещала в специальную деревянную форму. В результате получалась исключительной вкусноты штука в форме обелиска, которую мы, собственно, и называли памятником…
Яйца в Советском Союзе тоже исчезали к Пасхе. И стоило огромного труда их добыть. Что, конечно, тоже служит подтверждением того, что Пасха была любимейшим праздником граждан насквозь атеистического государства.

Следующий по списку, но не по значению, - кулич. Бабушка была куличным магистром и корифеем. Все соседки толклись в нашем доме, перепачканные мукой с головы до ног, пытаясь постичь это искусство, и бабушка щедро делилась секретами. Я только помню, что готовить тесто для куличей был совершенно адский труд. Бабушка разводила в молоке сухие дрожжи, потому что в нужный момент свежих было, конечно, не достать, и ей загодя присылали дрожжи из Москвы сёстры. Потом она ставила опару, вымешивала тесто, вскакивала несколько раз за ночь, чтобы проверить, как тесто подходит. Добавляла в него изюм и цедру. Затем пекла в формах, сооруженных моим папой–коммунистом из жестяных консервных банок из-под селедки, томатной пасты и черт знает чего ещё. Попутно она взбивала белковую глазурь каким-то древним венчиком, а я сидел и терпеливо ждал, когда можно будет вылизать остатки со дна.
Бабушка посыпала куличи крашеным пшеном, которое она добывала в церкви, куда всё же иногда ходила втайне от нас.
В день праздника наш дом был полон гостей, и бабушка выглядела бесконечно усталой и абсолютно счастливой. Так мне казалось.
Мы же бегали по улице, обменивались и, чего уж там, кидались яйцами, лопали куличи. Конечно, ни в какие церкви мы не ходили. Да и церквей было на весь Ульяновск – две: на старом кладбище и на Куликовке. В них мы тоже не ходили. И мысли такой не было. Но было ощущение радости…
А сейчас, просыпаясь утром от стука в дверь детей, которые ходят по квартирам и собирают яйца, получая SMS с идиотскими поздравительными текстами, я не чувствую ничего, кроме раздражения.

В магазине прошу нарезать прошутто. Говорю, тщательно перед этим прорепетировав про себя,: "Треченто!" И показываю на кусок. Продавец улыбается во весь рот и уверенно выпаливает: "Трыста!"
На лбу у нас что ли написано?..

Ходить в Риме по маленьким забегаловкам для своих – это самое правильное. Во-первых, это гарантированно вкусно, свои что попало есть не станут. Во-вторых, недорого. И потом, хозяева смотрят на тебя скорее с любопытством и удивлением "как тебя сюда, миленький, замело?", а не как на бизнес-объект. А это гораздо приятнее.
Ну, а если ещё ткнуть наугад в любое из заказанных блюд и поцеловав собственные пальцы воскликнуть "Белиссимо!", то можно послушать счастливый смех простодушного хозяина, что тоже приятно.

Шатаешься по Риму, смотришь на это всё, чему нет описания, думаешь: "Боже, как хорошо!" Потом вдруг заходишь в ближайший магазинчик, берёшь сыра, вина, вяленого мяса. И больше никуда не идёшь. Залезаешь в номер. Ешь сыр, пахнущий как счастливое детство, запиваешь какой-то дешёвой шипучкой прямо из ствола и думаешь: "Боже, а так ещё лучше!"

Всеобщее пасхальное ликование нынче носит медийный характер. Выйдя за пределы фейсбука и далее за двери дома, никакого особого душевного подъёма я не обнаружил. Соседи не обнимались, не целовались, не христосовались, как это происходило в нашей замызганной хрущёвке в безбожное советское время. По подъезду валялась пара-тройка раздавленных яиц, оставшихся после унылого обхода квартир какими-то недорослями.
Мой отчаянный призыв "Христос воскресе, магометане!" на входе в наш гаражный комплекс вызвал у сторожей наибольшее праздничное оживление. "Воистину акбар!" – нестройным дуэтом вскричали Марс и Наилька.

Кое-что об особенностях женского ориентирования на местности.
"Теперь поняла, почему я здесь вчера заблудилась! С этой витрины убрали серую шубку!"

Присели мы перекусить в уличном кабачке на Трастевере. Сзади сидели два пьяных в дорогу чувака. Они пели песни, стучали по столу и выкрикивали что-то вызывающее на своём удивительном языке. Один ожесточённо лупил себя по маловыразительным бицепсам, другой цокал языком проходящим мимо дамочкам, намекая на свою сексуальную неукротимость. Короче говоря, они бесчинствовали. При этом ухитрялись быть галантными. Со всевозможными изъявлениями почтения задвигали своими стульями, чтобы я смог удобно сесть за свой столик. Обслуга поглядывала на них как на малых детей. Но ровно до того момента, как стайка перепуганных их шумом англичан не вспорхнула и не улетела в другой ресторанчик, коих на Трастевере предостаточно. Тогда им весьма недвусмысленно дали понять, что им перестали быть рады. Они моментально захлопнули рты, угомонили шаловливые руки, молча расплатились, встали и, вежливо пошатываясь, отправились по своим делам.

Как в советское время делали сигареты с ментолом...
Покупали сигареты "Ява". В аптеке - таблетки "Холодок" от кашля. Толкли эти таблетки, засыпали в пачку и трясли несколько минут. Для лучшего результата можно было дать настояться сутки, но как правило годилось и так.
Это была технология, процесс и сеанс. Священнодействие!
Надо было купить в Москве явскую "Яву" непременно в твёрдой пачке... Была ещё дукатовская, но это – не то, не говоря уж о том, что моршанская "Прима" вообще не канала. Потом толочь "холодок", трясти. Можно было, конечно, просто капать ментол, но, во-первых, от него оставались жёлтые разводы на сигарете, а где вы видели ментоловые "Салем" с разводами! А во-вторых, это было как изготавливать портвейн, пропуская через дубовую стружку, вместо того, чтобы несколько лет настаивать в бочке.
Всё, что делалось ценой непропорциональных затрат времени и средств по отношению к результату, было круто.

Удивительно, как много знакомых - неформалов, нонконформистов и дерзких фарцовщиков в юности - нынче превратилось в унылое говно!..
Причем, встретившись после многих лет, радуешься, обнимаешь, хлопаешь по спине. Такое замечательное, вызывающее ностальгию, прошлое... Опасности - настоящие и мнимые... Бегство от ментов, дешёвый портвейн, горячие и нетребовательные подружки...
А через пять минут разговоров уже хочется наблевать ему в бейсболку - такое он чмо.
А самое смешное – он хочет сделать примерно то же самое по той же самой причине.

Году в 68-м мы были в Москве всей семьёй. И родители нас с братом потащили в Мавзолей. Помню, что приехали мы очень рано утром в Александровский сад, и была сумасшедшая очередь, которая очень-очень медленно двигалась. Очереди вообще всегда медленно двигаются, а в детстве - особенно. Кажется, мы дошли до Мавзолея ближе к полудню... Долго спускались по гранитным ступеням куда-то вниз. Состояние у меня было, будто меня опускают в могилу. Это был первый в моей жизни раз, когда я увидел покойника...
Когда мы наконец-то вышли на поверхность, лицо у меня было такого же примерно цвета как у Ленина.
Мама меня заботливо спрашивает:
- Ну как, сынок, тебе понравилось?
– Да... – я кивнул головой, пытаясь при этом не кувыркнуться в обморок.
- Ещё пойдёшь?..
- НЕТ!!!

Автобусная экскурсия по вечернему Риму.
Гид: "Все смотрим направо! Видите вот это очень красивое здание? Римляне его ненавидят и считают уродливым... Они всё, что построено после восемнадцатого века, считают уродливым и ненавидят".

Папа – в Риме самый ходовой товар. Во всех киосках, лавчонках, сувенирных магазинчиках - открытки, календари, продаются смешные фигурки папы с качающейся башкой. Рядом трусы с членом Давида и прочая бездуховная хрень, от которой у любого оскорбленного в религиозных чувствах православного казака глаз налился бы кровью и, возможно, даже лопнул.
Но, что характерно, в основном фотографии Франциска и Иоанна Павла II, которых итальянцы любят. А вот того, имя которого я забыл... Мальчик из гитлерюгенд... Пришлось в Википедию лезть... Бенедикт XVI. Вот его почти нет.

- Ты любишь торт?
- Не то, что бы... Я испытываю к нему лёгкое отвращение.
- Почему?
- Я не понимаю крем...
- ???
- Я не могу наладить с ним взаимодействие.

Вспоминали в канун Дня Победы подвиги ветеранов Великой Отечественной войны.
Вспомнили случай, как дед жены моей мудрой Елены поспорил с мужиками на ящик пива, что выпьет ящик пива.
Для тех, кто не помнит или не знает: в СССР ящик пива - это 20 бутылок.
Выиграл спор и, не сходя с места, выпил с мужиками, которые ему проспорили, выигранный ящик пива.
Вечная слава героям!

В начале 90-х ульяновский пивзавод выпускал отличное пиво "Витязь".
В один из наших с Куряевым приездов в Москву мы привезли туда два ящика "Витязя" – светлого и тёмного – и с этим добром завалились прямо в студию "Ленкома" к Володе Черепанову. В студии, кроме Володи, были музыканты "Аракса", кто-то из молодых артистов и Валера Андреев.
Они тянули какое-то голландское пойло из маленьких алюминиевых банок, которое мне страшно хотелось попробовать – я ещё ни разу не пил буржуйского пива. Тем не менее, мы хлебосольно выставили своё. Москвичи снисходительно взяли по бутылке: " Ну-ка, попробуем, чем у вас там в провинции поят..." И не остановились, пока не прикончили все сорок бутылок.
И только после этого снова принялись за голландское.

Я в совершенстве владею несколькими иностранными словами. Но практически не говорю ни на одном языке, кроме русского. И, разумеется, ничего не понимаю, кроме коротких и всеобъемлющих ругательств...
И вот подходит ко мне в Риме маленькая чёрная бабёнка и обращается на итальянском:
- Como posso...?
- I don't understand.
- English?..
- No...
Уходит и, показывая находу комбинацию из среднего пальца:
- Fuck you!
- Fuck you too.
Наверное, она решила, что я не хочу с ней разговаривать, потому что я расист.