"Тума". О языке, стиле и художественных особенностях книги пусть лучше пишут профессиональные критики. Здесь - лишь несколько мыслей о книге.

История должна быть живой. Вернее, мы должны (без этого невозможно чувство сопричастности своей земле) иметь способность смотреть на нашу историю как на огромную картину, где за слоем старой потрескавшейся краски бьются сердца бесконечно родных нам людей.

Для человека, прочитавшего "Туму", Степан Разин уже никогда не будет персонажем школьного учебника или героем старинной народной песни. Не забудутся печальные глаза его матери, суровое лицо отца, его лихие товарищи и страшные битвы, его детство и юность, изломанное тело, вольная душа и страдающее сердце. И кровавый, бунташный семнадцатый век окажется так близко - на расстоянии вытянутой руки.

Почитала тут отзывы либерального лагеря. Кто-то обвиняет Прилепина, что он перенёс на страницы книги своих друзей-ополченцев, чтобы их "оправдать" через образы "благородных бандитов" - казаков. Кто-то утверждает: "Тума" намеренно заполнена сценами запредельной жестокости, чтобы показать, что сегодняшние битвы не так уж и кровавы. Иные предполагают, что писатель сценами насилия переживает свою глубокую внутреннюю травму... Что сказать, забавно. Наши идеологические "неприятели" не только мастера упрощений, порой они настоящие гении примитивизма.

А "Тума" - сложна, сурова, красива и непостижима, как сама русская история, где боль, преодоление и победа ходят друг за другом по кругу - из века в век.

P.S. После окончания истфака вот уже много лет не могу смотреть исторические фильмы и читать исторические романы. Словно началась органическая непереносимость. "Тума" - первый исторический роман, который я прочла за последнее время. И не пожалела.

В литературном анклаве говорят: «Не всё, что стихи – поэзия!» и дополняют, комично отзеркаливая фразу: «А поэзия – не всё, что стихи!» Отчасти соглашусь. Я видел на войне парней, которые олицетворяли для меня саму суть поэзии, но даже понятия не имели о том, что она существует.

Только ведь пока не напишешь о них, об этих парнях, вернувшись с фронта и посадив себя за старенький ноутбук, пока не облечёшь увиденное в литературную форму, его как бы и не существует. Всё то же самое происходит с поэзией. Она лишь морок, пелена в глазах смотрящего. Но стоит мало-мальски зарифмовать этот морок, придать пелене форму текста, и вот уже мать русского языка – Поэзия – обретает явственные черты, становится осязаемой, настоящей. Можно прикоснуться к ней, прижать к себе, ощутить вкус, цвет и запах.

Помню свой первый выход на Пэшку. Небо «грязное», по нам работают пулемёты, останавливаться на открытке нельзя. Бегу, уткнувшись носом в землю, ныряю из одной воронки в другую, карабкаюсь на холмы, как могу, скатываюсь вниз, ни секунды не мешкая, чтобы пули не успели поймать меня, задыхаюсь до рези в горле, потому что броня сдавливает грудь да и порох в пороховницах уже давно отсырел – за плечами полвека жизни, и тут, оказавшись на вершине небольшого пригорка, отрываю взгляд от земли, чтобы перевести дыхание, выкашлять хрип в горле, чтобы увидеть впереди бегущего и не сбиться с тропы, но вижу... развалины древнегреческого храма в городе-крепости. Не Пэшку. Реальность войны уходит в небытие. Забываю о ней.

Первые лучи солнца падают на раскуроченные бетонные плиты Пэшки под углом, превращая здание в белокаменное, почти мраморное, подёрнутое желтизной времени.

Лица парней, тощие, измождённые, лица парней, бегущих впереди и потерявших из поля слуха моё хриплое дыхание, потому оглянувшиеся на меня, обретают черты мифических воинов – полулюдей, полубогов.

И нет уже никаких автоматов у них в руках, только мечи, короткие мечи, убранные до поры в ножны и помогающие держать равновесие на узкой тропе, а броня – это уже не та броня, которую видит каждый, разглядывая фотографии воюющих парней. Это мускульные кирасы с медными вставками.

Ещё вчера... Какой вчера! Ещё каких-то полчаса назад перед выходом на финальный, самый опасный отрезок тропы, находясь в перевалочном блиндаже, я видел на головах парней кондовые каски времён Великой Отечественной, непонятно, каким чудом сохранившиеся до наших дней и выданные им, что называется, на «отвалите», но теперь на фоне развалин древнегреческого города-крепости передо мной мелькали «шлемоблещущие» фигурки, коими до краёв напичканы гекзаметры гомеровской «Илиады».

Слышу крик: «Здесь останавливаться нельзя!», но в тот момент я, поражённый увиденным, восхищённый, застывший перед величественной красотой, боялся шелохнуться, упустить из виду представший передо мной образ. «Здесь останавливаться нельзя!» – эту фразу потом слышал не раз и сам произносил её, чтобы поторопить парней, первый раз вышедших на тропу. Кому-то казалось, что парни останавливаются, потому что задыхаются с непривычки, но я-то знал истинную природу оцепенения!

Мрамор, бронза и медь, а не бетон и проржавленный металл. Только они были в моих глазах, в глазах смотрящего, как морок и пелена, не были частью литературы, не обернулись в поэзию, пока я не сел и не записал увиденное.

ИГОРЬ  НИКОЛЬСКИЙ

Максим

Моё имя – Максим (ударная буква – «А»,
По фамилии гениальнейшего британца).
Беспощадны, кратки, смертельны мои слова.
Я – машина. Сержант не может, как я, ругаться.

Я упрям и строг. Не сбивается мой прицел.
Идеальны в работе пригнанные детали.
Я плююсь огнём. Ни эмоции на лице.
Бронированное оно у меня, из стали.

Но сегодня – новое время, дурная весть.
Хоть бесстрашен я, но и мне почему-то страшно.
Раскалён я, мне бы воды, всей, что в мире есть,
А иначе от лютой жажды закончусь раньше,

Чем товарищ, смерти сбросивший шелуху.
Он вцепился мне мёртвой хваткой в стальные плечи.
Я среди побратимов по сборке в одном цеху
Не встречал никогда отваги нечеловечьей.

Он безумен, этот невзрачный мясной комок!
Видно, выпил с чертями омут, раз столько силы.
Выразитель воли, я крепко ему помог,
Но похоже, что подкрепленье про нас забыло.

Так зачем ты здесь? Пахнет смертью над полем, ну,
Брось меня, отходи к своим, пригибайся ниже!
Он молчит. Только иногда, не сдаваясь сну,
Горло фляги своей помятой украдкой лижет.

А во лбу моём два отверстия зацвели,
Кровь-вода из брюха пробитого побежала…
Эй, товарищ! В окопе забытом, в крови, в пыли –
Ты останешься навсегда, безымянным малым!

...Он меня не слышит. От ненависти оглох,
Не узнав, что на этом поле вошёл в легенды.
И одну лишь мысль – «не возьмёте, не с вами бог!»
Заряжает мне в мозг последней патронной лентой.

31.03.2018

Второй выпуск нашей новой программы

ЗАХАР +

Про самое важное и актуальное - в самой весёлой и доступной форме.

Специально для VK Видео.

https://vk.com/video-226758143_456239665

Дорогие друзья, приглашаем вас на большой разговор с Андреем Рудалёвым!

Глазами поколения: культовый роман Захара Прилепина через двадцать лет. Воспоминания и осмысление эпохи через текст.
От предощущения безвременья до твёрдой уверенности возвращения большой истории.

Вместе с автором «Время героя» представят Алексей Колобродов – редактор книги, Алексей Волынец – непосредственный свидетель описанных в ней событий.

Готовим и сюрприз для зрителей!

Ждём вас 6 сентября в 19:00!

Большая Лубянка, 24/15, стр. 3.

Стихотворение дня

В озёрном краю

В те времена в стране зубных врачей,
чьи дочери выписывают вещи
из Лондона, чьи стиснутые клещи
вздымают вверх на знамени ничей
Зуб Мудрости, я, прячущий во рту
развалины почище Парфенона,
шпион, лазутчик, пятая колнна
гнилой цивилизации - в быту
профессор краноречия - я жил
в колледже возле Главного из Пресных
озер, куда из недорослей местных
был призван для вытягиванья жил.

Все то, что я писал в те времена
сводилось неизбежно к многоточью.
Я падал, не растягиваясь на
постель свою. И ежели я ночью
отыскивал звезду на потолке,
она, согласно правилам сгоранья,
сбегала на подушку по щеке
Быстрей, чем я загадывал желанье.

Иосиф Бродский

Столетний юбилей большого советского (настаиваю) писателя Юрия Трифонова. У меня (у нас с командой) складывается небольшой цикл о Трифонове. Вот недавний выпуск "Ключей Захара" о Юрии Валентиновиче (https://dzen.ru/video/watch/6898749f03f2d86e8471a4c2) и статья Антона Морвана (https://moskvichmag.ru/lyudi/samyj-moskovskij-pisatel-kak-avtor-doma-na-naberezhnoj-yurij-trifonov-stal-golosom-1970-h/ ). И ещё один ролик обещали.

Лампасы, Патрик Ридл — Шахтерская дочь
(Донецкий рэп)

🔥ПРЕМЬЕРА🔥

30.08.2025 на всех платформах страны композиция на стихи донецкой поэтессы Анны Ревякиной, при участии добровольца, действующего участника СВО Виктора Зотова и поэтессы Наталии Тебелевой. Музыку к композиции написал Игорь Тарасов (группа «Лампасы»), а исполнил Артур Гордеев (Патрик Ридл) — рэп-исполнитель из г. Мариуполь.

В судьбах и уходах композитора Родиона Щедрина (скончался сегодня в Мюнхене на 93-м году жизни) и его покойной супруги балерины Майи Плисецкой (ушедшей десять лет назад в Мюнхене же, немного не дожила до девяноста) меня, как литератора, больше всего занимает маяковский (и даже, более того, лили-бриковский) контекст.
Сегодня, в откликах на смерть композитора, часто приводят пожелание Щедрина, выраженное в стихотворной практически форме, в интервью Владимиру Познеру:
«Я хотел бы быть вечно с моей женой».

Собственно, почти стихотворной строка становится, если понять, что это парафраз известного лирического всхлипа Маяковского:
Я хочу быть понят моей страной,
А не буду понят — что ж.
По родной стране
пройду стороной,
как проходит
косой дождь.

Пара, прожив вместе почти 60 лет, осталось бездетной – бывает не только с балеринами, а с Лилей Юрьевной, тоже одно время увлекавшейся балетом, по-иному и быть не могло. Тоже, знаем, пожила (86 лет).

Она их, кстати, и познакомила, в 1955 г., когда консерваторского студента затащил к Лиле в гости его частый последующий соавтор – Андрей Вознесенский. Родион Константинович впоследствии настаивал на спонтанности знакомства, но спонтанное знакомство начал не с чего-нибудь, а с собственной композиции «Левый марш» на стихи Маяковского. А дальше, надо полагать, Лиля, выбравшая Плисецкую в наперсницы, всё устроила со свойственной ей энергией и талантом манипуляции.

Щедрин потом, в щедрые на Маяковского 60-е, писал музыку к спектаклю «Мистерия-Буфф», спектаклю и мультфильму «Баня», спектаклю «Они знали Маяковского», сотрудничал с последним мужем Лили Брик – Василием Катаняном, тот был не только маяковедом, но и успешным либреттистом. Трудновато не успеть при её-то связях.

Советские регалии обоих можно издавать в глянце и в двух томах, типа меню дорогого ресторана. В 1990-х стали жить в Мюнхене.

Но вот самое, пожалуй, любопытное. Из общего духовного завещания:

«Тела наши после смерти сжечь, и когда настанет печальный час ухода из жизни того из нас, кто прожил дольше, или в случае нашей одновременной смерти, оба наши праха соединить воедино и развеять над Россией».

Аналогично велела поступить со своим прахом Лиля Юрьевна Брик. Развеяли её над полем под Звенигородом.

Вот так. Россия, весь мир, Мюхен, Россия. Познер. Косой дождь. Красивое. Потустороннее. Чужое.

Золотой

Закурил солдат. И дрожащий свет,
на секунду озолотивший пальцы —
мимолётный искус, тёплый привет
из далёкой жизни — скитальцу.

Процедил упрямо: "Ещё споём!"
На гражданке мялся, как лук зелёный,
а теперь вот кованым стал гвоздём:
зачерневший, прямой, калёный.

Он братишке дал отхлебнуть воды, —
тот разбитый, контужены оба глаза.
Довести бы до точки — жизнь впереди,
только "птица" жужжит, зараза...

Улетает. Они по траве гребут,
и бегут, как нелепый жучок трёхногий.
"Ты держись, брат. Меня Золотой зовут
потому, что вытащил многих.

Вот допрыгаем, вот доползём вдвоём,
и помчишь, как наследный принц, на "буханке".
А чего притих? Мы ещё споём —
не в окопе, так на гражданке".

#стихи