Весь день не оставляют кадры из Кореи. Их боль, горе, искреннее единительное сострадание и в тоже время воля, достоинство, гордость, решимость стоять до конца.

И вроде бы вовсе не их была эта история, не они ее попустили, чтобы кровью расхлебывать, но ведь не возникает сомнение, что за многие тысячи километров – их дело и воспринимается ими как свое и нераздельное. И нет подленького про хату с краю, про крыши в Воронеже или где-то еще, которые бы лучше починить, чем лезть в далекую Курскую область.

Откуда это, как объяснить подобный феномен?

Впрочем, он был и наш, но предан, забыт нами.

Рассказ «Честное слово» писателя Л. Пантелеева, которому сегодня день рождения: мальчик, поставленный часовым и не отступающий ни на шаг, когда товарищи давно забыли про него и про задание, разбежались по домам.

Вот и мы разбежались, забыли, шлялись где-то годами и потешались, а они не оставили свой пост, а теперь и умирают за нас, не разделяя на свое и чужое.

Все это ведь тоже не просто так. Эти фото, этот пример – особая весточка нам. Для нашей памяти, чтобы вспомнили сами себя, а то ведь и колоссальные потрясения мало чему учат.

https://xn--r1a.website/valeriyatroitskaya/8682

Х Х Х

Я то ползу, то хожу, не касаясь пола.
Как тут поет певец из подземки соло:
«Хоть мечтай о счастье, хоть не мечтай о счастье,
все изменяется в одночасье.
Хоть вломись наобум, хоть рассчитай поэтапно,
все изменяется неожиданно и внезапно.
Потому как судьба то несушка, а то злодейка,
то лебедь, а то сова, а то и серая шейка.
Смех морщинит лицо или слезы копит подглазье –
все изменяется в одночасье.

Эта непредсказуемость, земная превратность доли,
эти капризы жизни и непостоянство воли.
Не за что удержаться, не за что ухватиться.
Все из-под ног уходит, темна водица.
Рядом то ангел, то бесовское черноглазье,
Все изменяется в одночасье».

…На вот тебе, певец, получай монету –
завтра, быть может, припев не подойдет куплету.
Может охрипнуть голос, – куда все делось? –
мудрость и стойкость, свобода, любовь и мелос?
Или наоборот – гневный стоишь, суровый.
А завтра – и сыт, и пьян, и мотивчик новый.
Только вчера отрицанье, а днесь согласье.
Все изменяется в одночасье.

…Не обречен ты, но и не застрахован.
Вечно лишь то, как ты некогда был нарисован
в замысле Божьем, в плане нетленном,
в облаке, в образе неизменном.

За последний месяц "Стихотворная история" понесла невосполнимую потерю: ушёл в вечность один из наших редакторов, Андрей Полонский, который очень ярко воплощал идею исторического мышления в поэзии.
Но ещё до его ухода мы задумались о расширении состава редакторов, и теперь оно стало неизбежным. Проект развивается за счёт привлечения новых людей, приносящих свой взгляд на то литературное поле, которое мы взялись исследовать.
Мы рады представить этих людей. Это Андрей Расторгуев, поэт из Екатеринбурга - города, где сталкиваются различные подходы к прошлому нашей страны. И это Роман Сорокин, один из наиболее ярких молодых поэтов нашего времени, неоднократно выступавший на новых территориях.
Вместе с ними мы предстоящей осенью составим по материалам канала антологию, которая будет выпущена в одном из издательств. Здесь мы надеемся на поддержку обновлённого СПР, которая предварительно была обещана.
Поэтическое слово о нашей истории будет жить!

«ТУМА» Захара Прилепина — в коротком списке премии «Книга года» в номинации «Проза года»!

Напоминаем, что церемония награждения победителей национального конкурса «Книга года — 2025» запланирована на 3 сентября, в первый день работы Московской международной книжной ярмарки.

📚 Полный список 📚

Надо сказать, немногие поэты у нас доживают до книги такого объёма. Следующий этап - это трёхтомник, наверное...
Мне также приятно, что эта книга открывает серию "Почти собрание сочинений", которую придумала редакция КПД в издательстве АСТ, за что ей громадное спасибо.
И порадовало послесловие Захара Прилепина - необычное для этого жанра, со своей парадоксальной динамикой.
В общем, буду рад читателям.

"Тума". О языке, стиле и художественных особенностях книги пусть лучше пишут профессиональные критики. Здесь - лишь несколько мыслей о книге.

История должна быть живой. Вернее, мы должны (без этого невозможно чувство сопричастности своей земле) иметь способность смотреть на нашу историю как на огромную картину, где за слоем старой потрескавшейся краски бьются сердца бесконечно родных нам людей.

Для человека, прочитавшего "Туму", Степан Разин уже никогда не будет персонажем школьного учебника или героем старинной народной песни. Не забудутся печальные глаза его матери, суровое лицо отца, его лихие товарищи и страшные битвы, его детство и юность, изломанное тело, вольная душа и страдающее сердце. И кровавый, бунташный семнадцатый век окажется так близко - на расстоянии вытянутой руки.

Почитала тут отзывы либерального лагеря. Кто-то обвиняет Прилепина, что он перенёс на страницы книги своих друзей-ополченцев, чтобы их "оправдать" через образы "благородных бандитов" - казаков. Кто-то утверждает: "Тума" намеренно заполнена сценами запредельной жестокости, чтобы показать, что сегодняшние битвы не так уж и кровавы. Иные предполагают, что писатель сценами насилия переживает свою глубокую внутреннюю травму... Что сказать, забавно. Наши идеологические "неприятели" не только мастера упрощений, порой они настоящие гении примитивизма.

А "Тума" - сложна, сурова, красива и непостижима, как сама русская история, где боль, преодоление и победа ходят друг за другом по кругу - из века в век.

P.S. После окончания истфака вот уже много лет не могу смотреть исторические фильмы и читать исторические романы. Словно началась органическая непереносимость. "Тума" - первый исторический роман, который я прочла за последнее время. И не пожалела.

В литературном анклаве говорят: «Не всё, что стихи – поэзия!» и дополняют, комично отзеркаливая фразу: «А поэзия – не всё, что стихи!» Отчасти соглашусь. Я видел на войне парней, которые олицетворяли для меня саму суть поэзии, но даже понятия не имели о том, что она существует.

Только ведь пока не напишешь о них, об этих парнях, вернувшись с фронта и посадив себя за старенький ноутбук, пока не облечёшь увиденное в литературную форму, его как бы и не существует. Всё то же самое происходит с поэзией. Она лишь морок, пелена в глазах смотрящего. Но стоит мало-мальски зарифмовать этот морок, придать пелене форму текста, и вот уже мать русского языка – Поэзия – обретает явственные черты, становится осязаемой, настоящей. Можно прикоснуться к ней, прижать к себе, ощутить вкус, цвет и запах.

Помню свой первый выход на Пэшку. Небо «грязное», по нам работают пулемёты, останавливаться на открытке нельзя. Бегу, уткнувшись носом в землю, ныряю из одной воронки в другую, карабкаюсь на холмы, как могу, скатываюсь вниз, ни секунды не мешкая, чтобы пули не успели поймать меня, задыхаюсь до рези в горле, потому что броня сдавливает грудь да и порох в пороховницах уже давно отсырел – за плечами полвека жизни, и тут, оказавшись на вершине небольшого пригорка, отрываю взгляд от земли, чтобы перевести дыхание, выкашлять хрип в горле, чтобы увидеть впереди бегущего и не сбиться с тропы, но вижу... развалины древнегреческого храма в городе-крепости. Не Пэшку. Реальность войны уходит в небытие. Забываю о ней.

Первые лучи солнца падают на раскуроченные бетонные плиты Пэшки под углом, превращая здание в белокаменное, почти мраморное, подёрнутое желтизной времени.

Лица парней, тощие, измождённые, лица парней, бегущих впереди и потерявших из поля слуха моё хриплое дыхание, потому оглянувшиеся на меня, обретают черты мифических воинов – полулюдей, полубогов.

И нет уже никаких автоматов у них в руках, только мечи, короткие мечи, убранные до поры в ножны и помогающие держать равновесие на узкой тропе, а броня – это уже не та броня, которую видит каждый, разглядывая фотографии воюющих парней. Это мускульные кирасы с медными вставками.

Ещё вчера... Какой вчера! Ещё каких-то полчаса назад перед выходом на финальный, самый опасный отрезок тропы, находясь в перевалочном блиндаже, я видел на головах парней кондовые каски времён Великой Отечественной, непонятно, каким чудом сохранившиеся до наших дней и выданные им, что называется, на «отвалите», но теперь на фоне развалин древнегреческого города-крепости передо мной мелькали «шлемоблещущие» фигурки, коими до краёв напичканы гекзаметры гомеровской «Илиады».

Слышу крик: «Здесь останавливаться нельзя!», но в тот момент я, поражённый увиденным, восхищённый, застывший перед величественной красотой, боялся шелохнуться, упустить из виду представший передо мной образ. «Здесь останавливаться нельзя!» – эту фразу потом слышал не раз и сам произносил её, чтобы поторопить парней, первый раз вышедших на тропу. Кому-то казалось, что парни останавливаются, потому что задыхаются с непривычки, но я-то знал истинную природу оцепенения!

Мрамор, бронза и медь, а не бетон и проржавленный металл. Только они были в моих глазах, в глазах смотрящего, как морок и пелена, не были частью литературы, не обернулись в поэзию, пока я не сел и не записал увиденное.

ИГОРЬ  НИКОЛЬСКИЙ

Максим

Моё имя – Максим (ударная буква – «А»,
По фамилии гениальнейшего британца).
Беспощадны, кратки, смертельны мои слова.
Я – машина. Сержант не может, как я, ругаться.

Я упрям и строг. Не сбивается мой прицел.
Идеальны в работе пригнанные детали.
Я плююсь огнём. Ни эмоции на лице.
Бронированное оно у меня, из стали.

Но сегодня – новое время, дурная весть.
Хоть бесстрашен я, но и мне почему-то страшно.
Раскалён я, мне бы воды, всей, что в мире есть,
А иначе от лютой жажды закончусь раньше,

Чем товарищ, смерти сбросивший шелуху.
Он вцепился мне мёртвой хваткой в стальные плечи.
Я среди побратимов по сборке в одном цеху
Не встречал никогда отваги нечеловечьей.

Он безумен, этот невзрачный мясной комок!
Видно, выпил с чертями омут, раз столько силы.
Выразитель воли, я крепко ему помог,
Но похоже, что подкрепленье про нас забыло.

Так зачем ты здесь? Пахнет смертью над полем, ну,
Брось меня, отходи к своим, пригибайся ниже!
Он молчит. Только иногда, не сдаваясь сну,
Горло фляги своей помятой украдкой лижет.

А во лбу моём два отверстия зацвели,
Кровь-вода из брюха пробитого побежала…
Эй, товарищ! В окопе забытом, в крови, в пыли –
Ты останешься навсегда, безымянным малым!

...Он меня не слышит. От ненависти оглох,
Не узнав, что на этом поле вошёл в легенды.
И одну лишь мысль – «не возьмёте, не с вами бог!»
Заряжает мне в мозг последней патронной лентой.

31.03.2018