* * *
Когда приходит Рим — в глухую полнощь,
из полубреда, полуисступленья
склубившись,
на вокзал Термини
бежит двойник мой в вылинявших шортах,
и падает на лестнице Испанской,
лоб расшибает с ходу о Трехлучье,
как будто бы вослед легионеры
идут и дышат в спину тяжело…
О, Рим — ты мой классический диагноз:
здесь золототорговец крови польской
мне что-то лепетал про храмы инков,
а толстая придурошная янки
чесала «Вашингтаун» против шерсти
за то, что так бездарно подражает
колоннами и куполами,
единственному граду всех времён.

Рим, ты не можешь больше сниться,
баста!
Дразнить меня своею волчьей грудью,
и примерять улыбку Мессалины
к лицу дешевой заельцовской шлюхи,
с которой, если было, то давно…

Рим, я желал бы стать по праву крови
Твоим волчонком, русским итальянцем —
Ивановым, Брюлловым, Щедриным…

А так, я убегаю от Трояна,
от Пантеона, площадь Аргентины
объять пытаюсь зреньем боковым…
И падаю на площадь Карла Маркса,
где ГУМ стоит картонною коробкой,
где пахнет беляшами и бензином,
и где строка бегущая по крыше
мне предлагает средство от морщин.

Станислав Михайлов

Если б я была ручная –
я бы грела и вела,
но меня вода речная
к дальним взорам призвала.

Заколдованную щуку
не лови среди зимы,
деву тёплую нащупай
в глубине холодной тьмы –

алым маком расцветая,
пей, что хочется устам.
Если б я была земная –
я бы верила цветам.

Но за то скажи спасибо,
что, раздевшись догола,
уплыла на дно красиво
и с собой не забрала.

#стихи

Стихотворение дня

Придёт апрель

Придёт апрель, когда придёт апрель
Давай наденем старые штаны,
Похожие на днища кораблей,
На вывески диковинной страны.
О, милый, милый, рыжий и святой,
Приди ко мне в двенадцатом часу.
Какая полночь, боже, как светло,
Нарежем на дорогу колбасу,
Положим полотенца под конец.
Какое нынче утро нас свело!
Орган до неба, рыжий органист
Играй мне в путь, пока не рассвело.
Так рано до трамваев и авто
Мы покидаем вялый городок,
Та жизнь уже закончена,
зато нас каменный ласкает холодок.
Какое путешествие грозит,
За чёрной речкой бледные поля,
Там тень моя бессонная сквозит,
Верни её — она жена твоя.
Садись-ка, рыжий; в малый свой челнок,
За чёрной речкой тьма и чёрный свет,
За чёрной речкой там черным-черно,
Что одному пути обратно нет.
Я буду ждать вас, сколько надо ждать,
Пока весло не стукнет по воде,
Я буду слёзы жалкие глотать
И привыкать к послушной глухоте!
Но ты вернёшься, рыжий, словно пёс,
Небесный пёс, карающий, гремя.
«Я нёс её — ты скажешь, — слышишь, нёс,
Но нет её и не вини меня».
Тогда пойдём вдоль этих тяжких вод
Туда, где по рассказам свел господь
Людей-енотов, ящеронарод
И племя, пожирающее плоть.

Евгений Рейн

Декабри впадают в спячку,
Я уже не замечаю,
Как выходит снег на стачку —
Я детей его качаю.

Он гуляет где-то лесом
Ярославским, вологодским,
Снится юным поэтессам,
Представляется им Бродским.

Поэтессы тут же млеют,
Но от снега — только слово.
Канцелярским серым клеем
Небо вымазано снова.

Забастовка у метели.
Беспризорные снежата,
Вы, как бабочки в апреле,
Между окнами зажаты.

Снег, ну ты ведь не Иосиф,
Лишь в Сибири ты глубокий.
Бродский чаще видел осень,
Зимы вновь твердят о Блоке.

Где же где — мороз и солнце?
Где же где он — день чудесный?
Чтобы тень кидали сосны
На посёлочек прилесный.

Льются тёмные аллеи,
Плачут главные дороги.
Дождь, как враг. И он болеет
За команду безнадёги.

Но художники и птицы
Разузнали, что под вечер
Забастовка прекратится —
Крыть метелям больше нечем.

Вредность тоже в их породе,
Пусть она и неуклюжа.
Вон уже белеет, вроде,
Замерзающая лужа.

Это значит — всё успели.
Хоть дождя немного жаль, но,
Снег, чего ты, в самом деле?
Выйди и зайди нормально

Сумрак

Мне скостят грехи не за давностью зим и лет,
а за то, что крылья мои и во тьме легки...
Я люблю бессильный и зябкий декабрьский свет
и вороний профиль рассветной моей тоски.

Это сладко – плакать от скрипа родных дверей,
узнавая в жалобе свой полуночный всхлип,
и брести впотьмах гололёдом пустых аллей,
где черны кораллы заборов и голых лип.

...Надломился в оттепель серый корявый наст.
Настоялся воздух на травах – запоем пей.
Янтарями полдень налился в Медовый Спас,
да слетели листья в речную свою купель.

Я была распутной, распущенной и лихой.
Припухали губы – куда же ещё пьяней?..
Но пришёл ко мне отпущением всех грехов
бесконечный сумрак томительных зимних дней...


© Полина Орынянская, 2016

Сегодня день памяти И. А.
24.05.1940 — 28.01.1996

* * *
Я входил вместо дикого зверя в клетку,
выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал чёрт знает с кем во фраке.
С высоты ледника я озирал полмира,
трижды тонул, дважды бывал распорот.
Бросил страну, что меня вскормила.
Из забывших меня можно составить город.
Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,
надевал на себя что сызнова входит в моду,
сеял рожь, покрывал чёрной толью гумна
и не пил только сухую воду.
Я впустил в свои сны воронёный зрачок конвоя,
жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.
Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;
перешел на шёпот. Теперь мне сорок.
Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
Только с горем я чувствую солидарность.
Но пока мне рот не забили глиной,
из него раздаваться будет лишь благодарность.

1980 г.

Набрав воды
для умывания
в колодце,
сгорбленном
от ветхости,
Рабочий обратил внимание на странный
цвет ее поверхности.
— Вот дьявол!
Отработал смену,
устал, мечтаешь:
скоро отдых!
А здесь луна,
свалившись с неба,
опять попала в нашу
воду.
Теперь попробуй
ею вымыться,
чтоб растворился
запах пота,
чтоб стал с известной
долей вымысла
тот факт,
что смену отработал.
Свою жену он будит,
Марью, хоть и ночное
время суток.
Фильтрует воду
через марлю.
Но ведь луна 
не слой мазута.
И от воды неотделима.
Рабочий воду выливает
в соседние кусты
малины.
Кисет с махоркой
вынимает.
И думает:
— Вот будет крику,
коль обнаружится внезапно,
что лунный у малины привкус, что лунный
у малины запах!

Владимир Уфлянд, 1959.

Ранняя весна

С протяжным шорохом под мост уходит крига —
Зимы-гадальщицы захватанная книга,
Вся в птичьих литерах, в сосновой чешуе.
Читать себя велит одной, другой струе.

Эй, в чёрном ситчике, неряха городская,
Ну, здравствуй, мать-весна! Ты вон теперь какая:
Расселась — ноги вниз — на Каменном мосту
И первых ласточек бросает в пустоту.

Девчонки-писанки с короткими носами,
Как на экваторе, толкутся под часами
В древнеегипетских ребристых башмаках,
С цветами жёлтыми в русалочьих руках.

Как не спешить туда взволнованным студентам,
Французам в дудочках, с владимирским акцентом,
Рабочим молодым, жрецам различных муз
И ловким служащим, бежавшим брачных уз?

Но дворник с номером косится исподлобья,
Пока троллейбусы проходят, как надгробья,
И я бегу в метро, где, у Москвы в плену,
Огромный базилевс залёг во всю длину.

Там нет ни времени, ни смерти, ни апреля,
Там дышит ровное забвение без хмеля,
И ровное тепло подземных городов,
И ровный узкий свист летучих поездов.

Арсений Тарковский, 1958 г.

Батальное полотно

Сумерки. Природа. Флейты голос нервный. Позднее катанье.
На передней лошади едет император в голубом кафтане.
Серая кобыла с карими глазами, с чёлкой вороною.
Красная попона. Крылья за спиною, как перед войною.

Вслед за императором едут генералы, генералы свиты,
славою увиты, шрамами покрыты, только не убиты.
Следом — дуэлянты, флигель-адъютанты. Блещут эполеты.
Все они красавцы, все они таланты, все они поэты.

Всё слабее звуки прежних клавесинов, голоса былые.
Только цокот мерный, флейты голос нервный, да надежды злые.
Всё слабее запах очага и дома, молока и хлеба.
Где-то под ногами и над головами — лишь земля и небо.

Булат Окуджава, 1973 г.

* * *
Ты сказал мне: иди и смотри!
Я хожу и смотрю
По путям и дорогам,
Как дистанционный смотритель.
Бесконечный ноябрь
Закрывает глаза октябрю,
Обжигается снегом
И дует на пламегаситель.

Не поставить на паузу и
Не ускорить, не перемотать.
И не сбиться со счёта,
Какая теперь мировая...
Я смотрю, как идёт
Эта всеевропейская рать,
То ли в бой, то ли жрать,
Безнадежную пасть разевая.

Ты сказал мне: иди и смотри!
Я хожу и смотрю
В эти лики погибших, везде,
От Чукотки до Ялты...
Для чего я живу,
Почему со стыда не сгорю,
Бормоча невпопад
Имена, позывные и даты?

Будет солнечный май,
Перед ним — невозможный январь,
И ещё — тишина.
Тишина, от которой — оглохнуть.
Мне бы только узреть,
Как идёт европейская тварь
Подавиться Россией.
И сдохнуть.
И сдохнуть.
И сдохнуть.

Дмитрий Мурзин

* * *
Я же русский. А мог быть — пуштун.
Или даже податься в поляки —
Муж панической пани Атаки...
Но я русский. Медведь и шатун.

Шью. Пишу.
Со стежка по стишку.
Семь глаголов — не крюк для собаки.
Я люблю наши мягкие знаки
И кириллицы рыльце в пушку.
Пусть меня понимает не всякий.

Только всяк поднимающий меч
Должен помнить, как те же поляки:
Здесь привыкли глаголами жечь.
Я люблю наши твёрдые знаки.
Беспощадную русскую речь.

Дмитрий Мурзин

* * *
Клён ты мой опавший, клён заледенелый,
Что стоишь, нагнувшись, под метелью белой?

Или что увидел? Или что услышал?
Словно за деревню погулять ты вышел

И, как пьяный сторож, выйдя на дорогу,
Утонул в сугробе, приморозил ногу.

Ах, и сам я нынче чтой-то стал нестойкий,
Не дойду до дома с дружеской попойки.

Там вон встретил вербу, там сосну приметил,
Распевал им песни под метель о лете.

Сам себе казался я таким же клёном,
Только не опавшим, а вовсю зелёным.

И, утратив скромность, одуревши в доску,
Как жену чужую, обнимал берёзку.

Сергей Есенин, 1925 г.

Мы поедем с тобою на Ц и на Ч,
мы алтайские горы набьём на плече,
поглядим из железной коробки,
как живут забайкальские сопки.

Мы прорежем стальною стрелою Байкал –
разобьём амальгамную гладь как бокал
и сквозь брызги влетим в зазеркалье –
в золотую страну Забайкалье.

Мимо низких вершин, мимо тонких берёз,
мы просмотрим туманные дали до слёз.
На озёрах бурята Ивана
вспомянём времена Чингисхана.

Времена декабристов, их семьдесят пять,
времена Кузнецова (его надо знать),
времена золотого укола
и забытого Халхин-Гола.

Ничего не запомнить на этой земле...
Раньше ездили только на А и на Б,
а до этого вовсе сидели в Москве
и глядели, кто первый умрёт.

На высокой трубе, на кремлёвской стене,
на огромной засыпанной снегом стране.
Но кто умер зимой, тот воскрес по весне
и поехал на Е и на Ё.

А у нас за стеклом тарахтит лесостепь,
а за нашим вагоном несётся медведь,
и, вливая бессмертье в года,
поворачивает Ингода.

Забайкальское солнце не любит шутить,
заползает в окно и прядёт свою нить,
и в дурмане железной дороги
к нам приходят даурские боги.

Говорят: не печальтесь о зле и добре –
ничего не осталось на этой земле,
только ехать и ехать в космической мгле
и глядеть, кто скорее умрёт.

Мимо родины птичьей, бурятских степей,
мимо вечной тайги, пересохших морей –
по безбрежной Тартарии дикой,
угощаясь бессмертной брусникой.

Ничего не осталось – наплюй и налей! –
голоса у даурских богов веселей...
Ах, зачем мы с тобой христиане
и не слушаем ламу в дацане.

Мы с тобой христиане, такая беда,
мы уже не поедем с тобой в никуда,
наши рельсы омыла святая вода,
с них никто никогда не сойдёт.

Но всё время змеится в груди маята,
что куда ни езжай, вся дорога не та –
хоть на Ю, хоть на Я, хоть на тра-та-та-та...
Вот и нынче куда нас несёт?

Мимо тьмы горизонтов, дождей, проводов,
мимо ставших камнями даурских богов,
под гремящую музыку ночи
мы впечатались в город Могоча.

Здесь и песни конец, отключи интернет,
обними всей тоской Амазарский хребет.
Нам ещё возвращаться на У,
целовать эту курву – Москву.

#стихи

Беженец

Не пожалела на дорогу соли,
Так насолила, что свела с ума.
Горишь, святая камская зима,
А я живу один, как ветер в поле.

Скупишься, мать, дала бы хлеба, что ли,
Полны ядрёным снегом закрома,
Бери да ешь. Тяжка моя сума;
Полпуда горя и ломоть недоли.

Я ноги отморожу на ветру,
Я беженец, я никому не нужен,
Тебе-то всё равно, а я умру.

Что делать мне среди твоих жемчужин
И кованного стужей серебра
На черной Каме, ночью, без костра?

Арсений Тарковский

Марсово поле

Моросит.
А деревья, как термосы,
кроны — зеленые крышки
завинчены прочно в стволы.
Малосильные
птахи жужжат по кустам,
витают, как миражи.
Мост разинут.
Дома в отдаленьи
поводят антеннами,
как поводят рогами волы.
Моросит, моросит, моросит.

Поле Марсово!
Красные зерна гранита!
Поле массового
процветанья сирени.
Поле майских прогулок
и павших горнистов.
Поле павших горнистов!
Даже в серые дни не сереет.

Я стою под окном.
Что? окно или прорубь
в зазубренной толще
гранита?
Я стою под огнем.
Полуночная запятая.
Поле павших горнистов,
поле первых горнистов!
Только первые гибнут,
последующие — процветают!
Поле павших горнистов!
Я перенимаю ваш горн.
В пронимающий сумрак
промозглой погоды горню:
как бы ни моросило —
не согнется, не сникнет огонь!
Как бы и моросило —
быть огню!

Быть огню!
Он сияет вовсю,
он позиций не сдал,
(что бы ни бормотали различные лица,
ссутулив лицо с выраженьем резины).

Моросит, как морозит.
Лучи голубого дождя —
голубые лучи восходящего солнца России!

Виктор Соснора

Воротишься на родину…

Воротишься на родину. Ну что ж.
Гляди вокруг, кому ещё ты нужен,
кому теперь в друзья ты попадёшь?
Воротишься, купи себе на ужин

какого-нибудь сладкого вина,
смотри в окно и думай понемногу,
во всём твоя, одна твоя вина,
и хорошо. Спасибо. Слава Богу.

Как хорошо, что некого винить,
как хорошо, что ты никем не связан,
как хорошо, что до смерти любить
тебя никто на свете не обязан.

Как хорошо, что никогда во тьму
ничья рука тебя не провожала,
как хорошо на свете одному
идти пешком с шумящего вокзала.

Как хорошо, на родину спеша,
поймать себя в словах неоткровенных
и вдруг понять, как медленно душа
заботится о новых переменах.

Иосиф Бродский, 1961

* * *
Вот этот лес, остывший к ноябрю,
уставший за год,
оставил куст рябины воробью —
горчащих ягод,

перетряхнул опавшую листву,
вздыхая тяжко,
и разошлась тропинками по шву
его рубашка.

Как воробей, продрогший на ветру,
лишённый веса,
я в эту зиму снова не умру,
гнездясь у леса,

где пролетарским хлебом на крови
горчит рябина,
благословенна, что ни говори,
неистребима.

Дмитрий Артис