Новый роман издательства shell(f) Ольги Григорьевой «Maternity leave» обещает рассказать историю беременности автогероини, но на деле касается тем жизни и смерти в их совокупности и тесной взаимосвязи, потому что оба процесса всегда неотвратимо зависят друг от друга.

В марте 2024 года Ольга узнает, что у её отца произошёл инсульт, который полностью изменил течение жизни всей семьи - отец-фермер больше не может вести привычный быт, его место в каждодневном изнурительном труде ухода за коровами, заготовкой сена и удоем приходится занять матери Ольги, пока она сама курсирует на бесконечных ласточках между Смоленском и Москвой. Примерно в это же время становится понятно, что Ольга беременна, и дальше повествование ведёт отсчёт по размеру плода, сравнимого с разными фруктами. Начиная от макового зёрнышка, заканчивая арбузом, маленький человек постепенно развивается в теле женщины, пока она пытается осмыслить и привыкнуть - и к своему новому положению, и к новым привычкам, и даже к осознанию изменений в своей семье.

Мое новое летоисчисление приобрело и географические координаты: Платформа Серп и Молот, Краснокурсантский сквер, Екатерининский дворец, Лефортовское СИЗО, Роддом имени Н. Э. Баумана, Госпиталь им. Н.Н. Бурденко, Стадион «Энергия», Введенское кладбище, Лефортовский парк, Плотина Венеры. Работающие, служащие, рожающие, родившиеся, заключенные, мертвые и прогуливающиеся тела.

Беременность - уже давно не самый таинственный процесс, но это всё ещё Terra incognita для множества женщин, которым по-новому приходится взглянуть не только на своё тело, но и на все прошлые убеждения. В одном из эпизодов автогероиня размышляет как неубедительно выглядели для неё достижения мам в декрете. Рабочий режим требовал от неё скорости и быстрого реагирования, начальство строило на неё свои планы, и собственный декретный отпуск Ольги выбивался из привычной картины мира, в котором принято с лёгким презрением говорить о «беременности головного мозга»: «невозможно было относиться к беременным женщинам иначе, когда ты взрослеешь в мире, где принято выбирать мужские компании, иметь кумиров-мужчин, читать книги, написанные мужчинами, потому что женских в школьно-литературном каноне практически нет, потому что писатель и поэт — слова, принадлежащие мужчинам».

В писательской резиденции героиня изучает исторические дневники на тему беременности. Очень скоро становится понятно, что в них никто не пишет о глубоких переживаниях. Имеющиеся записи прошлого рассказывают о беременных женщинах, как об обузе, из-за чего приходится раз за разом соизмерять собственное положение, скрывать его, нивелировать его значение, пытаясь попасть в условно принятые рамки, в которых беременным женщинам отведено совсем немного места.

Вместе с этим меняются и привычки Ольги, которая пятнадцать последних лет была вегетарианкой. Ребёнок требует мясо, а мясо неотвратимо вызывает воспоминания об отцовской ферме - маленьких телятах с несформировавшимися рожками, подготовленными на убой. Весь роман похож на ритуал, на практики принятия и смирения с новой вехой в жизни, а оттого его картины точно также полны метафор и неспешного медитативного повествования, как будто сошедшие из фильмов Соррентино.

Новая жизнь возникает из клеток размером меньше зёрнышка, прорастает в материнском организме, формируется до состояния нового маленького человека, и этот сакральный процесс происходит одновременно с внешней бытовой рутиной. При этом даже самим названием романа Григорьева пытается поставить фокус на ощущениях матери, которая проходит этот этап лимба - подготовки к своему материнству, страху лишения своего собственного дочеринства по отношению к своим родителям. Здесь смесь из ужаса от одной мысли потерять отца и ревности, что ребёнок займёт в их сердцах больше места, чем она сама.

Мне до безумия нравится голос рассказчицы, ведущей читателя по тексту сквозь жизненные коллизии своей семьи. В этой отстранённости есть магнетизм прозы Мэгги Нельсон и Мари Дарьесек, на которую она, кстати, и ссылается в своём тексте. Автогероиня вбирает опыт во многом также, как его приобретаю я - через наблюдения, через читаемую в момент кризиса литературу. Эта опора - зыбкая и шаткая - находится на том самом хлипком островке между «авто» и «фикшн», но, тем не менее, порой как никогда живительна.

Вообще в таком как будто стыдно признаваться, потому что автофикшн не требует каких-либо биографических пояснений из реальной жизни автора, он герметичен в своей законченной форме, но в момент описываемых в романе событий я уже была подписана на Олин блог Olya is typing. Помню, что вначале отлистала его на момент создания и читала по-порядку, с ковида, Италии, а где-то с весны 2024 синхронизировалась по времени и даже как-то делала подборку своих самых-самых любимых тг каналов с ним. В блоге тоже своего рода версия событий из литературных точек, которые держали привычные механизмы жизни и знакомые мне (и любимые для меня!) имена Лэнг, Поляринова, Маклир, Уолш, Богдановой. Я помню, что читала Олины отзывы и загадывала однажды прочитать её книгу, написанную тем же голосом, с той же интонацией, вбирающую в себя весь синонимичный мне литературный опыт. Прочитала и сильно полюбила.

В новом году у shell(f) publishing планируется для издания невероятно много сокровищ - первый переводной роман Карины Папп в переводе иконы Ани Рахманько, нон-фикшн роман с элементами автофикшена Алисы Кусти, очень жданная Алина Моисеева и её «Надя сказала, что сама напишет эту книгу», первый роман переводчицы Лиды Стародубцевой и ещё много всего.

Коротко резюмируя свои мысли с паблик-тока:

Амели Нотомб ни в коем случае нельзя назвать азиатской писательницей, но она много писала про различные азиатские страны как туристка (или пришелица) - в романе «Страх и трепет» безумные офисные будни в Японии, а в «Не Адам и не Ева», по-нашему «Токийской невесте» романтическая линия с японцем. В «Любовном саботаже» вниманию представлен тоталитарный Китай времён «банды четырёх», где Амели жила будучи подростком, в «Биографии голода» - сразу вереница азиатских стран, которые Амели Нотомб объездила с отцом, крупным бельгийским дипломатом. В «Метафизике труб» снова Япония и ранний период жизни писательницы, которая родилась в этой стране и пыталась освоиться в чуждой культуре. Если вам нужно что-то для ввода в азиатский контекст, читайте Нотомб (хотя в целом, я любой читательский совет могу натянуть на пожелание прочитать Нотомб…)

Для того, чтобы преисполниться читайте Саяку Мурату и её «Человек-комбини». Для продвинутого пользователя - «Земляноиды».

Для того, чтобы солидаризироваться с чужим женским, но таким знакомым опытом - читайте «Госпожу Ким Чжи Ен, рождённую в 1982 году» Те Нэм Джу.

Чтобы оказаться потрясённым - «Брак с другими видами» Юкико Мотоя.

Чтобы погрузиться в исторический контекст Японии - «Дочь самурая» Эцу Инагаки Сугимото в любом из её переводов - Симпозиума или Подписных изданий.

Чтобы прочитать короткие, но удивительные истории (а также чтобы поразмышлять могут ли тру азиатскую литературу создавать писательницы из семьи эмигрантов, которые написали эти романы на французском) - «Играющая в го» Шань Са и «Зима в Сокчхо» Элизы Шуа Дюсапен.

Что я жду в этом году: многострадальную «Мастерскую одинокой смерти» Пака Чиёна в инспирии, предзаказ которой переползает из месяца в месяц с августа 2025, сборник хоррор-рассказов «Палочки для еды» в лайкбуке, «Шанхайский фокстрот» Му Ши-ин у Жёлтого двора и, конечно, безумную и восхитительную «Фабрику» Хироко Оямады (которая подарила нам алисавстранечудесную «Нору») в поляндрии no age.

Что купила на фестивале: нереальной красоты комикс «Собаки» Ким-Жандри Кымсука от бумкниги про любимых хвостатых, а также живодёров из пригорода Сеула.

Ещё одно прочитанное на новогодних - это крошечный роман «Зима в Сокчхо» Элизы Шуа Дюсапин, доставшийся мне с книгообмена от Маши из Книжного рейва, а ей - от Веры с канала Любите книги! В общем, книга проделала долгий путь прежде чем со мной воссоединиться и очень сильно запасть в сердце.

Немного о писательнице: Элизу Шуа Дюсапин вы можете знать по другому её роману - «Шарики патинко», выпущенному в Поляндрии no age. «Зима в Сокчхо» - её дебютный текст, который взял множество премий во Франции и даже был написан на французском, несмотря на то, что речь там идёт о Южной Корее. В нём Дюсапин обращается к корням своей матери, чтобы рассказать о культурных различиях и сложности восприятии исторического контекста между европейцами и азиатами.

Сокчхо - курортный город, оживлённый летом и вымирающий зимой. Главная героиня работает в замшелом отеле, у которого даже нет упоминания ни в одном туристическом путеводителе, поэтому его гости - только случайные прохожие, не нашедшие себе более комфортного пристанища. Всё меняется, когда в отель заселяется французский художник-комиксист Ян Керран. Девушка гадает, что француз забыл в отдалённом корейском городе, периодически сопровождает его в поездках, чтобы познакомить с местными достопримечательностями, подглядывает за его работами, и в медитативных неспешных разговорах они пытаются лучше узнать друг друга.

Собственно, определения «медитативный» и «неспешный» лучше всего описывают и сам роман, в котором есть много описаний корейской еды и медленные прогулки по горам с захватывающими дух видами. Сюжет застыл точно также, как курортный город застывает в преддверии летнего сезона, но в этом и заключается его очарование. У безымянной героини полно проблем самоопределения - ей пришлось оставить Сеул и свою карьеру, чтобы вернуться к себе в родной город и ухаживать за матерью, жених сделал пластическую операцию ради того, чтобы скорее переехать и найти лучшую работу в столице (привет, жестокие и беспощадные стандарты красоты), и девушка постоянно задаётся вопросом кем ей быть в этом быстро меняющемся мире, а иногда невольно и постыдно самой для себя задаётся и вопросом - с кем ей быть, хотя Ян Керран ничего ей не предлагает, да и как будто бы вообще держит на расстоянии, в отличие от Джуна Оха, от широты души предлагающего ей тоже сделать пластическую операцию и махнуть вместе с ним обратно в Сеул.

Одновременно с этим героиня и Ян Керран пытаются разобраться со своим чувством одиночества, которое знакомо обоим, но знакомо - по-разному. Писательница очень красиво показала, как слой за слоем люди разных культур создают образ друг друга, примеривая чужие переживания на собственный опыт, как единственно понятный. Художник родом из Нормандии, где всё ещё живы следы прошедшей войны, Сокчхо напоминает ему Нормандию, но для девушки это не одно и то же. В Нормандии война давно закончилась в то время как в городе на самой границе с Северной Кореей война всё ещё продолжается. Точка в их истории ещё не поставлена, а пауза заполнена тревожными ожиданиями.

Роман вышел в моей любимой серии издательства «Текст» и в целом, если вам интересно почитать что-либо неординарное о разных культурах и странах, то очень советую обратить внимание на эту серию «Первый ряд». Я уже заказала себе роман афганского писателя Атика Рахими «Сингэ Сабур. Камень терпения» и ещё одну кореянку О Чхунь Хи и её «Птицу».

Я люблю красивые тексты, ничего не могу с собой поделать, но мне важно, чтобы эта красота исходила ещё и из смысла. У Дюсапин ювелирно получилось создать эту стынущую в холоде и пустоте атмосферу города, отеля и собственного одиночества каждого из героев, а также их поиск - кого-то, какой-то опоры, неведомого образа, который зовёт и манит, но ни Ян Керран, ни героиня не могут понять, что он из себя представляет.

Одной из важных линий романа становится поиск художником женского персонажа, который сможет составить пару его главному герою в серии комиксов. У этих поисков есть одна проблема - когда она появится на бумаге, она будет законченной, её нельзя будет изменить, поэтому Ян должен угадать с самого начала и нарисовать эту женщину так, какой бы она была во плоти.

В тот вечер я снова заглянула к нему в комнату — украдкой наблюдала, стоя за порогом у приоткрытой двери. Керран казался гораздо старше, сидел, склонившись над письменным столом. Гибкими линиями сделал набросок женщины с обнаженной грудью, стопы почти скрыты росчерком бедер. Женщина лежала на матрасе. Керран добавил паркет, четче наметил матрас, словно для контраста с непрорисованной женщиной, но все равно ее тело и лицо без черт ждали дуновения жизни. Отложив карандаш в сторону, Керран взял чернильное перо и дал ей глаза. Женщина села. Выпрямилась. Откинула волосы за плечи. Она ждала рта. Дыхание Керрана стало чаще, следуя ритму руки, и вот на губах незнакомки засветилась улыбка, зазвучал ее смех. Тембр, пожалуй, низковат для женщины. И тут Керран плеснул на нее чернила из пузырька, женщина вздрогнула, попыталась вскрикнуть, но черная жидкость залила ей рот, и она исчезла.

Боооже 💔