В процессе чтения романа Ольги Григорьевой «Maternity leave» рыдала первые сто страниц навзрыд. Во многом из-за того, что одна из тем романа - это страх потерять одного из родителей, и эта тема пришлась мне сейчас как-то наживо. Очень много размышляю о своём собственном каком-то совершенно необъятном страхе остаться в этом мире в одиночестве и соизмеряю чужую боль, примеривая на свою собственную. Вообще текст вызывает миллион мыслей - я люблю когда литература запускает процесс саморефлексии, но о самом романе приду поговорить попозже, когда его дочитаю. А пока цитата:

Мой отец — третий ребенок из семьи остарбайтеров.

Я спрашиваю у бабушки, папиной мамы. Я спрашиваю: какой она была? Моя прабабка.

Комната затаилась, ждет. Комната знает ответ на этот вопрос. Он проявился из ночного шепота, осел на обоях, на потрескавшихся рамках для фотографий под потолком. Прабабки никогда не было в этом доме, и все в нем говорит о ее невозвращении. Невозвращении из далекого пешего изгнания, которое свалилось на всю семью. Запах недоговоренностей, не-допрожитости сквозит из старых пуховых подушек, сколько ни перетряхивай прогорклые перья.

Мы видимся пару раз в год, на праздники, мы совсем не близки. Не как бабушки со своими внучками из детских сказок. Но мы и не в сказке.

Книга, которой я окончила свой читательский 2025 год. Да, я рассказываю про прочитанное в неправильном порядке, ну а что вы мне сделаете.

Я прочла почти все переведённые на русский язык романы Вигдис Йорт и я обожаю Вигдис Йорт от начала и до финала. Вот её истории - это те самые истории, которые остаются во мне надолго. В романе «Жива ли мать» вопрос о том жива ли на самом деле мать главной героини стоит недолго - да, жива. Название спрашивает скорее о том, жива ли мать в жизни главной героини. Юханна - художница и сама уже возрастная дама, имеющая сына и внука. В молодости она приняла решение бросить учёбу на юридическом, опостылевшего мужа и поступить в художественную академию вопреки желанию семьи, а затем и вовсе переехать в Америку со своим новым мужчиной. Там Юханна создала серию картин «Мать и дочь», прославившую её на весь мир, и однажды картины были выставлены в родном городе Юханны, что вызвало очередную волну гнева семьи, углядевшей укор дочери по отношению к матери. Спустя тридцать лет после конфликта, Юханна возвращается в Норвегию, селится недалеко от матери и навязчивая мысль встретится с матерью, поговорить с ней, объясниться преследует Юханну, которая в свою очередь натурально преследует и выслеживает свою мать.

В сознании матери я живу тайной жизнью, а мать ведет тайную жизнь в моем сознании, однако я скоро выкопаю ее из темноты, вытяну ее на свет, и она медленно выйдет из мрака, потому что я этого хочу.

Роман происходит в безмолвии, в нём очень мало прямой речи и даже та, что есть подаётся через призму восприятия Юханны этих слов. Женщина постоянно сомневается в своих чувствах, взглядах, домыслах, выстраивает бесконечные теоретические связки и не может ни поверить, ни принять мысль, что мать, её мама, мамочка, не хочет увидеть, услышать и узнать свою старшую дочь. От этого бесконечного мысленного речитатива роман становится до дикости тревожным, перебирающим самые мелкие детали прошлого в попытке Юханны воссоздать картину этих тридцати лет, додумать как по ней скучает мама, и как её ненавидит младшая сестра за то, что с отъездом Юханны была вынуждена в одиночестве ухаживать за родителями, как они обе между собой спорят, соглашаются вместе противостоять новой угрозе (возвращению Юханны), и как мать боится сломать шейку бедра, поэтому ни в коем случае не способна перечить младшей дочери, оказывающей о ней заботу. Домыслы и умыслы искажают реальность, и в целом Вигдис Йорт часто использует этот прием однозначно ненадёжного рассказчика, который сам сомневается в своих словах и мыслях, но уже просто не в состоянии остановить этот локомотив страха, пробирающего его до костей. Иную точку зрения на события Йорт тоже пытается понемногу ввернуть в сюжет - с помощью обрывков фраз («Наследство»), смс-сообщений («Жива ли мать») или фильмов («Песнь учителя»).

При всём при этом Юханна осознаёт своё безумие, ходит утешиться в лес, где смотрит на лося, рисует картины и ищет в своих детских воспоминаниях ответы, как же мы все выросли и оказались в таком положении. Через эти воспоминания - тоже изначально искажённые - проглядывает образ матери, глубоко несчастной в браке женщины, которая только и мечтала, как бы попить кофе на кухне в одиночестве. Именно такой её видит сама Юханна, вечно пытающаяся угодить, чтобы заслужить одобрение. И впоследствии становится понятно, что совершенно иначе представляется взгляд самой матери на себя.

Конечно, это история о боли, о дисфункциональной семье и об отсутствии диалога, который помог бы Юханне сартикулировать свой хтонический ужас неизвестности и хроническую неуверенность в своём собственном материнстве по отношению к сыну. Рассказанная в такой простой форме - монологе ненадёжного рассказчика - история становится и хлёсткой, и яркой, и глубокой, и оч западающей в душу во многом благодаря своей дерзкой развязке.

Я уже поставила на лайвлибе оценку восьмерку, обидевшись на то, что сама переняла от Юханны генератор тревожности, потом поплакала над финалом и исправила на девятку, и там до десятки уже рукой подать, потому что прошла неделя, а роман ещё во мне, со мной.

Новый роман издательства shell(f) Ольги Григорьевой «Maternity leave» обещает рассказать историю беременности автогероини, но на деле касается тем жизни и смерти в их совокупности и тесной взаимосвязи, потому что оба процесса всегда неотвратимо зависят друг от друга.

В марте 2024 года Ольга узнает, что у её отца произошёл инсульт, который полностью изменил течение жизни всей семьи - отец-фермер больше не может вести привычный быт, его место в каждодневном изнурительном труде ухода за коровами, заготовкой сена и удоем приходится занять матери Ольги, пока она сама курсирует на бесконечных ласточках между Смоленском и Москвой. Примерно в это же время становится понятно, что Ольга беременна, и дальше повествование ведёт отсчёт по размеру плода, сравнимого с разными фруктами. Начиная от макового зёрнышка, заканчивая арбузом, маленький человек постепенно развивается в теле женщины, пока она пытается осмыслить и привыкнуть - и к своему новому положению, и к новым привычкам, и даже к осознанию изменений в своей семье.

Мое новое летоисчисление приобрело и географические координаты: Платформа Серп и Молот, Краснокурсантский сквер, Екатерининский дворец, Лефортовское СИЗО, Роддом имени Н. Э. Баумана, Госпиталь им. Н.Н. Бурденко, Стадион «Энергия», Введенское кладбище, Лефортовский парк, Плотина Венеры. Работающие, служащие, рожающие, родившиеся, заключенные, мертвые и прогуливающиеся тела.

Беременность - уже давно не самый таинственный процесс, но это всё ещё Terra incognita для множества женщин, которым по-новому приходится взглянуть не только на своё тело, но и на все прошлые убеждения. В одном из эпизодов автогероиня размышляет как неубедительно выглядели для неё достижения мам в декрете. Рабочий режим требовал от неё скорости и быстрого реагирования, начальство строило на неё свои планы, и собственный декретный отпуск Ольги выбивался из привычной картины мира, в котором принято с лёгким презрением говорить о «беременности головного мозга»: «невозможно было относиться к беременным женщинам иначе, когда ты взрослеешь в мире, где принято выбирать мужские компании, иметь кумиров-мужчин, читать книги, написанные мужчинами, потому что женских в школьно-литературном каноне практически нет, потому что писатель и поэт — слова, принадлежащие мужчинам».

В писательской резиденции героиня изучает исторические дневники на тему беременности. Очень скоро становится понятно, что в них никто не пишет о глубоких переживаниях. Имеющиеся записи прошлого рассказывают о беременных женщинах, как об обузе, из-за чего приходится раз за разом соизмерять собственное положение, скрывать его, нивелировать его значение, пытаясь попасть в условно принятые рамки, в которых беременным женщинам отведено совсем немного места.

Вместе с этим меняются и привычки Ольги, которая пятнадцать последних лет была вегетарианкой. Ребёнок требует мясо, а мясо неотвратимо вызывает воспоминания об отцовской ферме - маленьких телятах с несформировавшимися рожками, подготовленными на убой. Весь роман похож на ритуал, на практики принятия и смирения с новой вехой в жизни, а оттого его картины точно также полны метафор и неспешного медитативного повествования, как будто сошедшие из фильмов Соррентино.

Новая жизнь возникает из клеток размером меньше зёрнышка, прорастает в материнском организме, формируется до состояния нового маленького человека, и этот сакральный процесс происходит одновременно с внешней бытовой рутиной. При этом даже самим названием романа Григорьева пытается поставить фокус на ощущениях матери, которая проходит этот этап лимба - подготовки к своему материнству, страху лишения своего собственного дочеринства по отношению к своим родителям. Здесь смесь из ужаса от одной мысли потерять отца и ревности, что ребёнок займёт в их сердцах больше места, чем она сама.

Мне до безумия нравится голос рассказчицы, ведущей читателя по тексту сквозь жизненные коллизии своей семьи. В этой отстранённости есть магнетизм прозы Мэгги Нельсон и Мари Дарьесек, на которую она, кстати, и ссылается в своём тексте. Автогероиня вбирает опыт во многом также, как его приобретаю я - через наблюдения, через читаемую в момент кризиса литературу. Эта опора - зыбкая и шаткая - находится на том самом хлипком островке между «авто» и «фикшн», но, тем не менее, порой как никогда живительна.

Вообще в таком как будто стыдно признаваться, потому что автофикшн не требует каких-либо биографических пояснений из реальной жизни автора, он герметичен в своей законченной форме, но в момент описываемых в романе событий я уже была подписана на Олин блог Olya is typing. Помню, что вначале отлистала его на момент создания и читала по-порядку, с ковида, Италии, а где-то с весны 2024 синхронизировалась по времени и даже как-то делала подборку своих самых-самых любимых тг каналов с ним. В блоге тоже своего рода версия событий из литературных точек, которые держали привычные механизмы жизни и знакомые мне (и любимые для меня!) имена Лэнг, Поляринова, Маклир, Уолш, Богдановой. Я помню, что читала Олины отзывы и загадывала однажды прочитать её книгу, написанную тем же голосом, с той же интонацией, вбирающую в себя весь синонимичный мне литературный опыт. Прочитала и сильно полюбила.

В новом году у shell(f) publishing планируется для издания невероятно много сокровищ - первый переводной роман Карины Папп в переводе иконы Ани Рахманько, нон-фикшн роман с элементами автофикшена Алисы Кусти, очень жданная Алина Моисеева и её «Надя сказала, что сама напишет эту книгу», первый роман переводчицы Лиды Стародубцевой и ещё много всего.