Новый роман издательства shell(f) Ольги Григорьевой «Maternity leave» обещает рассказать историю беременности автогероини, но на деле касается тем жизни и смерти в их совокупности и тесной взаимосвязи, потому что оба процесса всегда неотвратимо зависят друг от друга.

В марте 2024 года Ольга узнает, что у её отца произошёл инсульт, который полностью изменил течение жизни всей семьи - отец-фермер больше не может вести привычный быт, его место в каждодневном изнурительном труде ухода за коровами, заготовкой сена и удоем приходится занять матери Ольги, пока она сама курсирует на бесконечных ласточках между Смоленском и Москвой. Примерно в это же время становится понятно, что Ольга беременна, и дальше повествование ведёт отсчёт по размеру плода, сравнимого с разными фруктами. Начиная от макового зёрнышка, заканчивая арбузом, маленький человек постепенно развивается в теле женщины, пока она пытается осмыслить и привыкнуть - и к своему новому положению, и к новым привычкам, и даже к осознанию изменений в своей семье.

Мое новое летоисчисление приобрело и географические координаты: Платформа Серп и Молот, Краснокурсантский сквер, Екатерининский дворец, Лефортовское СИЗО, Роддом имени Н. Э. Баумана, Госпиталь им. Н.Н. Бурденко, Стадион «Энергия», Введенское кладбище, Лефортовский парк, Плотина Венеры. Работающие, служащие, рожающие, родившиеся, заключенные, мертвые и прогуливающиеся тела.

Беременность - уже давно не самый таинственный процесс, но это всё ещё Terra incognita для множества женщин, которым по-новому приходится взглянуть не только на своё тело, но и на все прошлые убеждения. В одном из эпизодов автогероиня размышляет как неубедительно выглядели для неё достижения мам в декрете. Рабочий режим требовал от неё скорости и быстрого реагирования, начальство строило на неё свои планы, и собственный декретный отпуск Ольги выбивался из привычной картины мира, в котором принято с лёгким презрением говорить о «беременности головного мозга»: «невозможно было относиться к беременным женщинам иначе, когда ты взрослеешь в мире, где принято выбирать мужские компании, иметь кумиров-мужчин, читать книги, написанные мужчинами, потому что женских в школьно-литературном каноне практически нет, потому что писатель и поэт — слова, принадлежащие мужчинам».

В писательской резиденции героиня изучает исторические дневники на тему беременности. Очень скоро становится понятно, что в них никто не пишет о глубоких переживаниях. Имеющиеся записи прошлого рассказывают о беременных женщинах, как об обузе, из-за чего приходится раз за разом соизмерять собственное положение, скрывать его, нивелировать его значение, пытаясь попасть в условно принятые рамки, в которых беременным женщинам отведено совсем немного места.

Вместе с этим меняются и привычки Ольги, которая пятнадцать последних лет была вегетарианкой. Ребёнок требует мясо, а мясо неотвратимо вызывает воспоминания об отцовской ферме - маленьких телятах с несформировавшимися рожками, подготовленными на убой. Весь роман похож на ритуал, на практики принятия и смирения с новой вехой в жизни, а оттого его картины точно также полны метафор и неспешного медитативного повествования, как будто сошедшие из фильмов Соррентино.

Новая жизнь возникает из клеток размером меньше зёрнышка, прорастает в материнском организме, формируется до состояния нового маленького человека, и этот сакральный процесс происходит одновременно с внешней бытовой рутиной. При этом даже самим названием романа Григорьева пытается поставить фокус на ощущениях матери, которая проходит этот этап лимба - подготовки к своему материнству, страху лишения своего собственного дочеринства по отношению к своим родителям. Здесь смесь из ужаса от одной мысли потерять отца и ревности, что ребёнок займёт в их сердцах больше места, чем она сама.

Мне до безумия нравится голос рассказчицы, ведущей читателя по тексту сквозь жизненные коллизии своей семьи. В этой отстранённости есть магнетизм прозы Мэгги Нельсон и Мари Дарьесек, на которую она, кстати, и ссылается в своём тексте. Автогероиня вбирает опыт во многом также, как его приобретаю я - через наблюдения, через читаемую в момент кризиса литературу. Эта опора - зыбкая и шаткая - находится на том самом хлипком островке между «авто» и «фикшн», но, тем не менее, порой как никогда живительна.

Вообще в таком как будто стыдно признаваться, потому что автофикшн не требует каких-либо биографических пояснений из реальной жизни автора, он герметичен в своей законченной форме, но в момент описываемых в романе событий я уже была подписана на Олин блог Olya is typing. Помню, что вначале отлистала его на момент создания и читала по-порядку, с ковида, Италии, а где-то с весны 2024 синхронизировалась по времени и даже как-то делала подборку своих самых-самых любимых тг каналов с ним. В блоге тоже своего рода версия событий из литературных точек, которые держали привычные механизмы жизни и знакомые мне (и любимые для меня!) имена Лэнг, Поляринова, Маклир, Уолш, Богдановой. Я помню, что читала Олины отзывы и загадывала однажды прочитать её книгу, написанную тем же голосом, с той же интонацией, вбирающую в себя весь синонимичный мне литературный опыт. Прочитала и сильно полюбила.

В новом году у shell(f) publishing планируется для издания невероятно много сокровищ - первый переводной роман Карины Папп в переводе иконы Ани Рахманько, нон-фикшн роман с элементами автофикшена Алисы Кусти, очень жданная Алина Моисеева и её «Надя сказала, что сама напишет эту книгу», первый роман переводчицы Лиды Стародубцевой и ещё много всего.

Коротко резюмируя свои мысли с паблик-тока:

Амели Нотомб ни в коем случае нельзя назвать азиатской писательницей, но она много писала про различные азиатские страны как туристка (или пришелица) - в романе «Страх и трепет» безумные офисные будни в Японии, а в «Не Адам и не Ева», по-нашему «Токийской невесте» романтическая линия с японцем. В «Любовном саботаже» вниманию представлен тоталитарный Китай времён «банды четырёх», где Амели жила будучи подростком, в «Биографии голода» - сразу вереница азиатских стран, которые Амели Нотомб объездила с отцом, крупным бельгийским дипломатом. В «Метафизике труб» снова Япония и ранний период жизни писательницы, которая родилась в этой стране и пыталась освоиться в чуждой культуре. Если вам нужно что-то для ввода в азиатский контекст, читайте Нотомб (хотя в целом, я любой читательский совет могу натянуть на пожелание прочитать Нотомб…)

Для того, чтобы преисполниться читайте Саяку Мурату и её «Человек-комбини». Для продвинутого пользователя - «Земляноиды».

Для того, чтобы солидаризироваться с чужим женским, но таким знакомым опытом - читайте «Госпожу Ким Чжи Ен, рождённую в 1982 году» Те Нэм Джу.

Чтобы оказаться потрясённым - «Брак с другими видами» Юкико Мотоя.

Чтобы погрузиться в исторический контекст Японии - «Дочь самурая» Эцу Инагаки Сугимото в любом из её переводов - Симпозиума или Подписных изданий.

Чтобы прочитать короткие, но удивительные истории (а также чтобы поразмышлять могут ли тру азиатскую литературу создавать писательницы из семьи эмигрантов, которые написали эти романы на французском) - «Играющая в го» Шань Са и «Зима в Сокчхо» Элизы Шуа Дюсапен.

Что я жду в этом году: многострадальную «Мастерскую одинокой смерти» Пака Чиёна в инспирии, предзаказ которой переползает из месяца в месяц с августа 2025, сборник хоррор-рассказов «Палочки для еды» в лайкбуке, «Шанхайский фокстрот» Му Ши-ин у Жёлтого двора и, конечно, безумную и восхитительную «Фабрику» Хироко Оямады (которая подарила нам алисавстранечудесную «Нору») в поляндрии no age.

Что купила на фестивале: нереальной красоты комикс «Собаки» Ким-Жандри Кымсука от бумкниги про любимых хвостатых, а также живодёров из пригорода Сеула.