Книга, которой я окончила свой читательский 2025 год. Да, я рассказываю про прочитанное в неправильном порядке, ну а что вы мне сделаете.

Я прочла почти все переведённые на русский язык романы Вигдис Йорт и я обожаю Вигдис Йорт от начала и до финала. Вот её истории - это те самые истории, которые остаются во мне надолго. В романе «Жива ли мать» вопрос о том жива ли на самом деле мать главной героини стоит недолго - да, жива. Название спрашивает скорее о том, жива ли мать в жизни главной героини. Юханна - художница и сама уже возрастная дама, имеющая сына и внука. В молодости она приняла решение бросить учёбу на юридическом, опостылевшего мужа и поступить в художественную академию вопреки желанию семьи, а затем и вовсе переехать в Америку со своим новым мужчиной. Там Юханна создала серию картин «Мать и дочь», прославившую её на весь мир, и однажды картины были выставлены в родном городе Юханны, что вызвало очередную волну гнева семьи, углядевшей укор дочери по отношению к матери. Спустя тридцать лет после конфликта, Юханна возвращается в Норвегию, селится недалеко от матери и навязчивая мысль встретится с матерью, поговорить с ней, объясниться преследует Юханну, которая в свою очередь натурально преследует и выслеживает свою мать.

В сознании матери я живу тайной жизнью, а мать ведет тайную жизнь в моем сознании, однако я скоро выкопаю ее из темноты, вытяну ее на свет, и она медленно выйдет из мрака, потому что я этого хочу.

Роман происходит в безмолвии, в нём очень мало прямой речи и даже та, что есть подаётся через призму восприятия Юханны этих слов. Женщина постоянно сомневается в своих чувствах, взглядах, домыслах, выстраивает бесконечные теоретические связки и не может ни поверить, ни принять мысль, что мать, её мама, мамочка, не хочет увидеть, услышать и узнать свою старшую дочь. От этого бесконечного мысленного речитатива роман становится до дикости тревожным, перебирающим самые мелкие детали прошлого в попытке Юханны воссоздать картину этих тридцати лет, додумать как по ней скучает мама, и как её ненавидит младшая сестра за то, что с отъездом Юханны была вынуждена в одиночестве ухаживать за родителями, как они обе между собой спорят, соглашаются вместе противостоять новой угрозе (возвращению Юханны), и как мать боится сломать шейку бедра, поэтому ни в коем случае не способна перечить младшей дочери, оказывающей о ней заботу. Домыслы и умыслы искажают реальность, и в целом Вигдис Йорт часто использует этот прием однозначно ненадёжного рассказчика, который сам сомневается в своих словах и мыслях, но уже просто не в состоянии остановить этот локомотив страха, пробирающего его до костей. Иную точку зрения на события Йорт тоже пытается понемногу ввернуть в сюжет - с помощью обрывков фраз («Наследство»), смс-сообщений («Жива ли мать») или фильмов («Песнь учителя»).

При всём при этом Юханна осознаёт своё безумие, ходит утешиться в лес, где смотрит на лося, рисует картины и ищет в своих детских воспоминаниях ответы, как же мы все выросли и оказались в таком положении. Через эти воспоминания - тоже изначально искажённые - проглядывает образ матери, глубоко несчастной в браке женщины, которая только и мечтала, как бы попить кофе на кухне в одиночестве. Именно такой её видит сама Юханна, вечно пытающаяся угодить, чтобы заслужить одобрение. И впоследствии становится понятно, что совершенно иначе представляется взгляд самой матери на себя.

Конечно, это история о боли, о дисфункциональной семье и об отсутствии диалога, который помог бы Юханне сартикулировать свой хтонический ужас неизвестности и хроническую неуверенность в своём собственном материнстве по отношению к сыну. Рассказанная в такой простой форме - монологе ненадёжного рассказчика - история становится и хлёсткой, и яркой, и глубокой, и оч западающей в душу во многом благодаря своей дерзкой развязке.

Я уже поставила на лайвлибе оценку восьмерку, обидевшись на то, что сама переняла от Юханны генератор тревожности, потом поплакала над финалом и исправила на девятку, и там до десятки уже рукой подать, потому что прошла неделя, а роман ещё во мне, со мной.

Новый роман издательства shell(f) Ольги Григорьевой «Maternity leave» обещает рассказать историю беременности автогероини, но на деле касается тем жизни и смерти в их совокупности и тесной взаимосвязи, потому что оба процесса всегда неотвратимо зависят друг от друга.

В марте 2024 года Ольга узнает, что у её отца произошёл инсульт, который полностью изменил течение жизни всей семьи - отец-фермер больше не может вести привычный быт, его место в каждодневном изнурительном труде ухода за коровами, заготовкой сена и удоем приходится занять матери Ольги, пока она сама курсирует на бесконечных ласточках между Смоленском и Москвой. Примерно в это же время становится понятно, что Ольга беременна, и дальше повествование ведёт отсчёт по размеру плода, сравнимого с разными фруктами. Начиная от макового зёрнышка, заканчивая арбузом, маленький человек постепенно развивается в теле женщины, пока она пытается осмыслить и привыкнуть - и к своему новому положению, и к новым привычкам, и даже к осознанию изменений в своей семье.

Мое новое летоисчисление приобрело и географические координаты: Платформа Серп и Молот, Краснокурсантский сквер, Екатерининский дворец, Лефортовское СИЗО, Роддом имени Н. Э. Баумана, Госпиталь им. Н.Н. Бурденко, Стадион «Энергия», Введенское кладбище, Лефортовский парк, Плотина Венеры. Работающие, служащие, рожающие, родившиеся, заключенные, мертвые и прогуливающиеся тела.

Беременность - уже давно не самый таинственный процесс, но это всё ещё Terra incognita для множества женщин, которым по-новому приходится взглянуть не только на своё тело, но и на все прошлые убеждения. В одном из эпизодов автогероиня размышляет как неубедительно выглядели для неё достижения мам в декрете. Рабочий режим требовал от неё скорости и быстрого реагирования, начальство строило на неё свои планы, и собственный декретный отпуск Ольги выбивался из привычной картины мира, в котором принято с лёгким презрением говорить о «беременности головного мозга»: «невозможно было относиться к беременным женщинам иначе, когда ты взрослеешь в мире, где принято выбирать мужские компании, иметь кумиров-мужчин, читать книги, написанные мужчинами, потому что женских в школьно-литературном каноне практически нет, потому что писатель и поэт — слова, принадлежащие мужчинам».

В писательской резиденции героиня изучает исторические дневники на тему беременности. Очень скоро становится понятно, что в них никто не пишет о глубоких переживаниях. Имеющиеся записи прошлого рассказывают о беременных женщинах, как об обузе, из-за чего приходится раз за разом соизмерять собственное положение, скрывать его, нивелировать его значение, пытаясь попасть в условно принятые рамки, в которых беременным женщинам отведено совсем немного места.

Вместе с этим меняются и привычки Ольги, которая пятнадцать последних лет была вегетарианкой. Ребёнок требует мясо, а мясо неотвратимо вызывает воспоминания об отцовской ферме - маленьких телятах с несформировавшимися рожками, подготовленными на убой. Весь роман похож на ритуал, на практики принятия и смирения с новой вехой в жизни, а оттого его картины точно также полны метафор и неспешного медитативного повествования, как будто сошедшие из фильмов Соррентино.

Новая жизнь возникает из клеток размером меньше зёрнышка, прорастает в материнском организме, формируется до состояния нового маленького человека, и этот сакральный процесс происходит одновременно с внешней бытовой рутиной. При этом даже самим названием романа Григорьева пытается поставить фокус на ощущениях матери, которая проходит этот этап лимба - подготовки к своему материнству, страху лишения своего собственного дочеринства по отношению к своим родителям. Здесь смесь из ужаса от одной мысли потерять отца и ревности, что ребёнок займёт в их сердцах больше места, чем она сама.

Мне до безумия нравится голос рассказчицы, ведущей читателя по тексту сквозь жизненные коллизии своей семьи. В этой отстранённости есть магнетизм прозы Мэгги Нельсон и Мари Дарьесек, на которую она, кстати, и ссылается в своём тексте. Автогероиня вбирает опыт во многом также, как его приобретаю я - через наблюдения, через читаемую в момент кризиса литературу. Эта опора - зыбкая и шаткая - находится на том самом хлипком островке между «авто» и «фикшн», но, тем не менее, порой как никогда живительна.

Вообще в таком как будто стыдно признаваться, потому что автофикшн не требует каких-либо биографических пояснений из реальной жизни автора, он герметичен в своей законченной форме, но в момент описываемых в романе событий я уже была подписана на Олин блог Olya is typing. Помню, что вначале отлистала его на момент создания и читала по-порядку, с ковида, Италии, а где-то с весны 2024 синхронизировалась по времени и даже как-то делала подборку своих самых-самых любимых тг каналов с ним. В блоге тоже своего рода версия событий из литературных точек, которые держали привычные механизмы жизни и знакомые мне (и любимые для меня!) имена Лэнг, Поляринова, Маклир, Уолш, Богдановой. Я помню, что читала Олины отзывы и загадывала однажды прочитать её книгу, написанную тем же голосом, с той же интонацией, вбирающую в себя весь синонимичный мне литературный опыт. Прочитала и сильно полюбила.

В новом году у shell(f) publishing планируется для издания невероятно много сокровищ - первый переводной роман Карины Папп в переводе иконы Ани Рахманько, нон-фикшн роман с элементами автофикшена Алисы Кусти, очень жданная Алина Моисеева и её «Надя сказала, что сама напишет эту книгу», первый роман переводчицы Лиды Стародубцевой и ещё много всего.