Букстриминг 25+
10 subscribers
15 photos
9 files
7 links
Букстриминг (book-streaming) — слово, которое я придумал для обозначения моей привычки постить куда-нибудь понравившиеся цитаты из того, что я читаю в прямом эфире.
25+ — возрастной рейтинг канала.
Download Telegram
– Все-таки, Валя, вы, русские, сплошь гомофобы.
– А вот и нет, – возмутился Валентин. – Если верить старым записям в соцсетях, то бо́льшую часть истории у нас в правоохранительные органы, в руководство спортивных команд и даже во власть набирали исключительно геев. Ты почитай!
Матиас посмотрел на Валентина с подозрением, но на лице командира не было ни тени улыбки.
– Ну… если в самом деле так… – с сомнением сказал он. – В то время это имело определенный смысл, особенно во власти. Меньше протекционизма к отпрыскам… Это как на Востоке, где визирями назначали евнухов… Но я этого не знал. Извини за шутку.
Nature and nature's laws lay hid in night; 
God said "Let Newton be" and all was light.
(Alexander Pope, 1688-1744)

It did not last; the devil howling 
"Ho! Let Einstein be!" restored the status quo.
(Sir John Collins Squire, 1884-1958)
Жалеть женщин и детей, плачущих от голода, — это нетрудно, это всякий умеет. А вот сумеете вы пожалеть здоровенного сытого мужика с таким вот, — Изя показал, — половым органом? Изнывающего от скуки мужика?
Исходя из того, что если цена полёта на Марс будет приемлемой, то отправиться на Красную планету захотят очень многие, Маск предположил, что SpaceX сможет зарабатывать, продавая билеты в один конец по 500 000 долларов каждый. Недавно он добавил, что “возможно, получится и чуть дешевле, чем полмиллиона, но примерно в этих пределах”.
Вот как Маск представляет себе типичного марсианского колониста: это мужчина или женщина слегка за сорок, представители среднего класса, владельцы дома стоимостью примерно 500 000 долларов. Возможно, он или она терпеть не может свою работу и решает продать все, чтобы купить у SpaceX билет в один конец, и при этом останется достаточно денег, чтобы основать на Красной планете какое-то небольшое собственное дело:
“Безусловно, некоторое количество денег придётся потратить на создание базы на Марсе. Проще говоря, заложить основы. Назовём это затратами на введение в эксплуатацию. То же самое было и с английскими колониями. Чтобы раскачаться, потребовались весьма значительные расходы. Вам бы вряд ли понравилось быть колонистом в Джеймстауне. В первое время там было совсем невесело. Потребовалось немало усилий, чтобы возвести фундамент, на котором потом уже начали строить дальнейшее хозяйство. Так что потребуются вложения, и на это нужно будет собрать средства. Но как только начнутся регулярные рейсы, тут-то и нужно будет снизить цену на переселение до полумиллиона долларов, потому что тогда, думаю, желающих найдётся достаточно – они смогут продать все своё имущество на Земле и переехать на Марс – и тогда это станет приемлемым бизнесом. Покупателей для этого нужно не так уж много. На Земле живёт семь миллиардов человек (вероятно, к концу нашего столетия будет около восьми), и мир в целом становится богаче, так что думаю, если всего один человек из десяти тысяч решит лететь, этого будет достаточно. Да хотя бы один из ста тысяч”.
Чтобы выжить на Земле, человеку нужны четыре вещи: пища, вода, жилье и одежда. Чтобы выжить на Марсе – пять: пища, вода, жилье, одежда и кислород. Если нам удастся найти надежные источники этих пяти важнейших ресурсов, будущее человечества как межпланетного вида будет обеспечено.
(предлагаю отказаться от одежды и сократить расходы на 20%)
Джеймстаун (первая постоянная английская колония в Америке) основали в 1607 году сто четыре поселенца, а на следующий год, когда из Англии пришел первый корабль с провизией, в живых оставалось лишь тридцать пять из них. Тем не менее к 1622 году, вскоре после прибытия “Мэйфлауэра”, население Вирджинии составляло уже тысячу четыреста человек. Марсианская колония, возможно, так быстро расти не будет, хотя протяженность морского плавания через Атлантический океан в XVII веке сравнима со сроком, который потребуется, чтобы добраться до Марса на космическом корабле, да и стоимость предприятия может оказаться пропорционально соизмеримой.
Марс станет новым рубежом, воплощением новых надежд и новым уделом для миллионов землян, которые будут готовы почти на все ради безграничных возможностей, которые откроет им Красная планета.
Общей чертой всех систем регулярных спутников является их масса. Для каждой из планет-гигантов все ее спутники, вместе взятые, составляют около 0,02% массы планеты. Более того, для Нептуна, потерявшего свои регулярные спутники после захвата Тритона, это соотношение тоже верно: масса Тритона составляет 0,025% массы Нептуна. Масса регулярных спутников была меньше этого значения, иначе Тритон, захваченный на ретроградную орбиту, при взаимодействии с регулярными спутниками потерял бы скорость и упал на планету. Это одинаковое отношение масс спутников и планеты неожиданно, потому что планеты-гиганты имеют разный состав и разную историю роста. Сатурн и Юпитер прошли стадию лавинообразного поглощения газа с увеличением массы планеты в 5–10 раз за 1 млн лет, а в истории Урана и Нептуна такого не было.
Первое успешное численное моделирование роста спутников, в котором получились системы, очень близкие к реальным, было опубликовано в 2006 году (Canup & Ward, 2006). В моделировании получился такой сценарий: вокруг растущего гиганта возникает газово-пылевой диск, более плотный, чем большой диск, вращающийся вокруг Солнца. Газ в этом диске падает на планету и несет с собой пыль. Однако высокая плотность пыли и наличие в околосолнечном диске планетезималей приводят к тому, что в околопланетном диске начинают расти спутники. Уже при размерах в несколько километров торможение спутников газом становится незаметным. По мере роста более крупные спутники поглощают или выбрасывают в планету мелких собратьев, и в диске остается от четырех до пяти спутников примерно одинаковых размеров. Однако, когда спутники вырастают очень сильно, до 0,01% массы планеты, их притяжение вызывает спиральные волны плотности в газовом диске, и взаимодействие с этими волнами приводит к тому, что спутники опять начинают терять орбитальный момент и приближаться к планете. Чем крупнее спутник, тем быстрее это происходит. Поэтому первое поколение спутников по очереди, начиная с ближайшего, падает в планету, и когда из них остается один, начинается рост следующего поколения. Этот механизм приводит к ограничению на массу системы спутников в 0,02% массы планеты. Пока идет поглощение газа, все возникающие спутники неизбежно поглощаются планетой. За это время может родиться и погибнуть больше десяти поколений спутников. Лишь когда газ в околосолнечном диске кончается, торможение спутников прекращается, и те спутники, что дожили до этого момента, остаются с планетой на миллиарды лет. Итоговый вид системы зависит от того, в какой момент цикла роста спутников кончился газ. Если это произошло в момент расцвета поколения спутников, то их будет от четырех до пяти примерно равной массы, как у Юпитера и Урана. Если же рост остановился в тот момент, когда остался последний спутник одного поколения и начало расти следующее, то получается система Сатурна с огромным Титаном и несколькими более мелкими спутниками (все остальные спутники Сатурна, вместе взятые, в 15 раз легче Титана).
Отсюда следует, что если бы рост Юпитера остановился чуть раньше или позже, то у него мог возникнуть крупный спутник, в три-четыре раза массивнее Ганимеда и Титана и немного не дотягивающий до массы Марса. В других звездных системах известны более тяжелые газовые гиганты, вплоть до 10 масс Юпитера. У таких гигантов возможно появление спутников массой почти с Землю, а если они находятся на подходящем расстоянии от звезды, то на таком спутнике будет жидкая вода и атмосфера. Так что масса планеты Пандора из фильма «Аватар», обитаемого спутника газового гиганта (72% от земной), находится у верхнего предела масс спутников, а Полифем, вокруг которого она обращается, должен быть гораздо массивнее Юпитера.
- В конце концов что нам нужно? - сказал Тесть. - Либо объединенные хонтийцы, без этой своей гражданской каши, либо наши хонтийцы, либо мертвые хонтийцы... В любом случае без вторжения не обойтись. Договоримся о вторжении, а прочее - уже детали... На каждый вариант уже готов свой план.
- Тебе обязательно надо нас без штанов пустить, - сказал Деверь. - Тебе - пусть без штанов, лишь бы с орденами... Зачем тебе объединенная Хонти, если можно иметь разъединенную Пандею?
- Приступ детективного бреда, - заметил Шурин, ни к кому не обращаясь.
- Не смешно, - сказал Деверь. - Я нереальных вариантов не предлагаю. Если я говорю, значит, у меня есть основания.
- Вряд ли у тебя могут быть серьезные основания, - мягко сказал Свекор. - Просто тебя соблазняет дешевизна решения, я тебя понимаю, только северную проблему малыми средствами не решить. Там ни путчами, ни переворотами не обойдешься. Деверь, который был до тебя, разъединил Хонти, а теперь нам приходится опять объединять... Путчи - путчами, а этак можно и до революции доиграться. У них ведь не так, как у нас.
- А ты что молчишь, Умник? - спросил Папа. - Ты ведь у нас умник.
     - Когда говорят отцы, благоразумным детям лучше помалкивать, - ответил Умник, улыбаясь.
     - Ну, говори, говори, будет тебе.
     - Я не политик, - сказал Умник. Все засмеялись, Тесть даже подавился. - Право, господа, здесь нет ничего смешного... Я действительно всего лишь узкий специалист. И как таковой, могу только сообщить, что по моим данным армейское офицерство настроено в пользу войны...
     - Вот как? - сказал Папа, пристально на него глядя. - И ты туда же?
     - Прости, Папа, - горячо сказал Умник. - Но сейчас, по-моему, очень выгодный момент для вторжения: перевооружение армии заканчивается...
     - Хорошо, хорошо, - сказал Папа добродушно. - Я потом с тобой об этом побеседую.
     - Нет никакой необходимости с ним потом беседовать, - возразил Свекор. - Здесь все свои, а специалист обязан высказывать свое мнение. На то мы его и держим.
     - Кстати, о специалистах, - сказал Папа. - Почему я не вижу Дергунчика?
     - Дергунчик инспектирует горный оборонительный пояс, - сказал Тесть. - Но его мнение и так известно. Боится за армию, как будто это его собственная армия...
     - Да, - сказал Папа. - Горы - это серьезно... Шурин, это ты мне говорил, что в Гвардии обнаружили горского шпиона?.. Да, господа мои, Север - Севером, а на востоке висят еще горы, а за горами океан... С Севером мы как-нибудь управимся... воевать хотите - что же, можно и повоевать, хотя... На сколько нас хватит, Странник?
     - Дней на десять, - сказал Странник.
     - Ну, что же, дней пять-шесть можно повоевать...
     - План глубокого вторжения, - сказал Тесть, - предусматривает разгром Хонти в течение восьми суток.
     - Хороший план, - сказал Папа одобрительно. - Ладно, так и решим... Ты, кажется, против, Странник?
     - Меня это не касается, - сказал Странник.
     - Ладно, - сказал Папа. - Побудь против... Что ж, Деверь, присоединимся к большинству?
     - А! - сказал Деверь с отвращением. - Делайте, как хотите... Революции он испугался...
     - Папа! - сказал Свекор торжественно. - Я знал, что ты будешь с нами!
     - А как же! - сказал Папа. - Куда я без вас?.. Помнится, были у меня в Хонтийском генерал-губернаторстве какие-то рудники... медные... Как они там сейчас, интересно?.. Да, Умник! А ведь наверное надо будет организовать общественное мнение. Ты уже наверное что-нибудь придумал, ты ведь у нас умник.
     - Конечно, Папа, - сказал Умник. - Все готово.
     - Покушение какое-нибудь? Или нападение на башни? Иди-ка ты прямо сейчас и подготовь мне к ночи материалы, а мы здесь обсудим сроки...
... Однако главным образом эфир был забит невообразимой руганью между командирами частей и соединений, которые тужились протиснуться к Стальному Плацдарму по двум расхлябанным железнодорожным ниточкам.

– Опять мы к войне не готовы, массаракш, – заметил Зеф, выключая приемник и открывая прения.

С ним не согласились. По мнению большинства, сила перла громадная и хонтийцам теперь придет конец. Уголовники считали, что главное – перейти границу, а там каждый человек будет сам себе хозяин и каждый захваченный город будут отдавать на три дня. Политические, то есть выродки, смотрели на положение более мрачно, не ждали от будущего ничего хорошего и прямо заявляли, что посылают их на убой, подрывать собой атомные мины, никто из них живой не останется, так что хорошо бы добраться до фронта и там где-нибудь залечь, чтобы не нашли. Точки зрения спорящих были настолько противоположны, что настоящего разговора не получилось, и патриотический диспут очень скоро выродился в однообразную ругань по адресу вонючих тыловиков, которые вторые сутки не дают жрать и уже, поди, успели разворовать всю положенную водку. Об этом предмете штрафники готовы были говорить ночь напролет, поэтому Максим и Зеф выбрались из толпы и полезли на нары, криво сбитые из неструганых досок.

Зеф был голоден и зол, он наладился было поспать, но Максим ему не дал. «Спать будешь потом, – строго сказал он. – Завтра, может быть, будем на фронте, а до сих пор ни о чем толком не договорились...» Зеф проворчал, что договариваться не о чем, что утро вечера мудренее, что Максим сам не слепой и должен видеть, в каком они оказались дерьме, что с этими людишками, с этими ворами и бухгалтерами, каши не сваришь. Максим возразил, что речь пока идет не о каше. До сих пор непонятно, зачем эта война, кому она понадобилась, и пусть Зеф будет любезен не спать, когда с ним разговаривают, а поделится своими соображениями. Зеф, однако, не собирался быть любезным и не скрывал этого. С какой это стати, массаракш, он будет любезен, когда так хочется жрать и когда имеешь дело с молокососом, не способным на элементарные умозаключения, а еще – туда же! – лезущим в революцию... Он ворчал, зевал, чесался, перематывал портянки, обзывался, но, понукаемый, взбадриваемый и подхлестываемый, в конце концов разговорился и изложил свои представления о причинах войны.

Таких возможных причин было, по его мнению, по крайней мере три. Может быть, они действовали все разом, а может быть, преобладала какая-нибудь одна. А может быть, существовала четвертая, которая ему, Зефу, пока еще не пришла в голову. Прежде всего – экономика. Данные об экономическом положении Страны Отцов хранятся в строжайшем секрете, но каждому ясно, что положение это – дерьмовое, массаракш-и-массаракш, а когда экономика в дерьмовом состоянии, лучше всего затеять войну, чтобы сразу всем заткнуть глотки. Вепрь, зубы съевший в вопросе влияния экономики на политику, предсказывал эту войну еще несколько лет назад. Башни – башнями, а нищета – нищетой. Внушать голодному человеку, что он сыт, долго нельзя, не выдерживает психика, а править сумасшедшим народом – удовольствие маленькое, особенно если учесть, что умалишенные излучению не поддаются... Другая возможная причина – идеологическая. Государственная идеология в Стране Отцов построена на идее угрозы извне. Сначала это было просто вранье, придуманное для того, чтобы дисциплинировать послевоенную вольницу, потом те, кто придумал это вранье, сошли со сцены, а наследники их верят и искренне считают, что Хонти точит зубы на наши богатства. А если учесть, что Хонти – бывшая провинция старой империи, провозгласившая независимость в тяжелые времена, то ко всему добавляются еще и колониалистские идеи: вернуть гадов в лоно, предварительно строго наказав... И наконец, возможна причина внутриполитического характера. Уже много лет идет грызня между Департаментом общественного здоровья и военными. Тут уж кто кого съест. Департамент общественного здоровья – организация жуткая и ненасытная, но, если военные действия пойдут хоть сколько-нибудь успешно, господа генералы возьмут эту организацию к ногтю.
Правда, если из войны ничего путного не получится, к ногтю будут взяты господа генералы, и поэтому нельзя исключить возможность, что вся эта затея есть хитроумная провокация Департамента общественного здоровья.
Странник искоса глядел на него круглым зеленым глазом.
    — Ну, ладно. А дальше?
    — А дальше должна начаться революция.
    — Чего это ради?
    — Но Центр-то ведь разрушен, излучения больше нет…
    — Ну и что же?
    — Теперь они сразу поймут, что их угнетают, что жизнь у них дрянная, и поднимутся…
    — Куда они поднимутся? — сказал Странник печально. — Кто поднимется? Неизвестные Отцы живут и здравствуют, Гвардия цела и невредима, армия отмобилизована, в стране военное положение… На что вы рассчитывали?
Прокурор вздрогнул: желтый телефон тихонечко звякнул. Только звякнул и больше ничего. Тихонько, даже мелодично. Ожил на долю секунды и снова замер, словно напомнил о себе... Прокурор, не отрывая от него глаз, провел по лбу дрожащими пальцами. Нет, ошибка... Конечно, ошибка. Мало ли что, телефон - аппарат сложный, искра там какая-нибудь проскочила... Он вытер пальцы о халат. И сейчас же телефон грянул. Как выстрел в упор... Как сабля по горлу... Как - с крыши на асфальт... Прокурор взял наушник. Он не хотел брать наушник, он даже не знал, что берет наушник, он даже вообразил себе, будто не берет наушник, а быстро, на цыпочках бежит в спальню, одевается, выкатывает машину из гаража и на предельной скорости гонит... Куда?
     - Государственный прокурор, - сказал он хрипло и прокашлялся.
     - Умник? Это Папа говорит.
     Вот... Вот оно... Сейчас: "Ждем тебя через часок"...
     - Я узнал, - сказал он бессильно. - Здравствуй, Папа.
     - Сводку читал?
     - Нет.
     "Ах, не читал? Ну, приезжай, мы тебе прочитаем"...
     - Все, - сказал Папа. - Прогадили войну.
     Прокурор глотнул. Надо было что-то сказать. Надо было срочно что-то сказать, лучше всего - пошутить. Тонко пошутить... Боже, помоги мне тонко пошутить!..
     - Молчишь? А что я тебе говорил? Не лезь в эту кашу, штатских держись, штатских, а не военных! Эх, ты, Умник...
     - Ты - Папа, - выдавил из себя прокурор. - Дети ведь вечно не слушаются родителей...
     Папа хихикнул.
     - Дети... - сказал он. - А где это сказано: "Если чадо твое ослушается тебя..." Как там дальше, Умник?
     Боже мой, боже мой. "...сотри его с лица земли". Он так и сказал тогда: "Сотри его с лица земли", и Странник взял со стола тяжелый черный пистолет, неторопливо поднял и два раза выстрелил, и чадо охватило руками пробитую лысину и повалилось на ковер...
     - Память отшибло? - сказал Папа. - Эх, ты, Умник. Что собираешься делать? Умник.
     - Я ошибся... - прохрипел прокурор. - Ошибка... Это все из-за Дергунчика...
     - Ошибся... Ну, ладно, подумай, Умник. Поразмысли. Я тебе еще позвоню...
     И все. И нет его. И неизвестно, куда звонить ему - плакать, умолять... Глупо, глупо. Никому это не помогало... Ладно... Подожди... Да подожди ты, сволочь! Он с размаху ударил раскрытой рукой о край стола - чтобы в кровь, чтобы больно, чтобы перестать дрожать... Это немного помогло, но он еще наклонился, открыл другой рукой нижний ящик стола, достал фляжку, зубами вытащил пробку и сделал несколько глотков. Его ударило в жар. Вот так... Спокойно... Мы еще посмотрим... Это гонка: кто быстрее. Умника так просто не возьмешь, с ним вы еще повозитесь. Умника так сразу не вызовешь. Если бы вы могли вызвать, то уже вызвали бы... Это ничего, что он позвонил. Он всегда так. Время есть. Два дня, три дня, четыре дня... Время есть! - прикрикнул он на себя. Не психуй... Он поднялся и пошел кругами по кабинету.
Лучшее время посадить дерево – двадцать лет назад. Следующее лучшее – сегодня.
Эх, господа, какая уж тут своя воля будет, когда дело доходит до арифметики, когда, будет одно только дважды два четыре в ходу? Дважды два и без моей воли четыре будет. Такая ли своя воля бывает!
Повторяю, усиленно повторяю: все непосредственные люди и деятели потому и деятельны, что они тупы и ограничены. Как это объяснить? А вот как: они вследствие своей ограниченности ближайшие и второстепенные причины за первоначальные принимают, таким образом скорее и легче других убеждаются, что непреложное основание своему делу нашли, ну и успокоиваются; а ведь это главное. Ведь чтоб начать действовать, нужно быть совершенно успокоенным предварительно, и чтоб сомнений уж никаких не оставалось. Ну а как я, например, себя успокою? Где у меня первоначальные причины, на которые я упрусь, где основания? Откуда я их возьму? Я упражняюсь в мышлении, а следственно, у меня всякая первоначальная причина тотчас же тащит за собою другую, еще первоначальнее, и так далее в бесконечность. Такова именно сущность всякого сознания и мышления. Это уже опять, стало быть, законы природы. 
... человек, всегда и везде, кто бы он ни был, любил действовать так, как хотел, а вовсе не так, как повелевали ему разум и выгода; хотеть же можно и против собственной выгоды, а иногда и положительно должно (это уж моя идея). Свое собственное, вольное и свободное хотенье, свой собственный, хотя бы самый дикий каприз, своя фантазия, раздраженная иногда хоть бы даже до сумасшествия, — вот это-то все и есть та самая, пропущенная, самая выгодная выгода, которая ни под какую классификацию не подходит и от которой все системы и теории постоянно разлетаются к черту. И с чего это взяли все эти мудрецы, что человеку надо какого-то нормального, какого-то добродетельного хотения? С чего это непременно вообразили они, что человеку надо непременно благоразумно выгодного хотенья? Человеку надо — одного только самостоятельного хотенья, чего бы эта самостоятельность ни стоила и к чему бы ни привела. Ну и хотенье ведь черт знает…
Брат Альберт живо смекнул, что она с придурью, и, рассудив, что для него это сущий клад, внезапно и без памяти в нее влюбился.
Билеты на самолет стоили дорого, гораздо дороже, чем он думал. Он стал прикидывать, можно ли добраться на автобусах, но тогда он потратит три дня на дорогу туда и три дня на дорогу обратно, а тут как раз середина семестра и экзамены, которые нужно сдать, и сдать хорошо, иначе он потеряет стипендию, и подработку тоже надолго не оставишь. В конце концов, напившись в пятницу вечером, он рассказал обо всем Малкольму, и тот вытащил чековую книжку и выписал ему чек.
– Я так не могу, – сразу отказался он.
– Это почему? – спросил Малкольм.
Они долго препирались, пока наконец Виллем не взял чек.
– Я все верну, ты мне веришь?
Малкольм пожал плечами:
– Свинство, конечно, с моей стороны так говорить, – сказал он, – но я этого даже не замечу.
Но Виллем решил, что обязательно придумает, как вернуть Малкольму долг, хоть и знал, что Малкольм у него денег ни за что не возьмет. Джуд посоветовал ему класть деньги Малкольму прямо в бумажник, и поэтому раз в две недели Виллем, обналичив зарплатный чек из ресторана, где работал по выходным, засовывал туда две-три двадцатки, пока Малкольм спал. Он даже не знал, замечал ли это Малкольм – тот тратил деньги очень быстро и часто платил за всех, – но Виллем все равно был очень доволен и горд собой.
С лязгом, скрипом, визгом опускается над русской историей железный занавес.
– Представление окончилось. Публика встала.
– Пора надевать шубы и возвращаться домой.
Оглянулись. Но ни шуб, ни домов не оказалось.


Пост бы больше подошел для политического канала, но у меня таких больше нет, потому что давно нет русской политики, нет уже полтора года как русской нации, теперь вот прекрасным завершающим аккордом, заканчивается русская культура. Никто не мог бы сделать это лучше чем БГ.

https://youtu.be/toRtgQkqMpo