О поэзии.| Дмитрий Воденников.

Говоря о словах. Кому как не поэту, что-то знать о словах. Вот мне так и казалось. Я пригласил поговорить об этом Дмитрия Воденникова, поэта, эссеиста и автора прекрасной программы «Поэтический минимум». Получился теплый и очень душевный разговор, который, конечно, мало что прояснят в понимания слов, но что-то проясняет в понимании поэзии.

Подкаст
Видео

Свобода как ценность

На днях с моим учеником в рамках курса по антропологии вновь затронули тему ценностей, – каким образом человек может быть источником полагания ценностей, если они существуют вне нас, а наша роль сводится лишь к тому, чтобы выбрать подходящие из уже готовых? Не возникает тогда соблазн признать, что общее довлеет над частным, и чем более общие ценности, тем более они фундаментальны. Однако такой подход в своей аргументации чаще всего этим и ограничен, что делает его предельно скудным и ущербным.
Попробуем прояснить в чем тут дело.
Прежде всего, вопрос не в том, что ты выберешь – красное или синее, доброе или злое, – а в том, что лежит в самой структуре выбора, что вообще лежит в основе того, что само отношение к выбору становится значимым. Структура сознания уже содержит ценностного отношения, мир никогда не встречается человеку как равнодушная природа, он всегда воспринимается через смысловые различия, – и даже равнодушие – это тоже отношение, и так называемый абсурд и бессмысленность мира также укоренены в ценностной структуре сознания. Ценность не должна сиять яркой гирляндой, Богу – богово, Дикообразу – дикобразово. Итак, говоря о ценности, вопрос сводится к возможности полагать нечто как ценностное. Поэтому, к слову сказать, так называемое противопоставление материальных и духовных ценностей – чистейшая идеология, – ценность она и в Африке ценность, либо не ценность вовсе.
Ценностное отношение возникает из направленности сознания, в котором рождается смысл и ценность, когда мы отстраняемся от наивного принятия мира как данного с его внешними ценностями, и исследуем, как он являет себя сознанию. Поэтому личностные ценности фундаментальны, поскольку коренятся в универсальной структуре человеческого опыта. Каждый, независимо от культурного или национального контекста, переживает мир через призму сознания, где базовые ценности предшествуют любым групповым идентичностям, – последнее может быть отвергнуто или принято, и здесь мы сталкиваемся со свободой, которая предшествует всякой ценности как условие ее полагания. Поэтому свобода не может быть ценностью, но лишь потому что она условие ее возможности, и поэтому любые ценности в той мере ценности, в которой отражают отблеск свободы. Поэтому смерть Бога это в не меньшей мере и смерть Свободы, – человек, подчинив их себе, часто монополизирует их, подчиняя идеологии, где ценности и обретают коллективное значение. Но в таком случае теряется источник ценностей, то есть человек теряет самого себя, растворяясь в коллективном месиве.
Таким образом, свобода это не ценность в экзистенциальном смысле, а онтологическая предпосылка ценностного отношения, и именно эта структура делает ценности личности фундаментальными, а попытка подчинить их внешнему авторитету превращает ее в идол, что можно наблюдать в разных формах коллективизма.

Научность и лженаучность психологии.| Александр Мусс.

Если психологи изучают людей, то кто изучает самих психологов? Конечно, философы! Вместе с Александром Муссом поговорили о психологии, точнее о ее статусе как научной дисциплине.

Подкаст
Видео

О понимании нас Другим. Этическое и экзистенциальное понимание.

Давно я не говорил самостоятельно, сосредоточившись на приглашенных, интересных мне людях. Но сегодня захотелось прояснить немного о понимании, точнее о двух уровнях понимания, этическом и экзистенциальном. Может сложиться впечатление, что одно предпочтительнее другого, не верьте тем, кто будет так говорить, – различие между ними функциональное: если первое выполняет скорее регулятивную роль, то второе онтологическую. Но кардинальное различие, конечно, в том, что в первом случае нет события другого, – и это не значит, что это плохо. Большая часть нашего общения с людьми происходит именно на этом поверхностном уровне этики, и было бы крайне неразумно и расточительно быть предельным образом открытым для любого другого, любого встречного, – так от нас ничего не останется. Но прискорбно и то, что такой уровень понимания пронизывает и близкие, и даже интимные отношения, особенно когда речь идет о любви. В свете любви как предельной формы понимания другой высвечивается во всей своей полноте, но это требует радикальной раскрытости и признания такого понимания, и там, где все остается в рамках приличия этического любовь неизбежно сводится до корректного сосуществования двух автономий, бережно охраняющих свои границы. Другой остается узнаваемым, «понятным», но в этой понятности он не становится событием, затрагивающим само основание моего бытия, вследствие чего связь сохраняет форму, стабильность и корректность, утрачивая при этом ту степень экзистенциального напряжения, без которой невозможны ни близость, ни реальное раскрытие Другого. А зачем такая любовь, которая не преобразует ни меня, ни другого, ни мир в его целом?

Чтобы понять, почему Мандельштама можно назвать самым философским поэтом достаточно вспомнить его фразу: «любите существование вещи больше самой вещи и свое бытие больше самих себя». Сказанное не будет ясно, если мы не различаем различие между бытием и сущим, существованием и сущностью. Я знаю философов, которые только на одном этом сделали себе карьеру. Здесь и укор в сторону символизма с его недоверием к видимости мира и, конечно, слышится едва ли ключевые темы феноменологии и экзистенциализма, с его недоверием к метафизике. Это философы много лгут, много болтают о словах про бытие, поэт же умеет сделать так, чтобы за этими словами чувствовалось присутствие, – а не этого ли нам так часто не хватает, заметить хоть что-то за видимостью слов.
К сожалению, всего этого мы в нашем подкасте с Олегом Лекмановым (признан Минюстом Российской Федерации иноагентом) о Мандельштаме практически не обсуждали, – еще бы, все же это был более литературоведческий выпуск, но от этого не менее интересный.

Подкаст
Видео

Философия поэзии

Что делает поэзию философской? Может быть темы и сюжеты? Помните все эти «темы смылажизни/времени/свободы/бытия в творчестве». Но это поверхностный уровень, – говорить о чем-то еще не говорить что-то, не делать нечто предметом переживания. В этом ключевой упрек любой философии, которая всегда подменяет свой разговор на тему мнимым переживанием темы. Другое дело поэзия, она может гораздо больше любой средней философии. Искусство имеет очень интересную власть над вещами, – оно способно делать их видимыми, оно способно проникать в бытие предмета непосредственно. И поэзия это не про подражание событию, – но творения события, в поэзии ты можешь раз за разом видеть как мир творится на твоих глазах. Мир и без того всегда творится, в каждый отдельно взятый момент, но поэзия делает это творение явным, – прежде всего через силы метафоры, связывающая в свое единство разрозненные осколки. Ее роль не украшать слова, или случайные впечатления, предметы, события, – все это в поэзии получают единую плоть, становятся частью переживания, через схватывание в метафоре. В отличие от философии, где объединение осуществляется через понятия и абстракции, поэзия связывает чувства и образы, делая их самодостаточными. Через метафору вещь не просто называется или объясняется, она проявляется как присутствие, ощущение.
Особенно если говорим о Мандельштаме.

«Ловец душ» или почему не стоит бояться спойлеров

Как это часто бывает, многие заметки рождаются из споров, и это не исключение. Пытался объяснить своему собеседнику, почему сама идея спойлеров мне кажется излишней. И вот почему.
Кто не боится спойлеров? Боятся обычно те, кто мыслит текст в регистре потребления, словно само наличие спойлера должно испортить удовольствие. В таком понимании текст равен фабуле, и ни о каком тексте как событии речи быть не может. Такой текст равен краткому пересказу. Тем более, что некоторые тексты с самого начала вводят нас в понимание финала. Для примера я возьму текст фантаста Фрэнка Герберта «Ловец душ». Он нам больше известен как автор «Дюны», но у великих писателей все интересно почитать. И тут что для нас важно, – сам роман фактически начинается со спойлера, – мы знаем, кто кого и даже за что убьет. Формально роман лишен интриги, но фактически именно это решение создает напряжение. Оно сохраняется на другом уровне, оно смещено на вопрос переживания события. Напряжение рождается не из неопределенности исхода, хотя надежда у читателя все равно может сохраниться, а из разрыва между знанием и разворачиванием текста.
Напряжение смещается с уровня фабулы на уровень переживания. Роман вообще не про убийство, и даже не про жертву и насилие, это лишь заданная рамка, внутри которой разворачивается длительное, мучительное сближение двух миров, носителей разных представлений о справедливости, вине и искуплении. Фрэнк Герберт растягивает путь, превращая физическое путешествие по дикой природе в медленное движение через культурные, психологические и этические слои.
И вот здесь знание начинает работать на него, поскольку ты читаешь для понимания, как слово обрастает целостностью события, каждая сцена, приближающая финал, делает его ощутимым в своей тяжести. В этом смысле «Ловец душ» близок «Дюне» и не только потому, что здесь перед нами тоже соприкасаются и конфликтуют разные миры, но больше по внутренней логике: Герберт работает с заранее известной необходимостью. Мы же в «Дюне» почти сразу понимаем, кем станет Пол, можно сказать, еще в момент, когда он держит руку в коробке Гом Джаббара. Интрига не в том, случится ли это, а в том, что происходит с человеком, когда он идет навстречу судьбе, которую уже распознал. «Ловец душ» почти невыносимо плотная версия той же самой проблемы. Герберт работает с предзаданностью. Судьба в значительной мере ясна задолго до ее исполнения, остается только пройти путь, – и вот путь выходит здесь на первый план, и не случайно здесь так много движения, пространств и времени между предсказанием и осуществлением.

Семен Ларин затронул интересную тему о конкуренции философского контента. Но, как по мне, тут я не вижу существенно проблемы.
Я никогда не рассматривал себя как проект или контент, наверно, будь так, я бы очень быстро выгорел, поскольку отсутствие реакций, обсуждений, популярности меня бы могло огорчать. Конечно, реакции и мнения важны, но не они суть почему я это делаю. Главное, что у меня есть, что задать и о чем поговорить и исток этого желания – моя личная потребность в этом разобраться. Поэтому мои вопросы нередко самые простые по своей форме. То единственное, почему я это делаю, – потому что мне это нравится. Нравится говорить, приглашать гостей обсудить какие-то интересные мне вещи. Мне это больше напоминает курилку, чем доклады на конференции. По крайней мере, я бы к этому стремился. Есть ли тут конкуренция? Может ли конкуренция быть в курилке, если представить ее в онлайн формате?
Если и есть, то лишь за сам внешний объект. Но все же не он определяет разговор, а то, как ты его выстраиваешь. К сожалению, основная проблема такого рода контента, что он почти не полемичен, и часто принимает форму обсуждений докладов на конференции, – я бы назвал это своего рода профессиональной деформацией, которую в данных форматах следует искоренять. К примеру, мой разговор о насилии с Андреем Леманым, – я доволен содержанием своей речи, все это давно во мне вызревает и это хорошо, что я смог что-то выговорить, но как итоговый результат это не то, что я хотел бы сам видеть как пример хорошего диалога. Но, вероятно, у Андрея другая стратегия, и для его проекта это нормально. Как по мне, интересный разговор определяется не формальный предметом, а тем, кто его ведет, кто задает вопросы, кто полемизирует. Я не считаю себя образцом такого рода диалогов, но хотел бы стремится. Я это все к чему, я не думаю, что тут вообще имеет место разговор о конкуренции, – то, как сделает Андрей – сделает только он, а как сделаешь ты – только ты, даже если формальный предмет разговора будет один и тот же. Тут ты прав, стоит уделять внимание вопросам. Может быть, поэтому я хоть и готовлюсь к разговорам, но всегда с осторожностью, – мне не нужно знать все о том, с кем я говорю, и если гость повторит сказанное им уже где-то когда-то, для меня это не проблема, а для гостя - еще раз отточить для себя понимание того, о чем он говорит. Поэтому важным являетсякак мы отреагируем на это и какой вопрос сможем задать, – что и определяет содержание диалога.

Один из ближайших выпусков подкаста будет посвящен видеоиграм, где мы вместе с Александром Ветушинским пытаемся поставить вопрос о сущностях и различиях видеоигр. Для меня не так очевидно, что видеоигра должна отличать от игры вообще или что это собственно игра, – в некоторых видах она больше похожа не текста, а задача игрока/читателя пройти вместе с героем сюжет, – бывают тяжелые тексты, которые сразу не даются прочтению, как бывают и игры, которые нельзя пройти с первого раза. Единственный момент, – воображение и, как сказал Александр, здесь мы имеем дело со смертью воображения. Но об этом будет в свет время, а пока в качестве анонса – специально подготовленная заставка выпуска.

Сон и абсурд в повести Н.В. Гоголя «Нос»

Многие давние подписчики канала, вероятно, помнят, как несколько лет назад я увлекся Гоголем в своих литературософских поисках. Было прочитано несколько публичных лекций, написано какое-то количество текстов, часть которых так осталась черновиками к ненаписанным книгам или небольшими заметками здесь. Но один текст все-таки дошел до своего логического конца и вышел статьей в «Томском вестнике». В ней я высказал все, что мне кажется важным в понимании природы абсурда и реальности, о их призрачных и едва уловимых границах, что с изобилием дает нам пережить творчество Гоголя.

А еще на днях мы побеседовали с Александром Анатольевичем Погрябником о философии литературы и о Гоголе, – вышел интересный, контрастный литературоведческому выпуску о Мандельштаме, что кроме прочего довольно наглядно выявляет различие исследовательских оптик между академическим литературоведением и философским осмыслением литературы как способа мышления.
Видео
Аудио