Женская литература Японии. Саяка Мурата «Земляноиды».| Александра Палагина.

Второй разговор с Александрой Палагиной, – о женской литературе вообще и японской в частности, – что это вообще такое и можно ли о ней говорить, что означает поиск своего языка, и, главное, что способна она сказать такое, чего не скажет «мужская литература».

О власти, насилии и любви

Почему Кожев так настойчиво разводит власть и любовь? Казалось бы, разве любовь это не форма власти? А раз нет, не должна ли тогда она оказаться на стороне насилия? И да и нет. А теперь чуть подробнее.
Власть возможна только там, где другой признает меня как носителя значения и смысла, например как господина. В этом смысле чистое признание человека само по себе бессмысленно, – я должен признать в нем нечто. Стоит этой функции исчезнуть, и господин теряет свой статус. Любовь же направлена на конкретного другого вне зависимости от того, какими функциями он обладает. В этом отношении стоит лишний раз проговорить, что у любви нет причин и нет цели. Если другой становится заменимым, если в нем ключевой оказывается его функция, любовь исчезает, точнее приходит понимание, что перед нами не любовь, а власть, прикрывающаяся ее формой. Скажем, когда партнер признает своего возлюбленного как возлюбленного потому что он – богатый, сильный, красивый, – то есть наделен какими-то функциями, и эти функции могут быть утрачены или обозначены у любого другого. В любом случае, никакой любви как признании функции нет, как это имеет место там, где есть власть.
Но почему же любовь не про власть, ведь она тоже требует признания, а именно это для гегельянца Кожева будет существенным. Но не все, что требует признания, относится к власти. Конечно, там, где у любви нет признания, можно говорить о насилии, но само признание в любви не универсализируется. В любви я хочу быть признан именно как этот конкретный, со всеми своими случайностями, слабостями, ошибками и болезненным телом. Чего стоит любовь, если она не признает ошибок и грехов того, кого любят? Власть же требует абстрагирования от случайного, она направлена на нечто точечное и функциональное. В этом смысле абсолютно бессмысленно любить институты власти, – любовь направлена на конкретное, а власть по своей природе абстрактна. Я бы не хотел, чтобы меня любили той же любовью, что любят партию, это ничем не отличалось бы от насильной любви.
Поэтому любовь не может быть институционализирована без самоотрицания. Попытка превратить любовь во власть приводит либо к садизму, либо к морализаторству, либо к контролю, то есть к исчезновению любви как таковой. Поэтому там, где появляется «ты должен» никакой любви нет. Любовь действительно ближе к силе, но потому, что она дорациональна. Она действует не через признание как механизм, а через захваченность, притяжение, зависимость. Сила любви это то поле, которое она порождает вокруг себя, но это не насилие, но и не власть. Можно сказать и так,– любовь это сила, немыслимая без признания. Она сила в том смысле, что она не нейтральна и не договорна. Нельзя договориться любить, – договор приручает и дистанцирует, любовь же захватывает, привязывает, уязвляет, она может разрушать. Если вдруг здесь возникнет вопрос о любви как партнерстве, предполагающем равенство, то имейте в виду, что вы подменяете понятие любви понятием отношений. Отношения как семья вполне предполагают власть, а также и насилие, – куда же без него, – но к любви все это не имеет прямого отношения.
Вполне возможно выстраивать отношения и без любви, – не в смысле ненависти, – для отношений достаточно уважения, симпатии, интеллектуальной и физической близости. Это может стать фундаментом для любви, а может и не стать. Но это не так важно. Но факт, что отождествление отношений и любви это вредный рудимент отжившего романтизма, который вполне может быть условием для возникновения и семейного насилия.
Любовь же не может существовать без признания другого как свободного, способного не ответить. Много лет назад я написал статью или доклад на эту тему под названием «Признание любви как идентификация Другого». Прошло много лет, но все о том же гудят провода. Итак, любовь это признание абсолютной незаменимости конкретного Другого, и если она лишь требует признания, она превращается либо в насилие, либо в зависимость, либо в фантазм.

У автора канала сегодня день рождения. Так что если вы давно хотели что-то мне сказать и пожелать, – у вас есть повод, и я поднимаю за вас этот эту чашку кофе.

О неактуальности Бахтина

Я могу понять, почему Бахтин оказался значимым в 1960–80 годы, став едва ли не иконой гуманитариев, – по многим причинам, и не в последнюю очередь попал в цель его пафос Другого и диалога, который отражал запрос в пространстве безвремения и духоты на живое, человеческое слово. Я уже отмечал, что диалогизм как философия порождается из глубинной тоски и одиночества, а весь его гуманистический пафос рассыпается в пыль, стоит только чуть проанализировать на философскую составляющую концепцию Другого. Диалогизм Бахтина как философия это брызги, а не глубинной течение океана. Да, живя в Сранске, в котором Бахтин прожил большую часть своей жизни, одним из спасений будет тоска по Другому, Диалогу, Большому времени и т.д., но Сранском была вся страна, живущая под колпаком железного занавеса. В 1960–80-е годы живое слово было дефицитом. В условиях культурной монополии любое слово Другого приобретало почти сакральное значение.
Я не могу сказать, что сейчас Бахтин совсем не актуален, он все также удобен для дешевых псевдогуманистических и околохристианских спекуляций, но в строгом смысле его пафос значительно снижен в виде запроса, и это очевидно, поскольку сейчас слишком много Другого. Для Бахтина это структура, завершающая образ человека, говорящая ему что-то такое, чего он сам о себе знать не может. Мало кто замечает, что Другой полагается через дистанцию, – он способен видеть меня как объект и якобы завершает мой образ. Якобы – поскольку само это завершение еще нуждается с моей стороны в признании, – это я позволяю Другому сказать обо мне слово. Тем не менее, Другой здесь функционален, если хотите, они понимается как средство, но не цель, что просто подрывает всякий гуманистический пафос диалогизма как несостоятельный. Слово Другого обо мне не действует автоматически, оно должно быть принято. И в этом месте обнаруживается скрытое противоречие, поскольку тот, кто якобы завершает меня, оказывается зависим от моего согласия на это завершение. Другой не производит смысла, а лишь предлагает его. Он не учреждает мою целостность, а выступает как один из возможных ресурсов для моего самоотношения. Его избыток видения оказывается не онтологическим преимуществом, а предложением интерпретации, которое может быть принято, и может быть отвергнуто. Другой не завершает, он конкурирует с другими возможными взглядами, включая мой собственный.
Но важно сейчас проговорить, что Другого даже в этом смысле оказывается слишком много, отсюда и проблема расширения границ насилия, не как появления новых способов воздействия, а как феноменологического вторжения, когда присутствие Другого навязывается мне независимо от моего согласия и нарушает мое пространство субъекта. Иными словами, насилие здесь понимается не как инструмент, а как факт опыта. Избыточность Другого превращается в посягательство на автономию Я, и границы субъективного пространства становятся предметом постоянного давления. Сейчас задача уже не в том, чтобы получить слово Другого как подтверждение своей онтологической завершенности, а в том, чтобы управлять потоком интерпретаций и строить границы Я, защищать собственное пространство субъекта. Другой уже не утешает, не завершает, а вторгается, заполняет, давит. В этом смысле бахтинский пафос утратил актуальность, потому что условия, в которых он имел смысл, исчезли, дефицит слова сменился избытком интерпретаций.

Я тебя понять хочу, смысла я в тебе ищу
или о различии рассудка и разума

Давно хотел написать заметку о различии рассудка и разума, но вот и подходящий повод нашелся. В подкасте с А.В. Ахутиным речь заходит о Стихах, сочиненных во время бессонницы А.С. Пушкина, и я, затрагивая тему смысла, вскользь упоминаю Канта но почти не разворачиваю при чем тут Кант. Но все очень просто: с его подачи мы научились различать рассудок от разума. И смысл же это не дело рассудка, но дело разума.
Функция рассудка формальная, и он лишен экзистенцаильного или теологического модуса, и здесь нет вопросов «зачем» и «почему». Те же категории рассудка это не смыслы, но схемы или сети упорядочивания данного. Но не они порождают смысл. Рассудок, с его неспособностью выйти за границы видимости и логики, не мыслит в идеях разума, для которых характерно нацеленность на первопричину и на абсолютное и безусловное единство основания, которое не может быть дано в опыте и потому мыслится лишь как регулятивный предел, а не как познаваемый объект. Разум же работает именно там, где возникает вопрос смысла, но не как форма знания, а как ориентации. Его идеи не добавляют ни одного нового предмета, ни одного нового определения объекту. Они задают направление, к целостности, завершенности, безусловности. Когда мы спрашиваем о смысле мира, истории, субъекта, мы неизбежно выходим за пределы того, что может быть дано и определено рассудком. Это и есть пространство разума.
Можно сказать, что разум не мыслит мир, но делает возможным его осмысление, задавая пределы, в которых мир вообще может быть понят как целое, а не просто как груда явления фактов. Рассудок же всегда ищет обусловленное. Вопрос о смысле здесь не знает пределов и пускается в дурную бесконечность, поиск основания для основания, смысла для смысла, бога для бога и т.д. Это царский путь рассудка, который приводит часто к депрессии и суицидальным мыслям, поскольку никакого смысла тут нет. Любая найденная «причина смысла» тут же оказывается условной и заменимой. Возникает пустота. Но не потому, что смысле нет, а потому рассудок по своей природе не способен удержать безусловное. Он может свести смысл к функции, природе или логике, но ничто из этого не ответит на вопрос ради чего целое вообще должно иметь значение. Рассудок дает знание, но не дает ориентации в мире. В строгом смысле, рассудок и мира-то не знает, как не знает он и Бога.
Подменяя вопрос смысла вопросом причины, мышление работает против самого себя, обнаруживая, что любая точка смысла может быть полностью объяснена как случайный результат цепи условий, но тем самым лишена ценности. Разум же идет трудным путем потому, что он отказывается от легкого удовлетворения. Он не обещает ответа в виде факта, – собственно поэтому кроме прочего он и уничтожает онтологического доказательство Бога, – с целью спасти Его, а не уничтожить. Разум удерживает вопрос в форме идеи как требования целого, первоосновы, безусловного. Но опасность этого пути в появлении новых иллюзий метафизики. Поэтому для Канта и важно говорить о критике разума, а не о его апологии.

Антропология телесности: Искусство шибари. | Борис Мосафир.

Новый год начинается с нового выпуска подкаста, посвященного антропологии телесности, а именно вместе с Борисом Мосафиром говорим о шибари. В философской антропологии телесность понимается как способ быть в мире, переживать границы, власть, время и уязвимость. В шибари тело оказывается в ситуации, где режимы контроля нарушаются добровольно, – движение ограничено, дыхание, вес, боль и зависимость от другого выходят на первый план. Это создает особый антропологический контекст, в котором телесный опыт становится предельно явным.

Подкаст
Видео

О жизни и смерти. Разговор с работником хосписа.

Многие знают, что у меня есть авторские курсы по философии, и есть среди них один, посвященный экзистенциализму. Но мало кто знает, что составил я его по просьбе одной очаровательно девушки, с которой мы давно уже ведем занятия, чему я очень рад. И я как-то предложил ей поговорить в рамках моего подкаста, на что она с удовольствием согласилась. И вот из этого вышел новый эпизод, – о жизни, смерти и умирании.

Подкаст
Видео

Над рукописями трястись

Насколько слову нужна материальность? Зависит ли смысл от дыхания и паузы, или же смысл всегда предшествует слову? Возможно, тело знает о слове больше, чем сознание, и потому так упрямо вмешивается интонацией и жестами.
На днях я потерял доступ к своему аккаунту Microsoft и вместе с ним к архиву текстов в OneDrive. Восстановить его не удалось. Утешаю себя тем, что большая часть содержимого мусор хранившийся годами. Были там и лекции, какие-то неопубликованные книги, рассказы, но по-настоящему обидно за дневники.
Я веду дневник с двенадцати лет. Некоторое время он существовал в бумажном виде, и с этими тетрадями связано немало историй, то я их терял, их читали и те, кому следовало, и те, кому вовсе нет. В какой-то момент я перевел все в электронный формат, а бумажные оригиналы утопил в Фонтанке. И вот теперь вопрос о материальности слова это уже не про тактильность и не про шорох бумаги, а про элементарные условия существования, про носитель, который внезапно оказывается смертен.

О поэзии.| Дмитрий Воденников.

Говоря о словах. Кому как не поэту, что-то знать о словах. Вот мне так и казалось. Я пригласил поговорить об этом Дмитрия Воденникова, поэта, эссеиста и автора прекрасной программы «Поэтический минимум». Получился теплый и очень душевный разговор, который, конечно, мало что прояснят в понимания слов, но что-то проясняет в понимании поэзии.

Подкаст
Видео

Свобода как ценность

На днях с моим учеником в рамках курса по антропологии вновь затронули тему ценностей, – каким образом человек может быть источником полагания ценностей, если они существуют вне нас, а наша роль сводится лишь к тому, чтобы выбрать подходящие из уже готовых? Не возникает тогда соблазн признать, что общее довлеет над частным, и чем более общие ценности, тем более они фундаментальны. Однако такой подход в своей аргументации чаще всего этим и ограничен, что делает его предельно скудным и ущербным.
Попробуем прояснить в чем тут дело.
Прежде всего, вопрос не в том, что ты выберешь – красное или синее, доброе или злое, – а в том, что лежит в самой структуре выбора, что вообще лежит в основе того, что само отношение к выбору становится значимым. Структура сознания уже содержит ценностного отношения, мир никогда не встречается человеку как равнодушная природа, он всегда воспринимается через смысловые различия, – и даже равнодушие – это тоже отношение, и так называемый абсурд и бессмысленность мира также укоренены в ценностной структуре сознания. Ценность не должна сиять яркой гирляндой, Богу – богово, Дикообразу – дикобразово. Итак, говоря о ценности, вопрос сводится к возможности полагать нечто как ценностное. Поэтому, к слову сказать, так называемое противопоставление материальных и духовных ценностей – чистейшая идеология, – ценность она и в Африке ценность, либо не ценность вовсе.
Ценностное отношение возникает из направленности сознания, в котором рождается смысл и ценность, когда мы отстраняемся от наивного принятия мира как данного с его внешними ценностями, и исследуем, как он являет себя сознанию. Поэтому личностные ценности фундаментальны, поскольку коренятся в универсальной структуре человеческого опыта. Каждый, независимо от культурного или национального контекста, переживает мир через призму сознания, где базовые ценности предшествуют любым групповым идентичностям, – последнее может быть отвергнуто или принято, и здесь мы сталкиваемся со свободой, которая предшествует всякой ценности как условие ее полагания. Поэтому свобода не может быть ценностью, но лишь потому что она условие ее возможности, и поэтому любые ценности в той мере ценности, в которой отражают отблеск свободы. Поэтому смерть Бога это в не меньшей мере и смерть Свободы, – человек, подчинив их себе, часто монополизирует их, подчиняя идеологии, где ценности и обретают коллективное значение. Но в таком случае теряется источник ценностей, то есть человек теряет самого себя, растворяясь в коллективном месиве.
Таким образом, свобода это не ценность в экзистенциальном смысле, а онтологическая предпосылка ценностного отношения, и именно эта структура делает ценности личности фундаментальными, а попытка подчинить их внешнему авторитету превращает ее в идол, что можно наблюдать в разных формах коллективизма.

Научность и лженаучность психологии.| Александр Мусс.

Если психологи изучают людей, то кто изучает самих психологов? Конечно, философы! Вместе с Александром Муссом поговорили о психологии, точнее о ее статусе как научной дисциплине.

Подкаст
Видео

О понимании нас Другим. Этическое и экзистенциальное понимание.

Давно я не говорил самостоятельно, сосредоточившись на приглашенных, интересных мне людях. Но сегодня захотелось прояснить немного о понимании, точнее о двух уровнях понимания, этическом и экзистенциальном. Может сложиться впечатление, что одно предпочтительнее другого, не верьте тем, кто будет так говорить, – различие между ними функциональное: если первое выполняет скорее регулятивную роль, то второе онтологическую. Но кардинальное различие, конечно, в том, что в первом случае нет события другого, – и это не значит, что это плохо. Большая часть нашего общения с людьми происходит именно на этом поверхностном уровне этики, и было бы крайне неразумно и расточительно быть предельным образом открытым для любого другого, любого встречного, – так от нас ничего не останется. Но прискорбно и то, что такой уровень понимания пронизывает и близкие, и даже интимные отношения, особенно когда речь идет о любви. В свете любви как предельной формы понимания другой высвечивается во всей своей полноте, но это требует радикальной раскрытости и признания такого понимания, и там, где все остается в рамках приличия этического любовь неизбежно сводится до корректного сосуществования двух автономий, бережно охраняющих свои границы. Другой остается узнаваемым, «понятным», но в этой понятности он не становится событием, затрагивающим само основание моего бытия, вследствие чего связь сохраняет форму, стабильность и корректность, утрачивая при этом ту степень экзистенциального напряжения, без которой невозможны ни близость, ни реальное раскрытие Другого. А зачем такая любовь, которая не преобразует ни меня, ни другого, ни мир в его целом?

Чтобы понять, почему Мандельштама можно назвать самым философским поэтом достаточно вспомнить его фразу: «любите существование вещи больше самой вещи и свое бытие больше самих себя». Сказанное не будет ясно, если мы не различаем различие между бытием и сущим, существованием и сущностью. Я знаю философов, которые только на одном этом сделали себе карьеру. Здесь и укор в сторону символизма с его недоверием к видимости мира и, конечно, слышится едва ли ключевые темы феноменологии и экзистенциализма, с его недоверием к метафизике. Это философы много лгут, много болтают о словах про бытие, поэт же умеет сделать так, чтобы за этими словами чувствовалось присутствие, – а не этого ли нам так часто не хватает, заметить хоть что-то за видимостью слов.
К сожалению, всего этого мы в нашем подкасте с Олегом Лекмановым (признан Минюстом Российской Федерации иноагентом) о Мандельштаме практически не обсуждали, – еще бы, все же это был более литературоведческий выпуск, но от этого не менее интересный.

Подкаст
Видео

Философия поэзии

Что делает поэзию философской? Может быть темы и сюжеты? Помните все эти «темы смылажизни/времени/свободы/бытия в творчестве». Но это поверхностный уровень, – говорить о чем-то еще не говорить что-то, не делать нечто предметом переживания. В этом ключевой упрек любой философии, которая всегда подменяет свой разговор на тему мнимым переживанием темы. Другое дело поэзия, она может гораздо больше любой средней философии. Искусство имеет очень интересную власть над вещами, – оно способно делать их видимыми, оно способно проникать в бытие предмета непосредственно. И поэзия это не про подражание событию, – но творения события, в поэзии ты можешь раз за разом видеть как мир творится на твоих глазах. Мир и без того всегда творится, в каждый отдельно взятый момент, но поэзия делает это творение явным, – прежде всего через силы метафоры, связывающая в свое единство разрозненные осколки. Ее роль не украшать слова, или случайные впечатления, предметы, события, – все это в поэзии получают единую плоть, становятся частью переживания, через схватывание в метафоре. В отличие от философии, где объединение осуществляется через понятия и абстракции, поэзия связывает чувства и образы, делая их самодостаточными. Через метафору вещь не просто называется или объясняется, она проявляется как присутствие, ощущение.
Особенно если говорим о Мандельштаме.

«Ловец душ» или почему не стоит бояться спойлеров

Как это часто бывает, многие заметки рождаются из споров, и это не исключение. Пытался объяснить своему собеседнику, почему сама идея спойлеров мне кажется излишней. И вот почему.
Кто не боится спойлеров? Боятся обычно те, кто мыслит текст в регистре потребления, словно само наличие спойлера должно испортить удовольствие. В таком понимании текст равен фабуле, и ни о каком тексте как событии речи быть не может. Такой текст равен краткому пересказу. Тем более, что некоторые тексты с самого начала вводят нас в понимание финала. Для примера я возьму текст фантаста Фрэнка Герберта «Ловец душ». Он нам больше известен как автор «Дюны», но у великих писателей все интересно почитать. И тут что для нас важно, – сам роман фактически начинается со спойлера, – мы знаем, кто кого и даже за что убьет. Формально роман лишен интриги, но фактически именно это решение создает напряжение. Оно сохраняется на другом уровне, оно смещено на вопрос переживания события. Напряжение рождается не из неопределенности исхода, хотя надежда у читателя все равно может сохраниться, а из разрыва между знанием и разворачиванием текста.
Напряжение смещается с уровня фабулы на уровень переживания. Роман вообще не про убийство, и даже не про жертву и насилие, это лишь заданная рамка, внутри которой разворачивается длительное, мучительное сближение двух миров, носителей разных представлений о справедливости, вине и искуплении. Фрэнк Герберт растягивает путь, превращая физическое путешествие по дикой природе в медленное движение через культурные, психологические и этические слои.
И вот здесь знание начинает работать на него, поскольку ты читаешь для понимания, как слово обрастает целостностью события, каждая сцена, приближающая финал, делает его ощутимым в своей тяжести. В этом смысле «Ловец душ» близок «Дюне» и не только потому, что здесь перед нами тоже соприкасаются и конфликтуют разные миры, но больше по внутренней логике: Герберт работает с заранее известной необходимостью. Мы же в «Дюне» почти сразу понимаем, кем станет Пол, можно сказать, еще в момент, когда он держит руку в коробке Гом Джаббара. Интрига не в том, случится ли это, а в том, что происходит с человеком, когда он идет навстречу судьбе, которую уже распознал. «Ловец душ» почти невыносимо плотная версия той же самой проблемы. Герберт работает с предзаданностью. Судьба в значительной мере ясна задолго до ее исполнения, остается только пройти путь, – и вот путь выходит здесь на первый план, и не случайно здесь так много движения, пространств и времени между предсказанием и осуществлением.

Семен Ларин затронул интересную тему о конкуренции философского контента. Но, как по мне, тут я не вижу существенно проблемы.
Я никогда не рассматривал себя как проект или контент, наверно, будь так, я бы очень быстро выгорел, поскольку отсутствие реакций, обсуждений, популярности меня бы могло огорчать. Конечно, реакции и мнения важны, но не они суть почему я это делаю. Главное, что у меня есть, что задать и о чем поговорить и исток этого желания – моя личная потребность в этом разобраться. Поэтому мои вопросы нередко самые простые по своей форме. То единственное, почему я это делаю, – потому что мне это нравится. Нравится говорить, приглашать гостей обсудить какие-то интересные мне вещи. Мне это больше напоминает курилку, чем доклады на конференции. По крайней мере, я бы к этому стремился. Есть ли тут конкуренция? Может ли конкуренция быть в курилке, если представить ее в онлайн формате?
Если и есть, то лишь за сам внешний объект. Но все же не он определяет разговор, а то, как ты его выстраиваешь. К сожалению, основная проблема такого рода контента, что он почти не полемичен, и часто принимает форму обсуждений докладов на конференции, – я бы назвал это своего рода профессиональной деформацией, которую в данных форматах следует искоренять. К примеру, мой разговор о насилии с Андреем Леманым, – я доволен содержанием своей речи, все это давно во мне вызревает и это хорошо, что я смог что-то выговорить, но как итоговый результат это не то, что я хотел бы сам видеть как пример хорошего диалога. Но, вероятно, у Андрея другая стратегия, и для его проекта это нормально. Как по мне, интересный разговор определяется не формальный предметом, а тем, кто его ведет, кто задает вопросы, кто полемизирует. Я не считаю себя образцом такого рода диалогов, но хотел бы стремится. Я это все к чему, я не думаю, что тут вообще имеет место разговор о конкуренции, – то, как сделает Андрей – сделает только он, а как сделаешь ты – только ты, даже если формальный предмет разговора будет один и тот же. Тут ты прав, стоит уделять внимание вопросам. Может быть, поэтому я хоть и готовлюсь к разговорам, но всегда с осторожностью, – мне не нужно знать все о том, с кем я говорю, и если гость повторит сказанное им уже где-то когда-то, для меня это не проблема, а для гостя - еще раз отточить для себя понимание того, о чем он говорит. Поэтому важным являетсякак мы отреагируем на это и какой вопрос сможем задать, – что и определяет содержание диалога.