Всем привет!

Совсем недавно мне ужасно повезло: сбылась моя давняя мечта – наконец увидела (близко, не в витрине, не за стеклом) один из самых удивительных памятников культурного наследия человечества. Точнее, несколько памятников.

Меня позвали на пресс-завтрак в Государственный исторический музей, где всем присутствующим представили уникальную, удивительную, и, к сожалению, практически не показываемую, часть музейной коллекции. Это так называемые Палеолитические Венеры - женские фигурки, вырезанные из бивня мамонта, которые хранятся в музее уже почти сто лет. Они были найдены в 1928 году выдающимся археологом Михаилом Герасимовым при раскопках в селе Мальта Иркутской области, отсюда их название, «Мальтинские Венеры».

Вообще, к настоящему моменту, известно более двухсот Палеолитических Венер, в основном найденных на территории Центральной Европы. Подавляющее большинство фигурок относится к граветту (ок. 26–21 тыс. лет назад). Это небольшие женские изображения, как правило, с пышными формами, изготовленные из известняка, кости мамонта или глины как, например, Вестоницкая Венера, обнаруженная в Дольни-Вестонице в Моравии.

Если рассматривать карту находок палеолитических Венер, то Россия оказывается одним из крупнейших центров этого феномена наряду с Центральной Европой. На нашей территории обнаружено около сорока женских статуэток и фрагментов – от Московской области и Воронежских степей до берегов Байкала. Они охватывают почти всю восточную ветвь граветтской культуры и включают самостоятельную мальтинско-буретскую традицию, не имеющую прямых аналогов на Западе. Если в Европе чаще встречаются пышнотелые статуэтки, например, знаменитая Венера Виллендорфская, то в Сибири преобладают два типа: крайне схематичные фигурки-«палочки» со слегка обозначенными конечностями и более «классические» женские образы с подчёркнутыми формами.

Меня всегда интересовало искусство Верхнего палеолита. И я всегда мечтала сделать большой выставочный проект, посвящённый рождению искусства как вида человеческой деятельности. Мне кажется, что в России очень мало знают об этом периоде в истории человечества. Ужасно обидно, что при всём богатстве и значимости находок, сделанных на территории нашей страны, ни в одном крупном российском музее до сих пор нет масштабной, серьёзной экспозиции, посвящённой искусству Верхнего палеолита. Для сравнения: в Музее естественной истории в Вене для Венеры Виллендорфской, крошечной, всего 11-сантиметровой известняковой статуэтки, построен отдельный зал, где она представлена как уникальная реликвия. А у нас залы Верхнего палеолита в Кунсткамере закрыты уже почти тридцать лет, а где именно находятся эти разделы в Эрмитаже – даже представить невозможно. Это поразительный контраст: с одной стороны – богатство археологических открытий, с другой – их почти полная неизвестность широкой публике.

Исправлять эту несправедливость, к счастью, начинают другие. Уже 14 ноября в Иркутске, в Областном художественном музее имени В. П. Сукачёва, фонд «Таволга» открывает выставку, в рамках большого проекта «Сны Сибири», посвящённую археологии Прибайкалья, где Мальтинские Венеры займут центральное место. Экспозиция будет работать до 1 марта

Вместе с мальтинскими венерами в Иркутск отправятся и две погребальные маски таштыкской культуры (II век до н. э. — V век н. э.) — редчайшие находки из Хакасско-Минусинской котловины, дополняющие эту повествовательную линию древнего искусства Сибири, про которое я тоже как-нибудь расскажу, если вам интересно, конечно.

Умер Фрэнк Гери.
Он был одним из тех великих архитекторов, с которыми мне, к моему везению, однажды всё-таки довелось пообщаться, если нашу встречу вообще можно назвать общением. Она оставила у меня странное и немного грустное впечатление.
Летом 2017 года, когда я только-только стала директором МУАРа, мы вместе с коллегами поехали в Париж, чтобы установить табличку о побратимстве между Домом Мельникова и виллой Савой. Официальная церемония проходила на террасе виллы, в присутствии министра Национальных монументов Франции, заместителя Посла Российской Федерации, директора виллы Савой и других официальных лиц. Стояла изнурительная жара и я, среди всех этих важных людей, при полном параде: пиджак, туфли, макияж при +40. Это была просто пытка.
Вечером этого же дня Жан-Луи Коэн – выдающийся исследователь русского авангарда и один из важнейших историков архитектуры конца XX – начала XXI века, пригласил нас на открытую лекцию Гери в Сорбонне. Точнее, это было не столько лекция, сколько публичное интервью: Жан-Луи тогда работал над книгой о нём, и их разговор происходил на глазах у огромного зала, забитого студентами, архитекторами и просто любопытствующими.
В тот момент Фрэнк Гери был, без преувеличения, самым модным человеком в Париже. Только что открылся Фонд Луи Виттон в Булонском лесу, и весь город это здание обсуждал. Новый центр притяжения, архитектурная сенсация, невероятные виды с крыши, особенно на Башню (да, вкусы парижской интеллигенции за сто с лишним лет изрядно изменились). В воздухе витал бесконечный флёр «великого американского архитектора в Париже», и его лекция в Сорбонне была кульминацией этого ощущения.
Мы вошли в душную, переполненную аудиторию, и дальше начались, пожалуй, самые скучные полтора часа, что мне доводилось переживать в профессиональной жизни. Гери что-то бормотал себе под нос со странным акцентом – понять его было почти невозможно. В какой-то момент я просто «выключилась»: жара, костюм, усталость – всё это не способствовало концентрации внимания, зато активно помогало уснуть.
Ближе к финалу Жан-Луи спросил: «Фрэнк, над чем ты работашь сейчас?»
И Гери ожил. Голос стал ясным, бодрым, удивительно живым. Он рассказывал о работе с трудными подростками Лос-Анджелеса, о программах помощи, о бездомных, о своих образовательных инициативах. Почти сорок минут он говорил только об этом – увлечённо, искренне, с такой внутренней вовлечённостью, что стало понятно, что сейчас именно это и занимает его больше всего.
Я смотрела на него и думала, что у любого большого мастера, вероятно, наступает усталость от собственной архитектуры, от бесконечного повторения того, что ты уже однажды сделал. И что, возможно, к тому моменту Фрэнк Гери сам уже не очень верил в собственную «величественность» в том масштабе, в котором её принято было ему приписывать. Что он скорее скульптор, который по случайности стал архитектором, и лишь на старости лет понял, что по-настоящему важным считает совсем другое.
Тем не менее отрицать невозможно: Гери оставил огромный след в истории архитектуры. Его здания произвели эффект взрыва. Благодаря ему возник не просто феномен, известный как «эффект Бильбао», но появились целый визуальный язык и зрелищная архитектурная баллистика, ставшая частью глобального культурного кода. Он принадлежал к тем, с чьим уходом исчезает и само ощущение архитектора как фигуры подлинно монументального масштаба – человека, способного формулировать большую, серьёзную идею.
После лекции на крыше Сорбонны устроили небольшой вечер – камерный приём в честь его приезда в Париж. И там я перекинулась с Гери парой фраз и взяла у него автограф. Он долгое время висел у меня в кабинете. А ещё я сделала одну фотографию. Снимать больше мне тогда казалось неловко, да и привычки такой ещё не было. Камера на телефоне была посредственной, поэтому качество оставляет желать лучшего, но как мне кажется, я поймала его взгляд – немного печальный и очень усталый.
Покойся с миром, Фрэнк.
Где бы ты не был, надеюсь, там у тебя найдётся собеседник, с которым можно обсудить судьбы трудных подростков Лос-Анджелеса.