Д.А. Пригов — Ры Никоновой. Из письма, отправленного 12 сентября 1982 года:

<…> Мы живем во время, как мне представляется, весьма отличное от ближайшего предыдущего (с которым мы себя невольно, не отдавая себе даже отчет в этом, спутываем, идентифицируем), и отличное не в социальном или бытовом смысле (конечно, отличное и в этих смыслах, по они не предмет моего тутошнего рассуждения), а в смысле наступления момента осознания, что событие 1917 года не есть событие случайное в сфере культуры, но определившее кардинальные изменения, и даже не изменения, а смену. Началась другая культурная эпоха, и ее связь со всем предыдущим, сделанным на русском языке и в традиции русского изобразительного искусства, весьма случайна. Мысль весьма не нова, но и ее апологеты, и ее противники в те давние годы (да и нынешние), к сожалению, мало поняли, к каким последствиям она приводит, что за конкретное содержание влечет она за собой.

Если подыскивать аналогии в истории (хотя любая аналогия неадекватна и опасна в своей соблазнительной легкости описать подобное подобным, но в данном случае разговор идет не об идентичности приводимых явлений, а о некоторой их типологической сходности), то подобным моментом может быть варваризация античного мира, когда первые деятели культуры были эллинами, мыслили эллинскими категориями, жили эллинскими страстями, ощущали крах своих эллинских идеалов и были реформаторами на эллинский лад (в нашем случае это Ахматова, Пастернак, Мандельштам, Хлебников, Малевич и т. д.). Затем пришла пора эллинизированных варваров Тарковский, Самойлов, обэриуты (может, я несколько неточен в подыскивании конкретных имен). И вот сейчас настала пора и возможность осознания, что варварская культура созрела до той степени, что может быть выражена не латынью, не кальками с латыни, что варварское содержание и есть достойное содержание искусства этого времени, что есть способ адекватного, а не заимствованного из чужих ментальных структур его воплощения. К нашему времени достаточно обкатались язык, бытовые, поведенческие и идеологические клише, могущие быть артикулированными искусством. Иными словами, складывается, а не возрождается, не рушится большая культура.

И в связи с тем, что, как мне представляется, эта культура весьма отлична от предыдущей, используемый ею русский язык только для поверхностного наблюдателя тот же могучий, прекрасный и т. д. (возможно, он столь же могучий, прекрасный...). Такой же иллюзией является и страсть возродить, очистить попорченный прекрасный язык великой русской культуры или идея, что мы во всей полноте наследники Пушкина, Достоевского, Толстого, Хлебникова и т. д. Не в большей степени, чем Аввакума, а может, не в большей, чем Гомера, Шекспира и пр.

<…> И если принимать мою схему, мы сейчас находимся на допушкинском уровне культуры. Дело за потомками. Но и нам есть над чем поработать.

С уважением,
Пригов

Журнал «Транспонанс», № 12. 1982 год.

Тимур Новиков и Андрей Хлобыстин в образах Пушкина и Гоголя, 1997 год.

Эдуард Лимонов вспоминает Дмитрий Пригова:

Я что-то о нем слышал, но неясное, читал несколько строк здесь и там. Решил, что его труды напоминают мои собственные формальные эксперименты 60-х и 70-х годов. Помимо напечатанной в сборнике «Русское» поэмы «ГУМ», я написал тогда и текст «Железная дорога», сделанный на основе русско-немецкого разговорника для путешественника. Там были перлы:

― Куда мне пройти для того, чтобы приобрести билет?

― Носильщик, какова Ваша цена?― и т.д. на многие страницы. Я быстро отказался от формальных своих изысков. Но когда прочел в журнале «Синтаксис» «Очередь» В.Сорокина и стихи Пригова, вспомнил, что, черт знает когда, тоже пробовал себя в этом жанре. Однако я недолго этим забавлялся. Мне хотелось большего простора и свободы, и было скушно повторять формальные приемы. К тому же я твердо запомнил прочитанное мною где-то высказывание Сергея Есенина о том, что стиху и литературе вообще необходима мелодрама. «Без нее,― сказал Есенин,― настоящей славы не будет. Так и проживешь всю жизнь Пастернаком!» Интересно, что Пастернак к концу жизни взял и создал слезливую мелодраму, роман «Доктор Живаго», и получил «настоящую славу» ― литературный и политический скандал. Хотя сам роман ― худшее из возможных, пошлятина, почему-то вышедшая из-под пера рафинированного эстета, декларировавшего: «Коробка с красным померанцем / ― Моя каморка. / О, не об номера ж мараться. / По гроб, до морга!» Что касается замешанного мною тут Есенина, то хотя теоретик искусства из этого пропахшего водкой парня ― никакой, но чутье ― что нужно, что не нужно в литературе ― было у него звериное. Потому и стал народным поэтом ― знал, что именно нужно.

<…> Я встречал его и впоследствии, в тех немногих местах, где совершались сборища лиц, причисляемых к культуре. Я появлялся на немногих, однако неизменно обнаруживал на них Пригова, видимо, он посещал все. Тяжелая работа, конечно. Такое впечатление, что у него не было семьи и личной жизни, только культурные сборища. Он относился ко мне с неизменным почтением. Я также ни разу не атаковал его, а ведь люди искусства ― крайне вздорные люди и постоянно грызутся. Ну и он меня не атаковал.

<…> Он был старше меня на три года, но, по-видимому, стартовал как поэт позже. Это подтверждает и его биография. Он закончил Строгановское училище по отделению «скульптура». В 1975 году стал членом Союза художников. Видимо, его задержало изобразительное искусство. Потому, когда я уезжал в 1974 году из России, о нем и слышно не было. А если было, то негромко, я не слышал. Впоследствии, когда «Ультра-Культура» сделала мой избранный сборник «Стихотворения», ряд людей культуры говорили мне с удивлением, что не знали, что я писал в 1966–1974 годах «такие» вещи, подобными позднее шокировал и удивлял Пригов. И высказывали подозрения, что Пригов был под большим влиянием моих стихов. Был или не был, он уже никогда не скажет. Если был, то, наверное, не хотел сказать. Каждый artist хочет быть абсолютно первым в своей области. Во влияниях признаются неохотно. К тому же мои «произведения», работы 1966–1974 годов ― лирические, а Пригов с самого начала уклонился в насмешливый, скептический, ёрнический и гротескный стиль. Больше похоже на то, что он учился у черного барачного поэта Игоря Холина, чем у наивно-пейзажного и мистического Лимонова.

Он себя называл и его называли Дмитрий Александрович Пригов. Это был его брэнд, этот «Дмитрий Александрович» придавал ему искусственную чудаковатость того же типа, что и именование «живописью» работ Ильи Кабакова. Приживалки советской эпохи, эти ребята ― и Пригов, и Кабаков. Без того, чтобы прислониться к советскому быту и эпохе, их произведения стоять не будут.

Дмитрий Александрович Пригов ― рыжий, носатый немец с простым лицом скрывал за своим усложненным двоящимся и троящимся образом что-то незамысловатое, простое и не талантливое. Как и Кабаков до сих пор еще скрывает. Поражает отсутствие трагедии в жизни этих «московских» и «романтических» концептуалистов.

Ура! Анонсы и рекомендации возвращаются в январе

23 января в Доме Радио состоится концерт «Обрыв ли, овраг ли, цветущий луг» композитора Кирилла Архипова.

Это песенный цикл, созданный по мотивам поэтических текстов.

Литературным центром работы стали, с одной стороны, тексты современных авторов: Инги Кузнецовой, Ольги Потаповой и Аси Волошиной. А с другой — стихотворение «Двойник» Генриха Гейне, которое представлено в виде комбинации разных русских переводов, что задаёт одну из ключевых тем всего цикла — раздвоенность восприятия.

«В этой же амбивалентности существуют и голоса двух солисток на фоне театрализованного перформанса, — рассказывают в Доме Радио. — В электронном звучании терменвокса и ударных, мерцают мотивы шубертовского «Двойника», переданные баяном и аккордеоном — инструментами, трактованными темброво по-новому».

Напомню, что Кирилл Архипов — композитор, автор камерной, симфонической и электронной музыки, член Союза композиторов России, композитор-резидент musicAeterna и Дома Радио.

23 января в 20:00
в Доме Радио на Невском, 62
билеты по ссылке

Ры Никонова — Д.А. Пригову

<…> То «новое», что Вы ощущаете как новое (варвары), да еще и именно «русское», всего лишь эхо (продолжение) тех открытий, возвращение на- зад, более детальная разработка и развитие тех принципов, то есть уже более грамотный этап, чем чисто «варварский» (согласно Вашей терминологии). Согласно же моим убеждениям, то (переводя на Ваш язык) «латынь» категория неумираемая, вечная, на ней изъяснялись еще бактерии в мировом океане, и они же, очевидно, будут изъясняться ею впредь в результате всего. Я не считаю, что каким-либо «варварам», будь они хоть с другой планеты, удастся изменить путь развития мысли, который не на земле намечен. Всякое новшество варварство и т. п., но именно всякое. Человеку же свойственно принимать близко к сердцу то, что ближе по времени.

Вам кажется, что все «прежнее» не отвечает изменившейся обстановке, и это верно, если считать прежним язык «великий, могучий», авторов — Ахматову, Пастернака, Хлебникова, а принцип действия — вариационный пушкинизм. Если же принять за «прежнее» результаты работы таких авторов, как Чичерин, Крученых, И. Зданевич, Туфанов, Соколов, Игнатьев, в Европе соответственно Яндль, Гомрингер, Ф. Мон, это только в литературе, а в живописи от Брака и Клее до Малевича, Кандинского, Ла- рионова (лучизм), Филонова, Матюшина, в музыке — Кейджа, Сильвано Бузотти и т. п., то выяснится, что ничто не прерывалось, все логично развивается, и даже Ахматовой с Пастернаком найдется место на обочине, и от Малевича останется только самое важное. Такие авторы, как Пикассо, наглядно подтверждают соединение варваризма и эллинизма, их взаимное тяготение и даже невозможность раздельного существования. Кстати говоря, допушкинская пора была отнюдь не варварской и именно в силу этого породила не одного его, ибо в его же время, то есть без его влияния, существовали такие неплохие авторы, как графоман граф Хвостов, Одоевский и т. п. А уж ранее Пушкина было и вовсе созвездие. Один Максим Грек чего стоит. А напряжение теоретической мысли было куда более ярким, чем в пушкинскую пору, которая в этом вопросе деградировала. Так что понятия варваризма и эллинизма чрезвычайно зыбки.

Нить мысли беспрерывна, окружает Запад и Восток (тот же Максим Грек сколько ПРИНЕС на нашу землю), можно даже сказать, что нить эта курсирует между Западом и Востоком, ибо дело не в национальных одеждах, а в СУЩЕСТВЕ ИСТИНЫ, которой занимается искусство, а это существо бесплотно и, как нейтрино, пронизывает всю вселенную ПОСТОЯННО.

С уважением, Ры

Р. Ѕ. Еще раз внимательно перечла Ваше письмо нам с Вами не о чем спорить, мы замечаем и понимаем искусство и его нервную систему — жизнь почти идентично. Ибо конкретные результаты наконец-то вылезли на поверхность, искусство достигло стадии демонстрации себя. Его широкое распространение усиливает поле питания самого источника, и мы вправе сказать, что «болевые точки», как Вы их называете (я их довольно ясно вижу), обнажены.

Костяк конструкции, порождающей искусство, а затем и жизнь, мне не то чтобы виден, но ощущается, и «мелкая», как Вы говорите, работа на уровне флексий, корневых сдвигов и т. п. кажется мне столь же важной, как и процесс сна в полете у бабочек. Чем более «мелок» процесс, тем яснее отражается в нем целое, то есть в более сжатом виде. Как говорил один мой друг вслед за многими мудрецами: «Все присутствует во всем».

Журнал «Транспонанс», № 12. 1982 год.