Не то чтоб «продолжать, я должен!» —
но продолжать в «я сам», «я скину»,
«голые колени» —
не странником, не червем в яблочной глуши,
скорее, жилкой на крыле цикады,
что бьется, резонирует в себя,
и гор высокие протоки,
и некоторое «бля! вот бля!»
(когда разбил коленку) -
не Карловар, а Идиот,
нос ипохондрика, змея,
что лезет на решетку,
наталкивается на острие,
но, впрочем, и ее остра головка,
размокший хлеб, корабль-корабель,
и Диомед, нагнув копье, врага присаживает
ловко.

Юрий Лейдерман

Павел Пепперштейн — про Андрея Монастырского

Как-то раз мы с Сережей Ануфриевым спросили его: «А почему вы, Андрей, к нам никогда не приходите в гости? Мы к вам часто приходим, а вы к нам нет». На что Андрей сказал: «Потому что я в этом мире не гость, а хозяин!» И тут же стал бешено хохотать и кричать: «Проговорился! Проговорился!» То есть сразу стало ясно, с кем мы имеем дело — с хозяином.

Гость и хозяин — важнейшие категории чаньских разговоров. В книжке чаньских случаев постоянно используется эта терминология: guest и host.

Хозяин — тот, к кому приходят за определенным знанием. Или, наоборот, за избавлением от знания. В любом случае к хозяину являются с некоторой надобностью. Самому ему ничего особо не нужно. Хотя на скрытом уровне хозяин очень нуждается в гостях, и это всем понятно, но не афишируется.

Я лицезрел Андрея Викторовича и в других ипостасях. Его настоящая фамилия Сумнин, а его псевдоним — Монастырский, эти имена много говорят о нем. Фамилия Сумнин включает в себя корень «ум», и в то же время приставка «с-» наводит на мысли о возможности «сойти с ума».

Андрей Викторович много раз говорил, что схождение с ума очень страшная вещь, и в этом не приходится сомневаться. Тем не менее в его грандиозной терапевтической практике ему удалось отчасти нивелировать схождение с ума посредством превращения самого этого схождения в некий артистический и текстообразующий
агрегат.

На фото: еще совсем молодой Паша участвует в акции КД «Место действия», 1979 год.

Сабина Хэнсген, Андрей Монастырский. «Лозунги», 1991 год. Новодевичье кладбище.

Когда меня в 1984 году вызывали в КГБ по поводу журнала «А-Я», начальник отдела, который со мной разговаривал, среди прочего упомянул, как он выразился, «последнюю работу Бойса», которая представляла собой огромную кучу земли, наваленную в музейном зале. Упомянул он ее в том смысле, что вот, мол, к чему пришло западное искусство и что это конец современного искусства. «Совершенно ясно, — говорил он мне, — что дальше уже некуда, это конец!» По-моему он мне тогда и показал фотографию этой работы в каком-то журнале, но точно не могу ручаться. Сейчас я вообще сомневаюсь, была ли у Бойса такая работа или гэбэшник ее сам выдумал как пример «конца искусства» — это было бы гениально! Придумать такую мощную работу, такой сильный, простой жест, поместить эту работу в музей (а не в галерею, что важно!) — это надо обладать незаурядной фантазией и способностями, вот какие чиновники работали тогда в КГБ! В той же беседе про наш (группы «Коллективные действия») «Лозунг-77», напечатанный в «А-Я», этот же чиновник сказал: «Мы не можем вам предъявить юридических обвинений по поводу этого лозунга, но мы точно знаем, что его сделали плохие люди».

Андрей Монастырский

ГОГОЛЬ

Гоголь в поезде,
был он в вагоне один,
тайно ехал куда-то на юг —
к Николаеву или Одессе:
за окнами степи и Днепр широкий, как степь.
Вдруг захотелось для матушки сделать подарок —
тут же вытащил листик бумаги и краски, —
Гоголь ведь хорошо рисовал,
и дорожные краски всегда были с ним,
быстро он набросал акварель:
пара яблок златистых на фоне джунглей —
прекрасный болезненный цвет.
И послать необычно решил он подарок:
рисунок в плетенку-корзиночку бросил,
приложил сверху адрес
«прошу передать моей матери,
Гоголь Марии Ивановне,
хутор Васильевка, область Полтавская»,
еще — ассигнацию 10 рублей
и несколько яблок, как на рисунке.
Точно не знаем,
но говорят, что посылка дошла...
За окном простиралось оратое поле —
до горизонта, как степь, как разливы Днепра,
бескрайнее поле, заводы и башни...

Юрий Лейдерман