Центральная сила руководила этим движением, но она не была слита с тем, что можно было назвать духом города: центральная сила стремилась создать порядок, спокойствие и целесообразность, дух города стремился разрушить эту силу. Дух разрушения был во всем, пропитывал смертельным ядом и грандиозные биржевые махинации знаменитого Сашки Сакельмана, и мрачную злобу рабочего на сталелитейном заводе, и вывихнутые мечты модной поэтессы, сидящей в пятом часу утра в артистическом подвале “Красные бубенцы’, - и даже те, кому нужно было бороться с этим разрушением, сами того не понимая, делали все, чтобы усилить его и обострить.
То было время, когда любовь, чувства добрые и здоровые считались пошлостью и пережитком; никто не любил, но все жаждали и, как отравленные, припадали ко всему острому, раздирающему внутренности.
Девушки скрывали свою невинность, супруги - верность. Разрушение считалось хорошим вкусом, неврастения - признаком утонченности. Этому учили модные писатели, возникавшие в один сезон из небытия. Люди выдумывали себе пороки и извращения, лишь бы не прослыть пресными.
Вдыхать запах могилы и чувствовать, как рядом вздрагивает, разгоряченное дьявольским любопытством, тело женщины, - вот в чем был пафос поэзии этих последних лет: смерть и сладострастие.
Город, замученный бессонными ночами, оглушающий тоску свою вином, золотом, безлюбой любовью, надрывающими и бессильно-чувственными звуками танго - предсмертного гимна, - жил словно в ожидании рокового и страшного дня. И тому были предвозвестники - новое и непонятное лезло изо всех щелей».

3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что летели три пичужки через три избушки; одна говорит: «Мне летом хорошо!» Другая говорит: «Мне зимой хорошо!» А третья говорит: «Мне что зимой, что летом - все равно!»

Диалог CCLXIII*
— Писатели, блядь такие обидчивые. Сразу встают на дыбы: «А вы сами читали тексты Серафимы Петровны?» В ответ на такой вопрос люди обычно начинают ломаться и жеманиться, а начитанные говорят: «Я ваших стихов не читал, зато читал другие. Ну скажите, они ужасны?! И кокетливо изгибаются, как пидорас, обнаруживший, что вместо любовника в окно влез гопник. А ведь на эту фразу вовсе не надо отвечать. Надо молча быстро пройти на кухню, выбрать в чужом холодильнике кастрюлю с холодным супом и надеть её на голову вопрошающему. Некоторые при этом ещё три раза стучат по перевёрнутой кастрюле половником, но я считаю, что это лишнее.
— Так они спорить будут!
— Ну, а что мешает вам обнаружить на кухне не кастрюлю, а овощной нож?
— Батюшко Березин, Вы кровожадны нынче.
— Да вовсе нет. Разве любопытен немного. Нет ничего увлекательнее, чем изучить карманы ближнего, когда тот не дышит, погубленный из каких-нибудь нравственных оснований. Без нравственных оснований нынче ничего нельзя.

История про женщин былых времён
Есть определённый тип мужских разговоров, который ведут мужчины уже не первой свежести. Он называется «О женщинах былых времён». Его стилистика очень точна, соответствует чисто мужским компаниям, и некоторому градусу возлияний. Я расскажу про него, будто Хоботов, что норовит пугать свою Людочку.
Есть такое стихотворение Франсуа Вийона «Баллада о дамах былых веков». Его переводили многажды и всегда по-разному. Это настоящее заунывное, мужское:
Где Флора-римлянка сейчас?
Где рок, красу, губящий рьяно,
Архипиаду скрыл от нас?
Ушла Таис в какие страны?
И дальше перечисление десятка разных персонажей, вплоть до Орлеанской девы. Кончается всё это так: «Где ныне прошлогодний снег?»
Но для современного мужского разговора Вийон лишь задаёт интонацию. Суть речей объясняет один рассказ из записных книжек Довлатова: «Прогуливались как-то раз Шкляринский с Дворкиным. Беседовали на всевозможные темы. В том числе и о женщинах. Шкляринский в романтическом духе, а Дворкин – с характерной прямотой.
Шкляринский не выдержал:
– Что это ты? Все – трахал, да трахал! Разве нельзя выразиться более прилично?!
– Как?
– Допустим: “Он с ней был”. Или: “Они сошлись”.
Прогуливаются дальше. Беседуют. Шкляринский спрашивает:
– Кстати, что за отношения у тебя с Ларисой М.?
– Я с ней был, – ответил Дворкин.
– В смысле – трахал?! – переспросил Шкляринский».
У стареющих мужчин из этих двух стилей разговора выходит смесь – смесь легко узнаваемая, и свойственная почти всем их посиделкам.
То есть, это такой стиль, когда они вспоминают давнишних знакомых женщин (не обязательно тех, с кем... были). Это именно разговоры немолодых людей, измученных простатитом.
Типа: «А она?» - «Она вышла замуж в Париж» –слова эти лежат меж тарелок, как прошлогодний снег.

Я живу в Марьиной Роще и слышу, как меняется что-то в лице у стариков, только они слышат это название. Но бараки, которые были здесь, сломаны ещё в середине семидесятых, шпана прежних времён расселилась на кладбищах, а их потомки рассеялись. Но как-то при мне заговорили об одном феномене: состоявшиеся люди хвалятся тем, что в детстве были дракунами, мучили животных и воровали по мелочи. Один издатель даже украл детскую коляску, а потом хвастался прочностью ее ткани, допущенной на поделки. При этом иногда делают вывод, что причина — в советском воспитании и детском чтении. Действительно, Незнайка симпатичнее Знайки, а Кибальчиша, который лез отовсюду, хотелось кем-то укоротить и, за неимением лучшего, Плохишом. Потом власть изменилась, и выяснилось, что самый успешный образ гопника был создан в отечественном киноискусствеведом, кандидатом наук Сергеем Бодровым. Специалист по искусству Возрождения куда выходит лучим гопником, чем открыть, а дальше - https://vladimirberezin.binoniq.net/gopniki

Время от времени появляются «поколенческие откровения».
Это возвышенные тексты в стилистике «мы богатыри, а не вы».
Я помню, как хвастались люди моего поколения, что гуляли без присмотра, пили воду из-под крана и были круче потомков. Потом были аналогичные тексты от самих потомков.
Главное отличительное свойство таких текстов — пафос.
А как начинается пафос, так сразу в зале смешки.
Иногда и не поймёшь, кто фальшивит — струнные или духовые, но ясно, что звук не тот.
Иногда в них булькает ностальгия, человек извлекает откуда-то фотографию грузовика с кузовом, набитым людьми, и подписью – ездили и не боялись. Ну так первое, что мне рассказали, когда я приехал в «на картошку», как такой бортовой «ЗиЛ» лег на бок и подавил часть городских.
Ошибка выжившего всегда очень говорлива и думает, что хороша чем-то особенным, и вот поэтому-то её пощадили.
Но речь не о Марианской впадине человеческой гордыни, справедливо осуждённой Партией, правительством и пророком Исайей. Этак и остановиться сложно, а речь только об одном частном проявлении.
Текст, о котором я вспомнил (Сеть уже проебала его), был посвящён неформалам.
Его лирический герой, юноша девяностых, доёбывался к хипстеру, и учил его, что он неправильный неформал.
Добрый хипстер, прямо на первом слове «Внемлите! Свободу я вам песню пою!», должен был бы тащить лирического героя в тенёк с бормотанием «Дедушка? Дедушка?! Может таблеточку?».
Потому как хипстер был вполне буржуазен, никаким неформалом быть не хотел, и вообще с трудом понимал, что рано состарившийся дедушка несёт.
Я не знал автора лично и склонен думать, что он достойный человек, что просто троллит сверстников.
Пока не доказано обратное, лучше не считать встреченного на пути идиотом.
Но из всякого явления, встреченного на пути, можно извлечь урок, и я задумался о самом механизме таких поколенческих текстов.
Налицо два обстоятельства: во-первых, они сладко греют душу, потому что если ты дожил до другой общественной формации, то тебе кажется, что твоя жизнь не унылое говно, а в ней был какой-то непонятный смысл.
Во-вторых, все эти речи пользуются спросом, поскольку ностальгия всегда хороший товар. Пафосные речи делаются очень легко, путём простого перечисления исчезнувших названий, поменявших направление улиц и милых, но пропавших предметов. В конце хорош был бы отсыл к маркам портвейна (тут я бы усилил повествование подробностями, подробности типа марок портвейна и сигарет всегда вызывают ностальгию, а значит, и эмпатию — это как плачущий ребёнок в военной хронике: не захочешь, а поплачешь о нём и вместе с ним).
Кстати, такой текст чрезвычайно легко пародируется.
Вот, к примеру: «Внемлите мне, жалкие подростки девяностых! Это у вас Свобода?! Хуй с два! Мы, поколение стиляг пятидесятого года говорим с вами. Вы когда-нибудь слушали музыку на костях? Вы Лещенко слушали? А? Вы без словаря-то не путаете его с вашим мудаком из телевизора? Настоящего Лещенко слушали? А? А? Свобода хуева, вас дружинники на Броде ловили, штаны вам линейками мерили? Мы — борцы, не вы, сосунки. Многие из вас присели не за вашу вшивую наркоту, а за правду, по 58-10? Помните Ванинский порт, суки? А рёв парохода угрюмый? А? В Бобруйск ездили? В глаза смотреть! В Бобруйске были?!»
Или даже:
«Внемлите мне! Сосунки! Мы ходили в атаку под Смоленском! Мы дрались под Лейпцигом! У нас была настоящая свобода! Вернее, глоток свободы! Мы вышли на площадь! А вы, вы, вышли на площадь? Смеете, да? Смеете выйти на площадь, петрашевцы сраные? Кто из нас настоящий неформал? Кто круче? Ты тачку кати, кати, коли ответить не можешь. Мы, неформалы декабря, круче вас, недоносков с Семёновского плаца!»
Последний хороший текст о поколениях, который я читал, был написан в 1928 году, и написал его великий писатель Тынянов.
А с тех пор — только прах и зола, беззащитное желание оправдать проёбанные годы и жажда ласки.

НОВЫЙ ГОД




Ностальгия — вот лучший товар после смутного времени, все на манер персонажей Аверченко будут вспоминать бывшую еду и прежние цены. Говорить о прошлом следует не со стариками и не с молодыми, а с мужчинами, только начавшими стареть, — вернее, только что понявшими это. Они ещё сильны и деятельны, но вдруг становятся встревоженными и сентиментальными. Они лезут в старые папки, чтобы посмотреть на снимок своего класса, обрывок дневника, письмо без подписи. Следы жухлой любви, вперемешку с фасованным пеплом империи — иногда в тоске кажется, что у всего этого есть особый смысл.
Но поколение катится за поколением, и смысл есть только у загадочного течения времени — оно смывает всё, и ничьё время не тяжелее прочего.
Вокруг просыпался утренний слякотный город с первыми, очнувшимися после новогодней ночи прохожими. Они, шли разрозненно, нетвёрдо ставя ноги, как усталые бойцы, выходящие из окружения. Автомобиль обдал меня веером тёмных брызг, затем
Дальше: http://vladimirberezin.binoniq.net/novigod

Это первая глава вот здесь

С ЛЁГКИМ ДАРОМ ИЛИ САРКАЗМ СУДЬБЫ

Это был молодой человек из тех, что были праведными комсомольцами.

Не тех времён, когда надо было, презирая удобства, умирать на сырой земле, а тех, когда в цене было прилежание. Они поднимались вверх, ступенька за ступенькой. Кажется, они и были рождены сразу в костюмах, с алой капелькой комсомольской крови на лацкане. Наш герой рано стал начальником и ещё раньше защитил диссертацию о значении пяти орденов веэлкаэсэм.

Однажды его приятель собрался за границу, вернее, его послали в командировку. Друзья провожали командировочного два дня и дальше в http://vladimirberezin.binoniq.net/sarkazm

История про Януковича (очень старая запись)
Хорошо бы Януковича так и не нашли.
Разумеется, он в России, и я знаю, что с ним будет.
Когда он будет брести по Владимирскому шоссе с двумя старухами и каким-то дембелем, ему встретятся пара разбитных светских журналисток и заезжий французский писатель Бельведер. Журналистки остановят джип, чтобы показать Бельведеру les pelerins, которые, по свойственному русскому народу суеверию, вместо того чтобы работать, ходят из места в место.
Они будут говорить по-французски, думая, что никто тут их не понимает. Писатель спросит Януковича, кто он, а журналистки переведут этот вопрос.
Он будет стоять перед ними, и ветер будет шевелить редкие волосы на его голове. Помолчав, он скажет:
– Раб Божий.
– Qu'est ce qu'il dit? Il ne repond pas.
– Il dit qu'il est un serviteur de Dieu.
– Cela doit etre un fils de pretre. Il a de la race. Avez-vous de la petite monnaie?
Француз пошарит по карманам и найдёт ничего не стоящую гривну, завалявшуюся со времени поездки в Киев.
– Это тебе, дедушка, на йогурт какой-нибудь, понял? Не на водку, на йогурт, или чего ты там ешь, не знаю, – скажет журналистка с вытянутым лицом.
– Спаси Христос, – ответит Янукович, не надевая шапки и кланяясь своей лысой головой.
Восемь месяцев проходит так Янукович, а на девятом месяце его задержат полицейские, паспорта не обнаружат, да откуда он у него? Только у одного, совсем старого полицейского, служившего раньше в Донецке, шевельнётся что-то в памяти, какой-то смутный образ подростка, которого он когда-то арестовал. Он решит проверить отпечатки пальцев странника по базе данных, но руки Януковича будут такими грязными, что все полицейские побрезгуют к ним прикоснуться. Тогда его побьют совсем немного, и отправят дальше в Сибирь.
Там он поселится в деревне у богатого фермера, где будет учить детей украинским песням и ходить за больными*.

Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации.

1. Я довольно мало пишу о политике. Всё дело в том, что у меня есть несколько хороших друзей, с которыми я могу поговорить. Мы надеваем жилеты из текстиля с рельефным узором и меланхолично обсуждаем, похож какой-нибудь премьер на голову или иную часть тела. Мы неторопливо рассуждаем положили бы мы ему что-нибудь в рот, и сторонние участники этих разговоров не нужны.
Что касается наших информаторов, то, уверяю вас, это очень честные и скромные люди, которые выполняют свои обязанности аккуратно и не имеют намерения оскорбить кого-либо. Эти люди многократно проверены нами на деле.

2. Тем не менее, я выпил сегодня наливки и нарушу это моё правило. Я человек мизантропический и много что видел. Оттого запишу одну мысль, что высказал несколько месяцев назад в наших разговорах.
И чем дальше, тем больше мне кажется, что американский президент Трамп повторяет стиль управления Никиты Сергеевича Хрущёва. Хуже того - эмоциональный рисунок поведения Хрущёва.
Мне кажется, что тут самое опасное - химеры, которые у него возникают (не скажу, что в голове, но в публичной речи). Все эти идеи присоединить Гренландию, насадить кукурузу, наново нарезать административную карту и ввести совнархозы, придумать Министерство эффективности государственного аппарата, раз в год менять сподвижников, переименовывать Министерство обороны, норовить кого-то выслать.
При этом вокруг американского кукурузника возникает кокон, предохраняющий его от отрицательной обратной связи.
Одно слово - волюнтаризм.

3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что было три жены, да все не острижены.

Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации.

1. Заговорили о плагиате.
Я тут вывел для себя, что бывают срачи трёхдневные и срачи двухнедельные.
И то, что охватило сейчас дюжину стран и сотни людей, называется срачем двухнедельным.
А то тут масса людей дня два назад стала начинать посты со слов: "Ну, наконец-то всё кончилось, но я скажу..." Я скажу именно потому, что не кончилось.
Правда, через две недели он тоже смывается водой времени. Этические и юридические уроки остаются невыученными. Мир продолжает катиться в пропасть ровно с той же скоростью, что и раньше, и это падение, слава Богу, вечно.
Много лет назад я даже написал по этому поводу эссей - https://vladimirberezin.binoniq.net/slovoovorovstve

2. Но есть ещё более загадочный вопрос - вот если украсть цитату или эпиграф? Честно признаюсь, я ворую цитаты. Вот человек, может, долго сидел в библиотеке, читал скучных авторов, и делал выписки.
И, отдыхая, что-то поместил в социальных сетях.
А я скопировал и через год сделал эпиграфом.
По сути, нужно было сделать сноску: взято из диссертации Ивана Синдерюшкина, который рылся в этом окаменевшем говне, а я - нет. Спасибо тебе, Ванечка. А косарь всё равно верни.


3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что квас – добро, по три деньги за ведро; пьют, лишь похваливают.

СТОРОЖ
Сон в России — понятие особое. Сама природа спит полгода. В Московском зоопарке тушканчиков приходится класть в холодильник, чтобы они заснули на зиму. Не заснёшь — истратишься, умрёшь.
Нужно спать много, вволю. Самая страшная пытка — лишением сна.
В 1912 году Ленин напоминает о том, как декабристы разбудили Герцена, а в 1969-м Наум Коржавин как бы отвечает: нет, нет, нельзя, не будите. «Он недоспал. Отсюда всё пошло», заканчивая: «Нельзя в России никого будить» .
Есть такое знаменитое стихотворение Жуковского «Деревенский сторож в полночь», что написано в октябре 1816 года, а напечатано два года спустя. Это перевод стихотворения Гебеля «Der Wächter in der Mittelnacht», который начинается со слов
Дальше: https://vladimirberezin.binoniq.net/storoz

Очередная пятиминутка совершенно бесполезной для вас информации.

1. У меня был знакомый, что перенёс инсульт и долго пытался восстановиться, но никакого восстановления не произошло, просто он спускался в мир безумия несколько медленнее и немилосерднее, чем это могло бы быть.
К примеру, как-то во время недолгого дневного сна этот инсультный человек разбудил меня вопросом, отчего официантов звали халдеями. Я ответил, но сон пропал.
Итак, он лежал дома и раньше писал мне sms без знаков препинания и пробелов между словами - с такими же вопросами.
Иногда он отвечал мне «Спасибо» сразу же, иногда через пару дней, а иногда молчал.
Я рассматривал всё это как епитимью.
Иногда мне самому интересно найти ответ на вопрос, иногда я использовал старую заметку, потому что вопрос повторялся.
Потом он перестал меня спрашивать, и я не уверен, жив ли он.
Но это был интересный опыт – с некоторых судьба берёт деньгами, с других – страшным бременем родственного ухода, а с меня вот – энциклопедическими справками.

2. Отчего-то вспомнил, как в моём детстве относились к грузинской кухне. Тут важно понимать, что я вырос в Центральной России, да что там – в Москве я вырос, и жил среди тех людей, кто и в Грузинской ССР бывал не часто, а если и бывал, то в Гаграх или Сухуми. Но все знали, что шашлык – это что-то грузинское, и вот это блюдо… такое, со смешным названием, из курицы – тоже грузинское. Ну и грузинское вино, которое представляло те вина, что пьют возвышенные люди, а не всякие там любители портвейна и «Золотой осени».
Грузинской кухне были посвящены большая часть «кавказских» ресторанов. Вернее, настоящих таких ресторанов было мало, но во всяком уважающем себя заведении был набор: шашлык (по-разному), сациви, чахохбили, сулугуни, хачапури etc. И прочие национальные кухни на этот блок могли ответить разве одним каким-то блюдом. Какой-нибудь рисовой кашей с мясом, что в меню называлась пловом.
Впрочем, в ту пору я не то чтобы сидел по ресторанам, чаще слушал отчеты взрослых.

3. Этот пункт я добавил для ровного счёта, потому что трижды человек дивен бывает: родится, женится, умирает.

ПРОРУБЬ


Русский человек в этот день должен сидеть в проруби. Те, кто послабже, в прорубь лезут из бани, а те, кто крепки в вере, — так просто приходят и сидят. Добираются к проруби из царства бетона и асфальта в сельскую местность любой ценой, потому что если в Москве-реке в прорубь залезешь, то волшебная щука тебя снизу объест. Да так затейливо, как в Бердичеве не делают.
А в сельской местности сиди не хочу, только тускло блещет под тобой шлем Александра Македонского, золото Наполеона, золото Партии и золото Рейна.
В эти дни русские люди сидят по прорубям, а под ними проплывает подо льдом адмирал Колчак.
Кто вёл себя плохо в этом году, того он с собой берёт в плавание, а кто так себе, тому он просто пятки щекочет.
В самой глуши русские люди купаются рядом с волком, у которого хвост в проруби примёрз.
Волк русского человека не смущает, он давно рядом живёт. И, сидя в проруби, воет русский человек по-волчьи, а волк вторит ему человечьим криком. Потому что с кем жить, с тем и поведёшься.
На этот звук выходит из леса медведь, за ним — лиса и заяц. И, наконец, выкатывается по снегу из чащи великий русский зверь Колобок, и все они смотрят на человека в проруби зачарованно.
А всласть насидевшись в проруби, русские люди надевают Резиновые Тапки — и шлёп-шлёп обратно в городскую местность. Рядом стоит в пробках преображённый мир, иностранцы лопочут удивлённо, а некоторые из этих иностранцев даже опускают стёкла в своих утеплённых автомобилях, чтобы посмотреть на Резиновые Тапки, русских людей и пар, который в этот день идёт от них над страной.
Пар этот становится гуще, гуще и скоро скроет русских людей от всех врагов, а заодно и от друзей.
И вот тогда начнётся настоящая Русская Жизнь.

ТАТЬЯНИН ДЕНЬ
Мы встретились в метро. Договорились-то мы, по старой привычке, попрекая друг друга будущими опозданиями, в три. Володя пришёл ровно в половине четвёртого, я — через две минуты, и через минуту подошёл Миша. Раевский, правда, сказал, что подъедет отдельно. Никто никого не ждал, и все остались довольны, хотя сначала смущённо глядели в пол.
Мы вышли из метро и двинулись вдоль проспекта. Сквозь морозный туман горел, как священный меч перед битвой, золотой шпиль Главного здания. Володя сказал, что сегодня мы должны идти так, как ходили много лет тому назад, — экономя деньги и не пользуясь автобусом. Это был наш персональный праздник, Татьянин день, совмещённый с годовщиной выдачи дипломов, — потому что учились мы не пять, как все остальные факультеты, а пять с половиной лет. Мы шли навстречу неприятным новостям, потому что поколение вступило уже в возраст смертей, что по недоразумению зовутся своими, \
Дальше: https://berezin.livejournal.com/2020/01/25/

В Москве один Университет — один ведь, один, другому не быти, а всё самое главное записано в огромной книге мёртвой девушки у входа, что страдала дальнозоркостью, там, в каменной зачётке, упёртой в девичье колено, там записано всё — наши отметки и судьбы, но быть тому или не быть, решает не она, а её приятель, стоящий поодаль, потому что на всякое центростремительное находится центробежное. Четвёртый Рим уже приютил весь выпуск, а железный век намертво вколотил свои сваи в нашу жизнь, проколол время стальными скрепками, а мы всё пытаемся нарастить на них своё слабое мясо, они же в ответ лишь ржавеют.
Но навсегда над нами гудит на промозглом ветру жестяная звезда Ленинских гор. Спрятана она в лавровых кустах, кусты — среди облаков, а облака так высоко, что звезду не снять, листву не сорвать, прошлого не забыть, холодит наше прошлое мрамор цокольных этажей, стоит в ушах грохот дубовых парт, рябят ярусы аудиторий, и в прошлое не вернуться.
«С праздником, с праздником, — шептал я, спотыкаясь, поскальзываясь на тёмной дорожке и боясь отстать от своих товарищей. — С нашим беззащитным праздником».