В принципе, рассматривать запрет Roblox можно как логическое продолжение курса на «суверенный Рунет», но с качественно новым акцентом: объектом политики становится не только информационное поле взрослых, но и базовый опыт современного детства.
Это вполне может означать, что российский политрежим перестаёт рассчитывать даже на частичную интеграцию с Западом в долгосрочной перспектив.
И начинает целенаправленно выращивать поколение, которое с детства живёт в другой, закрытой от внешнего мира цифровой вселенной — со всеми издержками и рисками такого выбора.
@ausguck
Это вполне может означать, что российский политрежим перестаёт рассчитывать даже на частичную интеграцию с Западом в долгосрочной перспектив.
И начинает целенаправленно выращивать поколение, которое с детства живёт в другой, закрытой от внешнего мира цифровой вселенной — со всеми издержками и рисками такого выбора.
@ausguck
Вопросов к ФАС становится больше. Был сегодня в «Магните». Теперь на кассе самообслуживания можно оплатить товары 18+ (табак, алкоголь). Подтвердив свой возраст через интеграцию «Госуслуг» в MAX.
Бонусом: мы на шаг ближе к реализации алкоголя через маркетплейсы и службы доставки.
https://xn--r1a.website/russicaRU/65876
@ausguck
Бонусом: мы на шаг ближе к реализации алкоголя через маркетплейсы и службы доставки.
https://xn--r1a.website/russicaRU/65876
@ausguck
Telegram
НЕЗЫГАРЬ
Абсолютно не важно мнение чиновников Минцифры как использовать МАХ для входа на портал Госуслуг. Важно, что на это скажет Антимонопольная служба, учитывая что Минцифры прямой заинтерсант - он заказчик национального мессенджера. Картельный сговор- как уголовное…
Эти цифры можно рассматривать и как свидетельство усталости общества от нынешней действительности, и как ожидание позитивных изменений в экономическом [а возможно даже и в политическом] контексте.
И даже как мягкий запрос на перемены — пусть и не явно артикулированный.
https://xn--r1a.website/ejdailyru/371619
@ausguck
И даже как мягкий запрос на перемены — пусть и не явно артикулированный.
https://xn--r1a.website/ejdailyru/371619
@ausguck
Telegram
ЕЖ
Две трети россиян видят будущее светлым, рассказал ТАСС гендиректор ВЦИОМ Валерий Федоров.
"Будущее для 2/3 россиян - это очень высокая цифра - снова кажется светлым. И точно более светлым, чем наше настоящее", - сказал Федоров.
Такое изменение глава аналитического…
"Будущее для 2/3 россиян - это очень высокая цифра - снова кажется светлым. И точно более светлым, чем наше настоящее", - сказал Федоров.
Такое изменение глава аналитического…
Со структурной перестройкой российской экономики опоздали примерно на четверть века.
Наиболее благоприятным периодом для глубокой структурной перестройки были 2000‑е годы, когда сочетались высокие цены на нефть, устойчивые бюджетные профициты и быстрый рост ВВП на фоне относительно низкой долговой нагрузки.
Тогда существовал редкий для России ресурсный и политический задел: можно было перераспределять часть ренты в пользу модернизации инфраструктуры, человеческого капитала и институциональных реформ без резкого ухудшения уровня жизни. Значительная часть повестки структурных преобразований того периода (включая элементы программы системной модернизации экономики) была либо реализована частично, либо отодвинута на второй план на фоне комфортной динамики сырьевых доходов. Всё свелось к простой формуле «деньги есть, что надо — купим!».
К середине 2020‑х Россия подходит к теме «структурной перестройки» уже в принципиально иных условиях: под жёсткими санкционными ограничениями, с удорожанием критического импорта, сужением доступа к технологиям и ростом фискальных рисков. Это означает, что теперь реформы приходится обсуждать не с позиции силы и профицитного бюджета, а в режиме адаптации к внешнему давлению и внутренним ограничениям ресурсов.
Структурные реформы в классическом смысле требуют трёх вещей: финансового «буфера», институциональной предсказуемости и доверия ключевых групп бизнеса и населения к долгосрочному курсу.
В условиях, когда значительная часть бюджетных ресурсов перераспределена в пользу военно‑мобилизационных и силовых статей, а стоимость заимствований и импортных компонентов повышена, любая попытка серьёзной перестройки неизбежно упирается в вопрос, за счёт кого и чего она будет профинансирована.
Это увеличивает риск, что под лозунгом «структурной перестройки» будут реализованы, по сути, точечные адаптационные меры и переразметка приоритетов в уже сложившейся модели, а не смена траектории развития.
В дополнение, санкции и высокие внешнеэкономическая-внешнеполитическая неопределённости, которые усиливают внутриполитическую-внутриэкономическую неопределенности, объективно снижают горизонты планирования частного сектора.
В таких условиях тяжело запускать долгие по окупаемости проекты в человеческий капитал и технологии, которые и составляют ядро настоящей структурной трансформации.
И бонус: политическая память и «фобия реформ»
Перестройка Горбачёва в массовом сознании значительной части управленческого слоя и силового блока зафиксировалась не как попытка модернизации системы, а как процесс, который привёл к потери контроля над элитами и к дезинтеграции государства. Эта интерпретация формирует устойчивое нежелание любых преобразований, которые могут затронуть основу распределения власти и собственности.
Резюмируя. Прямо сейчас для «структурной перестройки» нет политической мотивации и нет достаточного набора ресурсов для её полноценной реализации.
@ausguck
Наиболее благоприятным периодом для глубокой структурной перестройки были 2000‑е годы, когда сочетались высокие цены на нефть, устойчивые бюджетные профициты и быстрый рост ВВП на фоне относительно низкой долговой нагрузки.
Тогда существовал редкий для России ресурсный и политический задел: можно было перераспределять часть ренты в пользу модернизации инфраструктуры, человеческого капитала и институциональных реформ без резкого ухудшения уровня жизни. Значительная часть повестки структурных преобразований того периода (включая элементы программы системной модернизации экономики) была либо реализована частично, либо отодвинута на второй план на фоне комфортной динамики сырьевых доходов. Всё свелось к простой формуле «деньги есть, что надо — купим!».
К середине 2020‑х Россия подходит к теме «структурной перестройки» уже в принципиально иных условиях: под жёсткими санкционными ограничениями, с удорожанием критического импорта, сужением доступа к технологиям и ростом фискальных рисков. Это означает, что теперь реформы приходится обсуждать не с позиции силы и профицитного бюджета, а в режиме адаптации к внешнему давлению и внутренним ограничениям ресурсов.
Структурные реформы в классическом смысле требуют трёх вещей: финансового «буфера», институциональной предсказуемости и доверия ключевых групп бизнеса и населения к долгосрочному курсу.
В условиях, когда значительная часть бюджетных ресурсов перераспределена в пользу военно‑мобилизационных и силовых статей, а стоимость заимствований и импортных компонентов повышена, любая попытка серьёзной перестройки неизбежно упирается в вопрос, за счёт кого и чего она будет профинансирована.
Это увеличивает риск, что под лозунгом «структурной перестройки» будут реализованы, по сути, точечные адаптационные меры и переразметка приоритетов в уже сложившейся модели, а не смена траектории развития.
В дополнение, санкции и высокие внешнеэкономическая-внешнеполитическая неопределённости, которые усиливают внутриполитическую-внутриэкономическую неопределенности, объективно снижают горизонты планирования частного сектора.
В таких условиях тяжело запускать долгие по окупаемости проекты в человеческий капитал и технологии, которые и составляют ядро настоящей структурной трансформации.
И бонус: политическая память и «фобия реформ»
Перестройка Горбачёва в массовом сознании значительной части управленческого слоя и силового блока зафиксировалась не как попытка модернизации системы, а как процесс, который привёл к потери контроля над элитами и к дезинтеграции государства. Эта интерпретация формирует устойчивое нежелание любых преобразований, которые могут затронуть основу распределения власти и собственности.
Резюмируя. Прямо сейчас для «структурной перестройки» нет политической мотивации и нет достаточного набора ресурсов для её полноценной реализации.
@ausguck
Уходящий 2025-й в массовом восприятии — не «прорыв» и не «обвал», а год, который в целом прожили и «нормально». По данным Левада-центра (в списке иностранных агентов): 63% называют его средним, 22% — хорошим и 15% — плохим.
Тут важно понимать, что «средний» — это не просто «год — ни о чём».
Это язык адаптации: люди фиксируют — жить вроде бы можно, планы не обнуляются полностью, повседневные стратегии сохраняются — даже если радоваться особенно нечему.
Адаптация — это ресурс управляемости политсистемы: снижается спрос на резкие повороты, но одновременно сама система становится уязвимой к шокам, которые ломают привычную нейтральность. Но это для системы изнутри это выглядит рационально — «черные лебеди» не каждый день прилетают.
Если посмотреть длинную динамику с 1997 по 2025, «средний год» абсолютный доминатор.
И это ключ к пониманию настроений: общество может долго держаться в нейтральном режиме, но когда он рушится — негатив начинает доминировать быстро и резко.
Поэтому главный сигнал — не то, что «хороший год» низкий или высокий. Главный сигнал — когда падает «средний»: это маркер того, что люди перестают воспринимать ситуацию как «обычную» и переходят к более конфликтной интерпретации происходящего.
В 2025-м перелома нет. Как нет и намека на его возможность: общество снова выбирает «нормальность».
Но, если честно, для новой России это и есть привычная форма «хорошего»: не когда хорошо, а когда не выбивает из колеи и не заставляет произносить «плохо» как доминирующий ответ.
И тут нотка политологии. Политрежим в таких условиях выигрывает не тем, что производит «хорошо», а тем, что удерживает «средне» как базовую рамку — допустимую версию реальности, которую можно объяснить, прожить и не переводить в прямые обвинения.
Это и есть тихая работа политрежима по своей самозащите: не столько мобилизовать восторг, сколько не дать нейтральности рухнуть — потому как только «средний» вариант перестаёт работать, переключение в негатив происходит резко, и коридоры возможностей сужаются.
@ausguck
Тут важно понимать, что «средний» — это не просто «год — ни о чём».
Это язык адаптации: люди фиксируют — жить вроде бы можно, планы не обнуляются полностью, повседневные стратегии сохраняются — даже если радоваться особенно нечему.
Адаптация — это ресурс управляемости политсистемы: снижается спрос на резкие повороты, но одновременно сама система становится уязвимой к шокам, которые ломают привычную нейтральность. Но это для системы изнутри это выглядит рационально — «черные лебеди» не каждый день прилетают.
Если посмотреть длинную динамику с 1997 по 2025, «средний год» абсолютный доминатор.
И это ключ к пониманию настроений: общество может долго держаться в нейтральном режиме, но когда он рушится — негатив начинает доминировать быстро и резко.
Поэтому главный сигнал — не то, что «хороший год» низкий или высокий. Главный сигнал — когда падает «средний»: это маркер того, что люди перестают воспринимать ситуацию как «обычную» и переходят к более конфликтной интерпретации происходящего.
В 2025-м перелома нет. Как нет и намека на его возможность: общество снова выбирает «нормальность».
Но, если честно, для новой России это и есть привычная форма «хорошего»: не когда хорошо, а когда не выбивает из колеи и не заставляет произносить «плохо» как доминирующий ответ.
И тут нотка политологии. Политрежим в таких условиях выигрывает не тем, что производит «хорошо», а тем, что удерживает «средне» как базовую рамку — допустимую версию реальности, которую можно объяснить, прожить и не переводить в прямые обвинения.
Это и есть тихая работа политрежима по своей самозащите: не столько мобилизовать восторг, сколько не дать нейтральности рухнуть — потому как только «средний» вариант перестаёт работать, переключение в негатив происходит резко, и коридоры возможностей сужаются.
@ausguck
Что ждёт Россию в 2026 году: политика как эхо военного времени
Вообще, конечно странно строить политические прогнозы исходя из календарности — политика процесс постоянный, от конкретных дат не зависящий. Но тем не менее, традиция требует.
Скорее всего 2026 год продолжится в режиме «затяжной мобилизационной стабильности». Конфронтация с Западом это не ситуативная повестка, а долгосрочная установка, определяющая всю логику внутренней политики.
Базовый экономический прогноз — рост около 1% при сохранении высоких ставок, дефицита кадров и приоритета оборонных расходов.
Но главным будут не цифры ВВП, а то, как внешняя линия будет влиять на внутренние правила игры.
Ключевая логика следующего года — рутинизация войны как основы управления.
Это не просто продолжение конфликта, а сознательная перестройка элитной архитектуры и социального контракта под «военную норму».
Политическая повестка 2026 года будет строиться вокруг управляемости, а не развития. Гражданские реформы (образование, здравоохранение, инфраструктура) откладываются или буду очень точечными (даже не локальными) — там, где потребуется «плата за лояльность».
Одновременно будет расти репрессивность: чем дольше длится конфронтация, тем жёстче фильтруются элиты и подавляются любые сигналы несогласия — политсистема боится раскола изнутри больше, чем давления снаружи.
Во внешней политике Кремль продолжит курс на торги «по максимуму»: готовность к переговорам декларируется, но только при выполнении «условий причин конфликта», что фактически означает сохранение конфронтационной рамки.
Ставка — на раскол западной коалиции, отдельные сделки, усталость внешних противников. Даже если появятся переговорные окна, стратегической разрядки в 2026 году ждать не стоит: война стала слишком важным элементом легитимации власти внутри страны.
Главное напряжение года — разрыв между «военным» и «гражданским» контурами экономики, политики и просто жизни.
Чем больше ресурсов уходит на оборону и силовой блок, тем слабее гражданский сектор: бизнес задыхается под высокими ставками, инвестиции падают, кадровый голод растёт.
Политически это означает рост внутреннего конфликта интересов между теми, кто выигрывает от мобилизационной модели (ВПК, силовики), и теми, кто проигрывает (малый и средний бизнес, гражданский госсектор, регионы без доступа к оборонным контрактам).
Если нефтяные доходы просядут ещё больше или санкционное давление усилится, стресс перейдёт из экономического в политический.
Наиболее вероятный путь 2026 года — управляемое торможение: низкий экономический рост, жёсткая денежно-кредитная политика, кадровая перенастройка элит под военную логику, сохранение конфронтации с Западом при эпизодических переговорах без результата.
Альтернативный стресс-сценарий — срыв бюджетной математики из-за нефти/санкций, что резко усилит социальную усталость и конфликт интересов внутри элит.
2026-й станет годом окончательной институционализации «военного времени» как новой нормы, а не временного исключения.
Метафоры героизации, жертвенности, контроля над информацией и технологическим суверенитетом будут активно встраиваться в публичную повестку, усиливая разрыв между государственным нарративом и реальностью жизни большинства общества. Свою лепту в разрыв реальности внесёт и экономический кризис, которого все ждут в 2026 году.
Вопрос в том какую меру социальной усталости выдержит политсистема, прежде чем внутренние противоречия начнут её трансформировать.
@ausguck
Вообще, конечно странно строить политические прогнозы исходя из календарности — политика процесс постоянный, от конкретных дат не зависящий. Но тем не менее, традиция требует.
Скорее всего 2026 год продолжится в режиме «затяжной мобилизационной стабильности». Конфронтация с Западом это не ситуативная повестка, а долгосрочная установка, определяющая всю логику внутренней политики.
Базовый экономический прогноз — рост около 1% при сохранении высоких ставок, дефицита кадров и приоритета оборонных расходов.
Но главным будут не цифры ВВП, а то, как внешняя линия будет влиять на внутренние правила игры.
Ключевая логика следующего года — рутинизация войны как основы управления.
Это не просто продолжение конфликта, а сознательная перестройка элитной архитектуры и социального контракта под «военную норму».
Политическая повестка 2026 года будет строиться вокруг управляемости, а не развития. Гражданские реформы (образование, здравоохранение, инфраструктура) откладываются или буду очень точечными (даже не локальными) — там, где потребуется «плата за лояльность».
Одновременно будет расти репрессивность: чем дольше длится конфронтация, тем жёстче фильтруются элиты и подавляются любые сигналы несогласия — политсистема боится раскола изнутри больше, чем давления снаружи.
Во внешней политике Кремль продолжит курс на торги «по максимуму»: готовность к переговорам декларируется, но только при выполнении «условий причин конфликта», что фактически означает сохранение конфронтационной рамки.
Ставка — на раскол западной коалиции, отдельные сделки, усталость внешних противников. Даже если появятся переговорные окна, стратегической разрядки в 2026 году ждать не стоит: война стала слишком важным элементом легитимации власти внутри страны.
Главное напряжение года — разрыв между «военным» и «гражданским» контурами экономики, политики и просто жизни.
Чем больше ресурсов уходит на оборону и силовой блок, тем слабее гражданский сектор: бизнес задыхается под высокими ставками, инвестиции падают, кадровый голод растёт.
Политически это означает рост внутреннего конфликта интересов между теми, кто выигрывает от мобилизационной модели (ВПК, силовики), и теми, кто проигрывает (малый и средний бизнес, гражданский госсектор, регионы без доступа к оборонным контрактам).
Если нефтяные доходы просядут ещё больше или санкционное давление усилится, стресс перейдёт из экономического в политический.
Наиболее вероятный путь 2026 года — управляемое торможение: низкий экономический рост, жёсткая денежно-кредитная политика, кадровая перенастройка элит под военную логику, сохранение конфронтации с Западом при эпизодических переговорах без результата.
Альтернативный стресс-сценарий — срыв бюджетной математики из-за нефти/санкций, что резко усилит социальную усталость и конфликт интересов внутри элит.
2026-й станет годом окончательной институционализации «военного времени» как новой нормы, а не временного исключения.
Метафоры героизации, жертвенности, контроля над информацией и технологическим суверенитетом будут активно встраиваться в публичную повестку, усиливая разрыв между государственным нарративом и реальностью жизни большинства общества. Свою лепту в разрыв реальности внесёт и экономический кризис, которого все ждут в 2026 году.
Вопрос в том какую меру социальной усталости выдержит политсистема, прежде чем внутренние противоречия начнут её трансформировать.
@ausguck
Администрация Трампа сама себе соорудила парадокс
Вашингтон (1) требует от временного президента Венесуэлы Дельси Родригес провести свободные выборы и уйти с поста, и (2) демонстративно игнорирует Марию Корину Мачадо — лауреата Нобелевской премии мира и очевидного фаворита таких выборов.
ЦРУ обосновывает выбор Родригес её контролем над силовыми структурами, но эта логика игнорирует простой факт: если выборы будут по-настоящему свободными, победит Мачадо с её собственной программой, не обязательно совпадающей с интересами США.
То есть, вполне реально, что через три-шесть месяцев Белый дом столкнётся с абсурдной дилеммой собственного производства:
— либо Родригес откажется проводить настоящие выборы — и тогда рухнет вся легитимация устранения Мадуро как «нелегитимного диктатора»;
— либо Мачадо победит, и к власти придёт независимый от США лидер.
Логика ЦРУ о «стабильности через контроль силовиков» плохо сочетается с идеей добровольной передачи власти оппозиции.
Судя по всему, выбор уже сделан — вопрос только в том, удастся ли его продать венесуэльцам и миру как «демократический транзит».
@ausguck
Вашингтон (1) требует от временного президента Венесуэлы Дельси Родригес провести свободные выборы и уйти с поста, и (2) демонстративно игнорирует Марию Корину Мачадо — лауреата Нобелевской премии мира и очевидного фаворита таких выборов.
ЦРУ обосновывает выбор Родригес её контролем над силовыми структурами, но эта логика игнорирует простой факт: если выборы будут по-настоящему свободными, победит Мачадо с её собственной программой, не обязательно совпадающей с интересами США.
То есть, вполне реально, что через три-шесть месяцев Белый дом столкнётся с абсурдной дилеммой собственного производства:
— либо Родригес откажется проводить настоящие выборы — и тогда рухнет вся легитимация устранения Мадуро как «нелегитимного диктатора»;
— либо Мачадо победит, и к власти придёт независимый от США лидер.
Логика ЦРУ о «стабильности через контроль силовиков» плохо сочетается с идеей добровольной передачи власти оппозиции.
Судя по всему, выбор уже сделан — вопрос только в том, удастся ли его продать венесуэльцам и миру как «демократический транзит».
@ausguck
Есть большие сомнения, что Кремль подпишет соглашение, предусматривающее численность ВСУ в 700 тысяч человек после завершения конфликта. Эта цифра очень далека от декларируемой демилитаризации Украины.
И противоречит базовым российским требованиям безопасности, сформулированным еще в Стамбуле весной 2022 года, когда Москва настаивала на ограничении украинской армии до 85 тысяч военнослужащих. По некоторым заявлениям, российская сторона выдвигала еще более жесткие условия — 50-60 тысяч человек.
С точки зрения Москвы, это создает у границ России мощную милитаризованную структуру с явной антироссийской направленностью. Более того, западные обязательства по долгосрочному оснащению и финансированию такой армии, а также планируемое размещение иностранных контингентов превращают Украину в плацдарм НАТО — именно то, чего Россия стремилась избежать с самого начала конфликта.
Для Кремля приемлемым может быть только вариант существенной демилитаризации, сопоставимый со стамбульскими параметрами, а не формальное сокращение с 800 до 700 тысяч.
@ausguck
И противоречит базовым российским требованиям безопасности, сформулированным еще в Стамбуле весной 2022 года, когда Москва настаивала на ограничении украинской армии до 85 тысяч военнослужащих. По некоторым заявлениям, российская сторона выдвигала еще более жесткие условия — 50-60 тысяч человек.
С точки зрения Москвы, это создает у границ России мощную милитаризованную структуру с явной антироссийской направленностью. Более того, западные обязательства по долгосрочному оснащению и финансированию такой армии, а также планируемое размещение иностранных контингентов превращают Украину в плацдарм НАТО — именно то, чего Россия стремилась избежать с самого начала конфликта.
Для Кремля приемлемым может быть только вариант существенной демилитаризации, сопоставимый со стамбульскими параметрами, а не формальное сокращение с 800 до 700 тысяч.
@ausguck
Если Херш прав, то всё печально и есть риск залезть в одну из самых болезненных геополитических ловушек.
За попытками Трампа отсечь Китай от ключевых поставщиков нефти — сначала Венесуэла, теперь Иран — просматривается более амбициозная стратегия: восстановление однополярного мира с США в роли единственного центра силы. Проблема России в том, что она оказывается между двумя огнями, и каждый вариант содержит существенные риски.
Москва прямо сейчас находится в парадоксальной ситуации. С одной стороны, энергетическое партнерство с Китаем достигло рекордных уровней: Россия стала крупнейшим поставщиком нефти и газа в КНР. С другой стороны, США уже в начале января 2026 года продвигают законопроект о вторичных санкциях с пошлиной 500% на импорт из стран, покупающих российские энергоресурсы — прямой удар именно по Китаю.
Одновременно американские эксперты говорят о возможности полного снятия санкций с России, если Москва согласится на сближение с США против Китая.
Был такой «треугольник Киссинджера»: отношения США с Россией и США с Китаем должны быть лучше, чем отношения России с Китаем. В 1970-х это сработало — Никсон расколол советско-китайский блок, эксплуатируя реальные противоречия: пограничные конфликты на Амуре, идеологический раскол, борьбу за лидерство в коммунистическом движении.
Но сегодня геометрия треугольника инвертирована. Россия и Китай образуют основание треугольника против американской вершины — конфигурация «два против одного», уникальная в истории ядерного сдерживания. Между Москвой и Пекином нет тех трещин, которые были в 1960-70-х: территориальные споры решены, военно-техническое сотрудничество углублено, общая цель по противодействию американской гегемонии очевидна.
Попытка «обратного Киссинджера» наталкивается на фундаментальную проблему: нет противоречий для эксплуатации. Но это не значит, что США не могут добиться своей цели другим путем.
Сценарий сближения России с США против Китая означает потерю главного стратегического партнера и рынка сбыта в момент, когда западные рынки закрыты. Китай покупает ~70% российского нефтяного экспорта, обеспечивает технологический трансферт.
Разрыв с Пекином оставит Россию в полной зависимости от США, которые неоднократно демонстрировали непредсказуемость.
Сценарий углубления союза с Китаем делает Россию младшим партнером в конфликте. Москва рискует стать заложником китайских интересов, окончательно превратиться в сырьевой придаток и попасть под вторичные санкции США, которые могут оказаться жестче текущих.
Главная проблема в том, что Россия утратила статус самостоятельного центра силы, способного диктовать условия обеим сторонам. Ни Вашингтон, ни Пекин не верят, что Москва может существенно изменить баланс сил между ними своими решениями. Это лишает Россию главного козыря — способности торговаться и получать преференции от обеих сторон одновременно.
Любое усиление американского давления укрепляет российско-китайское сотрудничество, но не меняет главного: Москве остаётся лишь выбирать степень зависимости — от Вашингтона или от Пекина.
А потеря статуса независимого центра силы вполне может быть и есть одна из целей американской стратегии.
@ausguck
За попытками Трампа отсечь Китай от ключевых поставщиков нефти — сначала Венесуэла, теперь Иран — просматривается более амбициозная стратегия: восстановление однополярного мира с США в роли единственного центра силы. Проблема России в том, что она оказывается между двумя огнями, и каждый вариант содержит существенные риски.
Москва прямо сейчас находится в парадоксальной ситуации. С одной стороны, энергетическое партнерство с Китаем достигло рекордных уровней: Россия стала крупнейшим поставщиком нефти и газа в КНР. С другой стороны, США уже в начале января 2026 года продвигают законопроект о вторичных санкциях с пошлиной 500% на импорт из стран, покупающих российские энергоресурсы — прямой удар именно по Китаю.
Одновременно американские эксперты говорят о возможности полного снятия санкций с России, если Москва согласится на сближение с США против Китая.
Был такой «треугольник Киссинджера»: отношения США с Россией и США с Китаем должны быть лучше, чем отношения России с Китаем. В 1970-х это сработало — Никсон расколол советско-китайский блок, эксплуатируя реальные противоречия: пограничные конфликты на Амуре, идеологический раскол, борьбу за лидерство в коммунистическом движении.
Но сегодня геометрия треугольника инвертирована. Россия и Китай образуют основание треугольника против американской вершины — конфигурация «два против одного», уникальная в истории ядерного сдерживания. Между Москвой и Пекином нет тех трещин, которые были в 1960-70-х: территориальные споры решены, военно-техническое сотрудничество углублено, общая цель по противодействию американской гегемонии очевидна.
Попытка «обратного Киссинджера» наталкивается на фундаментальную проблему: нет противоречий для эксплуатации. Но это не значит, что США не могут добиться своей цели другим путем.
Сценарий сближения России с США против Китая означает потерю главного стратегического партнера и рынка сбыта в момент, когда западные рынки закрыты. Китай покупает ~70% российского нефтяного экспорта, обеспечивает технологический трансферт.
Разрыв с Пекином оставит Россию в полной зависимости от США, которые неоднократно демонстрировали непредсказуемость.
Сценарий углубления союза с Китаем делает Россию младшим партнером в конфликте. Москва рискует стать заложником китайских интересов, окончательно превратиться в сырьевой придаток и попасть под вторичные санкции США, которые могут оказаться жестче текущих.
Главная проблема в том, что Россия утратила статус самостоятельного центра силы, способного диктовать условия обеим сторонам. Ни Вашингтон, ни Пекин не верят, что Москва может существенно изменить баланс сил между ними своими решениями. Это лишает Россию главного козыря — способности торговаться и получать преференции от обеих сторон одновременно.
Любое усиление американского давления укрепляет российско-китайское сотрудничество, но не меняет главного: Москве остаётся лишь выбирать степень зависимости — от Вашингтона или от Пекина.
А потеря статуса независимого центра силы вполне может быть и есть одна из целей американской стратегии.
@ausguck
Технология управляемой справедливости
Ключи от квартиры Долиной в руках адвоката Лурье — это победа гражданского общества?
Технически — да. Общественный резонанс заставил систему пересмотреть решение.
Но победа особого рода — не системная, а точечная. Не потому что сработали механизмы защиты прав, а потому что данный конкретный кейс стал медийным, вызвал возмущение, и только тогда наверху включился здравый смысл.
Три судебные инстанции демонстрируют полную юридическую слепоту, создавая абсурдную ситуацию. Верховный суд на следующий день после жалобы истребует дело и за две недели всё исправляет.
Это классическая политика самосоздания кризиса и последующего его успешного разрешения:
Система ломает — система чинит. Гражданское общество шумит — власть милостиво прислушивается.
Всё в пределах концепции ручного управления: автоматические механизмы не работают, но можно решить одну проблему вручную, если дело получило слишком широкую огласку.
Гражданское общество здесь и сейчас — не субъект с правами, а группа шумной поддержки, которую иногда слышат. Когда хотят услышать.
И тогда восстанавливают справедливость.
Ручным способом.
@ausguck
Ключи от квартиры Долиной в руках адвоката Лурье — это победа гражданского общества?
Технически — да. Общественный резонанс заставил систему пересмотреть решение.
Но победа особого рода — не системная, а точечная. Не потому что сработали механизмы защиты прав, а потому что данный конкретный кейс стал медийным, вызвал возмущение, и только тогда наверху включился здравый смысл.
Три судебные инстанции демонстрируют полную юридическую слепоту, создавая абсурдную ситуацию. Верховный суд на следующий день после жалобы истребует дело и за две недели всё исправляет.
Это классическая политика самосоздания кризиса и последующего его успешного разрешения:
Система ломает — система чинит. Гражданское общество шумит — власть милостиво прислушивается.
Всё в пределах концепции ручного управления: автоматические механизмы не работают, но можно решить одну проблему вручную, если дело получило слишком широкую огласку.
Гражданское общество здесь и сейчас — не субъект с правами, а группа шумной поддержки, которую иногда слышат. Когда хотят услышать.
И тогда восстанавливают справедливость.
Ручным способом.
@ausguck