Скакуас

для всех деловых: коммерсов, адекватных, чиновников и просто умудрившихся хорошо заработать, словом для всех тех, кто схватил ветренную украинскую удачу за причинное место, кто преуспел в обилечивании своих соотечественников, кого касались те пункты мелким шрифтом великого и всеобщего постсоветского украинского корупционного общественного договора эта война началась с мгновенного, почти мгновенного сброса баласта. а баластом оказывались любовницы, жены, хитрая и нехитрая недвижимость, друзья, гаражи, причудливые и нелепые произведения искусства и звери...- словом все то, чем эти пираты удачи орали всему миру о своем существовании, все то, посредством чего эти странные люди давали знаки ангелам и знакомым и незнакомым пацанам, знаки ангелами не замеченные, а пацанами по-разному - через раз
все эти люди воспаряли правдами и неправдами к горним вершинам своих счетов, активов, авуаров, которые были в далеком и манящем нездесь. после себя они оставляли странные натюрморты, картины интерьеров, которые были действительно шедеврами тревожной, панической, а потому естественной режиссуры вещности...много где эта вещность оживлялась шевелением, метанием, чреватой мгновенным рывком или кинжальным укусом неподвижностью очень странных и подчас причудливых существ...от питонов до игуан, от пантер до колибри, от пираний до неуместных в своей громогласности львов...
эти существа расползались, разбегались и разлетались по неласковой в своем климате округе, изумляя и пугая непривычных к таким чудесам природы двуногих обитателей, разной степени достатка, но по преимуществу людей небогатых, или даже скорее бедных, а потому тоже оказавшихся оставленными и брошенными
ходили легенды о вычурной, какой-то одновременно и барочной и рокайльной, стае собак самых невероятных пород, которые мгновенно замораживали не изумленный, а...о...вший взгляд невольных наблюдателей этого явления, которое потом как бы в качестве расплаты за минуты экзистенциальной слабости умелые на язык южно-русские люди припечатывали талантливыми, острыми, но не без сочувствия словами
пока окрестные жители привыкали к тому, что мир устроен гораздо сложнее, красок в нем больше, чем они думали, а пределов фантазии творца нет...начал свое путешествие в какую-то одному ему ведомую сторону кенгуру

само его путешествие было было чудом, которое так навечно и останется тайной, ясно было только одно - пока кенгуру своими нелепыми прыжками неутомимо и трогательно мерял донбасские пространства он как-то растерял все эти блестки, отметины и раны предвоенного украинского декаданса...все чаще его провожали задумчивые взгляды каких-то других людей, из какого-то другого мира, уже скупого на удивления и изумления
а однажды чуткий слух спящего путешественника уловил по-детски удивленное любопытство - кто это тут у нас?...а чей-то бархатистый бас выдал катарсис - во дела! любопытствующий голос принадлежал лешке, любимцу всего батальона, парню незлобливому и доброму, может не слишком словоохотливому и выше среднего задумчивому, но бойцу телесно и в автоматизме мысли и скорости реакций даже талантливому для войны...а бас был щедро отдан михалычем, неопределенного возраста дядькой, который как инопланетянин обладал редчайшим даром терраформирования, превращения даже немыслимого ада в среду более или менее сносного человечьего существования
михалыч начал вводить элементы порядка в это чудо столкновения с чудом...он как-то сразу разложил все по полочкам - тут было только два варианта - че берем с собой, или пусть прыгает дальше? возьмем с собой - не со зла но уморим бедолагу, тут люди-то не задерживаются, а этот в момент сдвухсотится...а так, если пока прыгает, и вообще досюда допрыгал, то может и поживет еще...михалыч всегда говорил как будто размышлял в слух, но его слушали очень внимательно, и за мыслю следили все..

даже наачальство...лешка приуныл, но согласился с обещавшим кенгуру некоторое продолжение жизни вторым вариантом...попрощавшись глазами с ним, оба пошли по своим делам, а лешка только время от времени оглядывался...оглядывался…оглядывался… пока не замер - михалыч, гляди, он прыгает за нами...кенгуру прыгал за ними...допрыгал и затих у этой тоже по-своему примечательной пары с лешкиной стороны...михалыч ехидно улыбнулся, извинился перед самим собой лаконичным - "вот ведь...ладно пошли"....и они пошли, двое шли, а третий прыгал
в батальоне заморского прыгуна сразу же окрестили по-южному талантливо и точно – Скакуасом
скакауас упрямо прыгал только за лешкой, а если кого и слушал, то в круг избранных входил еще и михалыч...лешка очень быстро опознал в кенгуру породу валлаби, вычитал все о том, чем их кормить можно, а чем нельзя...узнав это, он как-то не без содрогания выдохнул, т.к. слава богу пронесло и никто не успел его покормить молочкой или сладким...а дальше уже лешка строго блюл рацион скакуаса, а если кто-то нагловато сожалел о фруктах или овощах, которых и самим не хватает, имел дело с таким взглядом михалыча, что мгновенно осекался и смотрел в сторону
а скоро уже никто не сетовал и не сожалел...все полюбили скакуаса, который превратился в чудо прирученное, рутинное, теплое, жутко уютное и уморительное...лешка берег его изо всех сил, пока не стрехсотился и был увезен на лечение...тогда вообще было жарко, ранение лешки было скорее везением, но скакуасу с михалычем вообще было хоть бы хны, и в госпитале у лешки постоянно ныло сердце, он представлял себе как скакуас стоит один среди малознакомых людей, со всем своим хозяйством странности---ушами, взглядом по бокам и вперед одновременно...лешка не убежал из госпиталя как в книгах и фильмах про войну, но очень торопился обратно в часть
а когда вернулся, то сразу попал в тугой зажим глаз михалыча, который сразу же перестал быть михалычем, это был какой-то совсем другой человек...он извинялся, едва ли не заискивал и с огромным трудом и натугой протащил лешку к тому суровому факту, что скауаса больше нет - после той жары, на которой лешка стрехсотился, очень многие стали вообще двухсотыми, и прибыло пополнение, а он был в зашиве и не доглядел, и кто-то в порыве любопытства, любви и умиления накормил скакуаса какой-то гадостью, и скакуас скопытился...лешка все это слушал, глядя мимо...он как-то сам нашел место, где честь по чести погребли скакуаса и сидел, затихший долго...потом услышал из-за спины еще одно извинение - это был какой-то новый, незнакомый ему парень, который сказал - прости брат, это я ему шоколадку дал...я правда не знал...
лешка очнулся и пристально посмотрел на парня и сказал "дурак!" и пошел куда-то туда...лешка где-то приземлился и долго думал как обычно...все знали, что он думает всегда о каком-то своем, а сейчас он думал об общем, об этом нелепом скакуасе, который был ему дороже живых людей, на его глазах погибших...и этих людей он почему-то не оплакивал, а скакуаса оплакивал, это странное и нелепое существо он оплакивал, а какие-то нестранные, обычные или в меру обычные люди так и ушли им не оплаканные и не помянутые, и это было неправильно...а может в скакуаса поместились все те, кого канцелярским строгим саваном деликатно, без дурной словесной экзистенции прикрыли словом "двухсотые", и он оплакивает их души, напоследок собравшиеся в душе скакуаса...словом лешка обо всем этом думал, долго думал, мысли набегали на другие мысли, туго перемешивались… и никто ему не мешал...а со следующего дня лешка стал неразлучным другом с тем парнем, которого кстати звали тимуром

Об Эль Греко-траектории

Эль Греко – это действительно осевой пример истории европейской масляной живописи. Так и хочется сказать, пример уникальный, но нет…Эль Греко как раз не уникальный, он как раз осевой и примерный, если он чем и уникален, то тем, что на одной биографической траектории можно в концентрированном виде увидеть всю предшествующую эволюцию европейской живописи, христианской живописи. Его ускоренный дрейф из иконной, восточно-христианской, византийской традиции предполагает следующие шаги:
- икона
- краткая остановка в византийской живописи Высокого Возрождения с ее некоторым спрямлением
- маньеризм с его классическими и очень авторскими искажениями
Это безумно любопытная траектория, которая исключает, не предполагает ни кватроченто, ни рафаэлевскую аномалию. Рафаэль с его спрямленностью и эдакой «никаковостью» - это действительно аномалия, которую по-настоящему «вспомнят» в 17 веке. Вспомнят, или спроектируют\создадут? Это очень важный вопрос. Эль Греко демонстрирует нам траекторию прямого перехода от иконного «примитива» к маньеристским оргиям искажения. Это очень естественный переход. Так было, например, у нидерландцев – переход от иконы к романизму, северному маньеризму. Строго говоря ранние мастера 15-16 вв. – это по-своему но иконописцы. Там вообще без структуралистской выучки не разберешься, там тоже нужно отыскивать визуальные архетипы, там тоже скорее повторяемые лики – и все это даже сейчас, даже с поправкой на реформистское иконоборчество. На самом деле, сколько обратной, иконной перспективы в европейском маньеризме? Кто-то задавался этим вопросом. Или в Кранахе, а точнее Кранахах? Из иконы вполне органичен переход к манере, минуя уже позднее досочиненное кватроченто и его апофеоз-аномалию и оружие – Рафаэля.
Вот ведь странность какая – от самого Рафаэля почти не осталось письменных памятников, кроме рисунков, которые рождались в муках и дебрях более поздних атрибуций искусствоведческих. Строго говоря, Рафаэль – это архангел Контрреформационной живописи, и он очень проектен. Тут и огромная мастерская, полная выдающимися художниками и прочие приметы.
Кстати, если верить траектории Эль Греко, то и переход от иконного, полуиконного, пост-иконного «примитива» к венецианской ренессансной фигуративности тоже весьма органичен. А вот Рафаэль, повторюсь, аномален. Как и аномален для живой, плотской и витальной Венеции Джорджоне, корпус произведений которого кардинально меняется раз в сто лет. И любопытной была относительно недавняя эрмитажная выставка «Линии Рафаэля», которая была посвящена сверхвлиятельности живописи Рафаэля. А ведь на эту векторность можно посмотреть иначе и перенаправить стрелу времени. Предположив, что Рафаэль – это такой контрреформаторский, иезуитский, сочиненный проект, созданный скорее всего в кон. 16, а еще более вероятно в 1-й половине 17 века. Такой живописный архангел был просто необходим для иезуитской картины прошлого. И управление этим проектом было возможно через бутылочное горлышко гипертекста Вазари, который удивительно актуален и востребован до сих пор. Кстати, с северной живописью работает точно такая же технология бутылочного горлышка – книга «северного Вазари» Мандера.
Если Леонардо и Микеланджело – это уже все-таки маньеристические авторы (хотя строго говоря про Леонардо все совсем неясно, его наследие постоянно дышит и пульсирует, собирается и пересобирается, есть приливы и отливы, собственно что есть Леонардо – до сих пор не очень понятно, есть некие созданные им образы, и есть множество списков, все это разумеется не подписано), то Рафаэль – неуловим, он строго говоря никакой, он витает как идея, как то, что ждали, как тот, кого ждали. У Рафаэля случилось буквально пришествие в Рим. Его дали ожидающим. С Рафаэлем сложился и миф об особости и первородстве и первичности итальянской живописи, живописном италоцентризме в истории европейского искусства.

«Рафаэль», как комплекс, как хозяйство, первоначально был придуман в печатной графике и вербально, текстово описан. Потом его воплотили. Рафаэль – первый пример некого искусствоведческого синтеза и проектирования. Иезуитское «искусствоведение», «искусстводелание» было материальным и овеществленным. Они буквально создавали историю мирового искусства. Нам просто нельзя пребывать в плену не отрефлексированного нами стереотипа о том, что люди прошлого были глупее нас, сегодняшних. И в социальной инженерии в том числе.

Джинсы

петьке достались джинсы антона. из петькиной памяти воспоминание об антоне стало постепенно и неумолимо испаряться по причине того, что было припечатано неумолимым штампом с цифрой 200
джинсы достались ему легально, по-честному, ему антон сам их шутливо завещал...писанный красавец антон погиб нелепо, по молодости и свойственной еще юности ершистости и нежеланию слушать старших...ошметки еще не до конца дожитого антоном пубертата сыграли с ним злую шутку и до срока свели в могилу...петька даже не хотел вспоминать обо всем этом, а вместе с сумбурностью самой смерти как-то испарялся из его памяти и сам антон
в дни отпуска петька для порядка бухнув, несколько дней обозревал мирные окрестности и как-то заново учился жить на гражданке, даже ходить он научился по-старому не сразу...но тело вспомнило забытое...петьку не коробили все эти городские хипстерки и зумерки , которые тянули в уютных кофейнях свой лавандовый раф и латте с причудливым молоком, которое на самом деле не молоко, а что-то другое. в петьке не было этой свойственной многим воевавшим обиды "мы там, а вы тут"...петька составил свою личную теорию - а мы собственно там, чтобы тут что? плакали, страдали, корячились в боли? да вроде бы нет...мы там чтобы тут как раз и пили свой лавандовый раф, а еще целовались и ругались, обнимались и дрались, радовались и плакали - словом жили, а следовательно зачем злиться и сетовать...
в мирной жизни памяти об антоне тоже не было места, а потому она вообще почти истерлась к тому моменту, когда петька решил померить доставшиеся ему от антона джинсы...он пребывал на распутье и проводил аудит нажитого в ходе своей еще недолгой жизни, главным достижением которой он пока по-детски трогательно считал тот факт, что раздал все долги и никому больше ничего не должен
петька был не таким телесно складным как антон, но джинсы вполне себе смотрелись нормально, их можно было носить...зеркало правда выдало петьке одно новое знание - оказывается джинсы умеют помнить, джинсы хорошо запоминают очертания тела своего первого хозяина...и теперь петька начал понимать, что было не так в его отражении - джинсы вроде нормально сели по поджарого петьку, но они были с чужой ноги, они еще не узнали толком петьку, а потому было острое ощущение, что они не на месте
сразу как-то вспомнился антон, вспомнился хорошим, трогательным, смешным, тем, что хотелось помнить, тем, что только и нужно помнить об ушедших...и эти джинсы были укором петьке...их вещная память оказалась надежней гораздо более оснащенной петькиной памяти...и петька вдруг испугался победить, он боялся до дрожжи победить эти самые джинсы, властно в них поселиться, и тогда от антона вообще ничего не останется...а это было бы не правильно...больше этих джинсов петька не надевал и твердо решил помнить...
и петька уже точно знал, что память - это большая работа, и ее надо правильно делать. он выявил тех своих, которых обязательно нужно было не только запомнить, но и помнить...
это была личная «инвентаризация» петьки, его список подробностей, оставшихся от людей, которых он знал, того важного, которое не умеет помещаться в мелкий шрифт рапортов.
серёга, позывной «дед» 52 года, он пах махоркой и старым гаражом, знал ответ на любой вопрос о дизелях и людях, дома его ждали три внучки и недостроенная баня, о которой он говорил с таким теплом, будто она была живой, он ушел тихо и бесшумно снятый снайпером, оставив петьке привычку проверять масло в машине и всегда держать слово
димка позывной «стриж» 19 лет, совсем прозрачный мальчишка, который больше всего на свете боялся, что мама узнает, где он на самом деле. он коллекционировал фантики от редких конфет и верил, что всё это — просто затянувшаяся игра, его смех был самым звонким в батальоне, и теперь эта звонкая тишина — самое тяжелое, что петька носит в себе.

павел иванович без позывного 40 лет школьный учитель истории, который даже в окопе поправлял очки и цитировал классиков, он объяснял войну как временный сбой в логике человечества и мечтал вернуться к своим картам и мелу, павел иванович погиб, не дочитав книгу, и теперь петька решил дочитать за него жизнь, стараясь не допускать грамматических ошибок в поступках.
руслан позывной «барс». красавец и атлет, он до войны работал спасателем и привык вытаскивать людей из огня. на фронте он остался таким же — лез туда, куда другие боялись по привычке быть нужным, онн оставил после себя невыносимое чувство пустоты и старую гитару, на которой Петька так и не научился и никогда не научитсяиграть.
саня позывной «химик» 34 года. молчаливый технолог с местной фабрики, который умел из ничего сделать уют и порядок, он никогда не жаловался на грязь или холод, просто молча чинил всё, что ломалось, от чайника до человеческого настроения, саня ушел в туманном марте, оставив после себя мир, в котором вещи ломаются чаще, а чинить их некому.
игорь позывной «север» 45 лет. суровый мужик с седыми висками, который приехал издалека, чтобы «навести порядок». он был скуп на похвалу, но его короткое «нормально» стоило любого ордена. он погиб на рассвете, глядя в небо, которое напоминало ему родную тундру, и теперь этот холодный рассвет навсегда застыл в памяти петьки как высшая мера честности.
петька решил не перезаключать контракт, нужно было доучиваться, то, как мать осела, когда он вернулся, убедило его в том, что второй ходки на войну ее сердце может и не выдержать, ему еще предстояло научиться зарабатывать хорошие деньги на гражданке, ему нужно было найти работу, а еще ему нужно было сохранить себя, чтобы помнить, ведь кто-то же должен помнить

Паралимпийцы

русское государство - это слон, который не умеет танцевать. русское государство - это нечто действительно неповоротливое, немного ржавое, скрипучее, вечно не догоняющее или точнее вечно что-то догоняющее, приостановленное, слегка задумчивое, не очень талантливое, без воображения, но со своим не лишенным даже очарования стилем и своей правдой.
эта скрипучая телега уже больше тысячи лет куда-то нас везет, правда не без помощи чуда, но везет. и многие ли государственные народы могут похвастаться непрерывным долгожительством своей государственности? вот то то же и оно. подчас наше государство демонстрирует стиль пьяного мастера, но войны выигрывает исправно и шапку мономаха в переплавку не отправило.
а еще российскому государству почему-то до всего есть дело. даже сейчас, даже во времена шеринговой экономики, победившего прекарного рабства, маркетинга греха и поведенческих фьючерсов, социальной эвтаназии и как минимум легально-конопляной хэппиномики этому странному слону русской государственности почему-то до еще очень многого есть дело. и это даже трогательно, т.к. от него уже мало что кто ждет, потому что по остаткам патернализма мы справили поминки еще в далекие 90-е.
а еще этот слон оправдывает свое существование тем, что часто и справедливо охаиваемая российская бюрократия все же исправно делает две, но самые главные, вещи. Первое, она защищает нас от дурака. верховного и сановного дурака. и даже когда один большой и пьяный дурак все же просочился, она как могла нас от него защитила и совсем похоронить державу не позволила. чего не скажешь о другой, соседней и сестринской державе, в которой бюрократическая защита от дурака была сломана уже как четверть века, и дураки начали ее доламывать. а самый последний дурак, который оказался еще и клоуном, вообще доигрался до чертиков - до войны, которую мы сейчас вместе и воюем.
второе. российская государственность хорошо делает свою самую главную работу. собственно когда-то государство и задумывалось для того, чтобы защитить человека от самого страшного врага и зверя - от него самого.
в свой прекрасный имперский период российское государство не чуралось даже некоторой поэзии, чего-то возвышенного. оно придумало и сочинило очень неплохую страну, как это выясняется особенно сейчас. у этой страны много ресурсов, выгоды от выхода к трем океанам в дни всемирной логистической революции, много пресной воды, умеренный климат, который с каждым годом становится все более умеренным. словом правда симпатичная страна получилась. из этой имперской поэтики родилась особенная административная физика и даже особое административное рацио. а еще из этой имперско-административной поэтики родились русский язык и Пушкин, которыми мы дышим и надышаться не можем.
российская государственность многое видала, со многим имела дело, мало чему удивлялась и удивляется, но все же не научилась видеть то, что обычно ее, российскую государственность, спасало и спасает - чудо. с чудом у нее всегда выходят проколы. чудо очень сложно классифицировать, унифицировать, спрямить и назвать. вот как можно было назвать 6-й батальон территориальной обороны под донецком? а потому пришел на выручку неизменно талантливый в этом деле южнорусский народ, который назвал их паралимпийцами .
в этом отряде буквально все были поранены. эти очень разные люди хорошо воевали на не самом простом участке и представляли полный набор ранений, которые можно получить в позиционной войне - недолеченые осколочные ранения, нарушение координации или частичную глухоту из-за минно-взрывных травм, ампутации пальцев и частей стоп, всевозможные контузии. эти люди звенели на металлоискателях и светились на рентгенах, странно звучали, но обманывая физику, делали свое ежедневное чудо
они воевали свою войну, играли свою партию в извечном противостоянии идеального и реального. и может не без их участия в сегодняшнем мире идеальное берет верх над реальным.

они отдали в залог вечности части свои тел и физиологических способностей и жили на процент бытия. наверное это их хранило, как и хранил замечательный командир с позывным "злой"
но паралимпийцев все равно расформировали, включили в реестр минобороны, кого-то списали, кого-то направили в другие подразделения
так испарилось, упорхнуло и куда-то улетело еще одно странное, но самое настоящее донбасское чудо. ведь рано или поздно чудеса заканчиваются и приходит по-своему прекрасная и тоже богатая на уже свои чудеса повседневность приличного и регулярного государства...а это чудо улетело туда, в русскую вечность, чтобы его помнили и рассказывали о нем другим...

Снайпер

на войне снайперов в плен не берут. и александра тоже уже собирались не брать в плен, но случилась небольшая заминка, что-то на несколько часов засбоило, и александр заново родился в очередной раз
александр взял напрокат пожить еще одну жизнь в этой странной игре, которой была война, а война - это игра. в представлении александра, не было ничего более серьезного, чем игра. игра - это слишком серьезно, чтобы доверять ее людям.
александру нужно было подумать и разобраться в себе, а потому он решил на какое-то время исчезнуть. александра хорошо научили не быть. он умел как быть, так и не быть. когда александр был, то порождал подробности, вплоть до физиологических, вроде специальных памперсов
время от времени александр оповещал весь мир о своем бытии очень быстрым всплеском едва слышимого выстрела, и адресаты экзистенциальных посланий александра превращались в хайдеггеровские сломанные топоры
когда же александр решал не быть, то его небытие можно было отследить только, пожалуй, что по незаметно исчезающим продуктам из дорожных забегаловок и окраинных домов.
пребывая в свое задумчивом небытии александр терпеливо наблюдал прорастание живого...он видел в замедленном белом шуме как раскрывается цветок, теперь он знал как это бывает...в своем небытии он даже обманывал вечно недоверчивых зверей, которые не замечая его охотились, совокуплялись, убегали, догоняли, рожали, спали...иногда рукотворное и человечье в бешенном ритме, суетно, кинжальным росчерком врывалось в течение и дыхание живого...слишком быстро - раздраженно фиксировал для себя александр
александр умел не быть грамотно и профессионально - за, вне, над, под… мета-не бытие было для александра автоматическим, самослучающимся...но тут человеческое существо властно и быстро направилось в пространство отсутствия александра...в этом было что-то раздражающее, отвлекающее, назойливое. александр впервые в своей жизни выстрелил инстинктивно...холодным рассудком не сразу он добрался до упавшего паренька с голубыми глазами...безупречно откалиброванная оптика александра всматривалась в лежавшее в поле тело...взгляд александра отскочил от удивленно открытых глаз лежавшего, потом он стыдливо стал обшаривать камуфляж, добравшись до того места, где должен быть шеврон. александр вынес приговор самому себе - свой!
александр долго свой кинжальной оптикой прощался с парнем, а когда простился...это было на второй день...он решил не быть уже по-настоящему. его так хорошо научили не быть понарошку, не быть как бы и вроде, что не быть на самом деле стало задачей почти не выполнимой
александр нащупывал дорогу к настоящему небытию долго, оставляя следы...этими следами были убитые им чужие, враги...уже определившись со концовкой сценария своей уже точно последней жизни , александр всматривался в чужие и как бы пробовал самые разные концовки, превращая течение странной повседневности врагов в драматургические конструкции...он пробовал самые разные варианты...он заканчивал чужие пьесы в самых неожиданных местах и ...буквально…один враг с помощью подсказки александра поставил точку в собственной пьесе на какой-то страшной, дебелой и пьяной бабе, которая сначала довольно тормошила своего любовника, видимо думая, что тот ушел во временный астрал в избытке чувств, а потом стала немо кричать и двигаться суетливо, беспомощно
александр искал свой способ умереть, который не оскорбил бы его разум...но все эти способы давали сбой, даже пролетавшие неподалеку дроны даже ночью игнорировали инфракрасное излучение александра, который ждал за собой охоты...а потому александр продолжал жить и убивать
заблудившийся и ничей снайпер уже стал настоящей легендой...командиры своих земель переспрашивали недоуменно - он чей? твой? - и получали ответ - не мой, а я думал, он твой...во дела! хочется наградить человека, а мы не знаем кто...александр выбил комсостав всех окрестных частей противника...о нем слагали мифы...о неудачах в поисках правильного способа умереть регулярно становилось известно всему фронту...об этом странном заблудившемся снайпере писала гудела медийная толпа....этот гул нарастал, у

него была скорость и инерция...этот гул жил своей жизнью...как-то не сразу все заметили, что александр перестал оставлять следы своих поисков...наверное все же он нашел свой способ уйти насовсем...и этот способ не оскорбил разум александра

Светка из Зеленстроя

Обычно как начинается война? Война начинается, когда у кормящих матерей пропадает молоко. А когда началась эта война на Донбассе, не очень понятно. Война в Донбасс проникла, просочилась. Иногда обычный двор мог вползать в войну не весь сразу, а частями. Далеко не все и не сразу могли передать это особое ощущение - кругом возможно война.
Донбасс - это такое странное место, где в по виду деревнях живут совершенно городские люди. И по виду самая что ни на есть сельская тетка, чуть ли даже не в платочке, стоящая на совершенно сельской улице с одворованными разномастными домами может оглушить тебя чистотой русской литературной речи, приправленной цитатами из классики, а по виду опиджаченный дядька в городском дворе может поразить какой-то своей трогательной общинностью.
Донбасс всегда, несмотря на свою вопиющую южность, озадачивает цветонедостаточностью. Вся пестрота и разномастность тотальной донбасской урбанины ушла в форму, а с цветом как-то не очень. Что черными зимами, вымораживающими и бесснежными, что выгоревшими на солнце летними месяцами.
Война - это когда выключают цвет...На Донбассе война опознается по выключенному цвету. Даже со светом все не так плохо - благодаря героизму, иначе не скажешь, тамошних энергетиков и коммунальщиков свет все равно мерцал, затихал, а потом оживал. И в урбанистической разномастности этого места война с ее приметами вылупляется не сразу, опознается только если присмотреться, новые руины теряются в невероятно буйном частном секторе и еще советской типовой жилой застройке, подправленной кто во что горазд причудливыми версиями балконов и окон, и иногда вспарываемой невероятными и по-царски роскошными архитектурными заплатами сталинского ампира, который здесь отменной выделки, не типовой, а на поверку оказывающийся или баней, или больницей.
А вот по выключенному цвету война опознается безошибочно. А потому у Светки была своя война. Война с войной, война за цвет, за право на цвет. Светка работала в донецком «Зеленстрое».
Она не могла так сказать себе и другим - я воюю с войной, я служу чему-то большему, есть что-то что выше меня. Но она так жила. И нельзя сказать, что это самое, которое "выше" и "больше" ее, простого человека, придавливало к земле или гнуло. Наоборот, на Донбассе, как и на всем русском юге, люди работают не совсем так как на севере, в краях с более суровым климатом. На юге у всех главная профессия - это жизнь. В тех местах главная работа, которую работает человек - это отправление жизни.
Постройка кухни-времянки во дворе, новый забор, свежепроведенный газ, новая крыша или пристрой к дому - это очень важные, почти исторические, жизненные вехи...Там на юге должно что-то такое особенное произойти, чтобы работа стала жизнью. И речь не о жизни, которая становится главной работой, которая в свою очередь оборачивается жизнью. Нет, тут речь о работе, какой-то внешней работе, за которую положена заплата, и которая вдруг становится твоей жизнью...Для того, чтобы для Светки работа стала жизнью, должно было случиться нечто особенное и невероятное вроде падения метеорита на землю или войны. Вот оно и случилось. Случилась война.
И работа для Светки стала жизнью, потому что могла победить нежизнь, и Светка это очень хорошо чувствовала, будучи окруженной своими вечными пацанами - что мужем, что старшим сыном. Светка не очень понимала, как это...ну, например, сына воспитывать. Сроду ее никто не воспитывал, она сама выросла и точно никого воспитывать не собиралась. Вон, еда в холодильнике, сотня на карманные расходы в тумбочке - уже не ребенок, сам разберешься. И сын как-то сам во всем этом разобрался и с Божьей помощью, а также при содействии тещи, улицы и Светкиного брата рос на удивление парнем неплохим, не гнилым и самостоятельным.
Второго вечного пацана, Светкиного мужа, звали Лехой. Вообще-то не нужно было смотреть в Лехин паспорт, чтобы убедиться в том, что ему крепкие и надежные 50 +, но как-то язык не поворачивался звать его по отчеству или даже спрямить сжатое в комок Леха в более плавное и степенное Алексей.

Это был именно Леха, вечный донбасский пацан, из души которого был еще до рождения ампутирован ген старения. И видимо будет он до конца жизни гулять с такими же пацанами. В этом вечном пацане Лехе был одно важное достоинство – какой-то абсолютный пацанский слух на пошлость. Такие пацаны лехи даже в рубище, даже в грандиозном подбухе не умели быть пошлыми. Они всегда и во всем были органичны, равны себе…
И видимо Леха рано расслышал все нарастающую как зловещий гул пошлость украинской государственности, а потому жил не особо с ней пересекаясь. На донбассе это было можно - родичи, обожавшая его и все прощавшая ему жена, там перехватил, тут крутанулся...Из своего вечно счастливого подполья Леха вылез уже в ДНР, потому что те хоть и не без греха, но свои.
Вот это свое нехитрое семейное хозяйство Светка защищала на своей войне с войной, облачаясь в боевой доспех - ядовитого цвета жилет.
Война за цвет на донецких клумбах была тяжелой работой - нужно постоянно было что-то пропалывать, поливать, укрывать, перетаскивать, что-то подсказывать тем, кто тоже в своих дворах вел свою войну за право на цвет, высаживая самодельные цветники...Светке помогали что-то перетаскивать - останавливается машина, выходит из нее мужик, почти без слов берет Светкину поклажу, кивком спрашивает "куда?", Светка показывает, он перетаскивает, прыгает в свою машину и уезжает.
А когда в Донецке с водой стало совсем все плохо, на полив роз воду не жалели и для себя ее не крали, и в этом было особенное торжество донецкой армии цвета на этой войне, воспарение духа и человечности...
А потом с той стороны прилетело зло, осмысленное, темное, настоящее зло - весенний Донецк забросали коварными минами-лепестками, которые сразу потерялись, спрятались в клумбах и парках...эти мины не убивали, но калечили...Светке такая мина оторвала кусок стопы...
И вдруг оказалось, что Светку все любят...Видимо ее и раньше все любили, но вида не показывали, а теперь обнаружилось, что ее любит сын, любит и заботится о ней...И вечный пацан Леха как-то неуклюже, неумело, косолапо, но тоже одаривал ее нежностью и любовью...И на ее несчастье вдруг собралась толпа родичей, о некоторых она даже уже и не помнила...Толика скупой любви досталась ей и от местных властей, и с работы...А потом из большой России ей привезли какой-то хитрый протез, который она очень быстро из упрямства и желания жить и работать освоила. Хоть и с инвалидностью ее приняли на работу. Теперь она делала работу конторскую, т.к. стоять раком или сидеть вприсядь над клумбой она уже не могла, но все равно была при деле, при этом большом и великом деле - войне за цвет, войне с войной.

ПОЧЕМУ ЭРМИТАЖНАЯ КАМЕРИСТКА КРУЧЕ ЛУВРСКОЙ ДЖОКОНДЫ

Так уж сложилось, что портреты Рубенса считаются эдаким «слабым местом» художника. Да, они становятся поводом к разворачиванию бронебойной рубенсовской живописности, буйству тканевых и жировых складок, колористическим находкам и почему, но им явно на хватает того, что искусствоведы и не только не без автоматизма называют «психологической глубиной». Сложился даже эдакий автоматизм Рубенса, который витальный и яркий, но не глубокий.
Признаюсь, я не совсем понимаю, что это такое - психологическая глубина. Обычно в качестве эталона приводится психологизм Рембрандта и его школы. Иногда вспоминают Веласкеса или Хальса. Подчас закрадывается мысль, а не угрюмость ли и некое страдальческое уныние – это и есть тот самый психологизм? С искусствоведческими штампами и лихим воображением интерпретаторов визуальных искусств еще предстоит долго разбираться, т.к. за последние лет двести было написано немало. Это первый пункт экспозиции.
Второй пункт. Эрмитажная «Камеристка» почитается некоторыми самым нерубенсовским, даже антирубенсовским портретом. Здесь все предельно лаконично. Даже для времени Рубенса, а Рубенс – художник шва, сшившего разные художественные эпохи, он почитается уже архаичным, старомодным. В нем нет поводов к барочной живописности. Темный фон. Минимум всего вещного. Только лицо, поданное на блюде воротника-фрезы.
Но какое это лицо! Оно очень рубенсовское по типажу. Но есть в нем то, что заставляет зрителей бесконечно в него всматриваться. Едва уловимая улыбка, полуулыбка камеристки постепенно оборачивается почти строгим укором, а затем суммируется в дружелюбное требование понимания и участия. Такой эффект настаивания по мере созерцания, такое неспешное раскрытие портрета свойственно только великим картинам. После камеристки начинаешь по-настоящему понимать портретную если угодно интонацию Рубенса.
И она у него есть. Как и у Рембрандта, и Хальса, и Рокотова, и Веласкеса, и Боровиковского, и Левицкого, и Гейнсборо, и Ван Дейка, и других далеко немногих великих портретистов. Камеристка из Эрмитажа – ключ ко всему портретному Рубенсу. Нотки этой интонации можно найти почти во всех достоверных портретах Рубенса. В них Рубенс – конфидент, доверенное лицо, человек того же или около круга, что и портретируемый. Рубенс-портретист – легок, он знает больше, чем показывает, он все понимает в том самом смысле «я все понимаю», который и прощение и приятие.
Эта доверительность светского собеседника – штука далеко не легкомысленная. Найти ей визуальную транскрипцию, живописное воплощение – задача гроссмейстерская. Выносить приговор (Хальс), мудро наблюдать или даже жалеть (Веласкес), льстить (Ван Дейк), прощать (Рембрандт), любоваться (Боровиковский) легче. Рубенсовская интонация очень сложно собрана, это то, что сочетает в себе рассудочное, вдохновенное и ремесленное воедино. И эта интонация безумно современна. Камеристка Рубенса вечно современна. Вопиюще, нагло, возмутительно, неизменно современна, пока есть высшие и низшие, пока есть понимающие и сочувствующие, сдержанные и укоряющие. А такие будут вечно. Рубенс не написал письмо в глухую вечность, не выдоил вневременную архаику из сиюминутного, Рубенс за гранью гениальности, уже в каком-то живописном астрале сумел кристаллизовать современность, расшифровать сам геном современности.
Именно поэтому Камеристка в своей вечной современности, уж простите, на порядок круче змееподобной леонардовой Джоконды, которой конечно повезло больше с мифологизацией и прочей трескотней. Камеристка соразмерна человеческому чувственному желудку. Ее вполне можно описывать при помощи гастрономического словаря. Если угодно. Вообще фламандское барокко в значительной степени гастрономическое явление. И дело не только в лавках Снейдерса или де Воса. Оно пронизано вкусом к жизни. Фламандское барокко – прежде всего вкусное, оно обладает вкусом. Вкусом и вкусом. И Камеристка подается на блюде воротника-фрезы. Да, это кушанье из числа изысканных. Это самый настоящий шедевр кулинарного барокко. Но все же барокко.

И до высот этого шедевра Рубенс в своем обширном и почти необозримом творении больше не поднимался. Не удалось это и никому из школы Рубенса, а там было полно настоящих гениев. Рубенс выдал для всего своего многолюдного творческого и рабочего окружения мастер-класс истинного учительского превосходства и величия. Рубенс так время от времени делал. Для Камеристки Рубенсу даже пришлось стать технически, живописно немного не-Рубенсом. Здесь нет его размашистости, нет его великой и недосягаемой сочиненности. Хотя нет – сама портретная интонация этой картины – невероятно сложно сочинена и собрана. Но как-то вглубь а не вширь.
Такие картины стоят целого музея. Музеи, в которых живут такие картины, уже не сравнивают ни с какими другими музеями. Такие сравнения уже остаются уделом несчастных американцев (улыбка). Такие картины сбивают ритм эдакого бодрого продвижения в музейном пространстве не очень подготовленного посетителя. Такие картины заслуживают отдельного свидания. Они не терпят соседства других. Камеристку еще следует подать правильно. Так, чтобы гулкие и тяжелые барочные запахи не заглушали ее тонкий и изысканный аромат. Это главная картина главного художника во всей истории масляной живописи.

Венециановская аномалия 19 века

А правда, с кем из европейских художников-современников можно сравнить нашего Венецианова? Причем весьма понятен его генезис и замес. Это такой не очень культурный, не очень ученый и школьный историзм в пейзаже. Это не совсем жанр, потому что венециановские шедевры почти монументальны по обобщению, а еще они светятся.
С кем во Франции, например? С Милле? Но Милле был позже на как минимум 30 лет, и ритмически он другой. В нем нет венециановской распевности и плавности. И в нем нет какого-то царского венециановского колорита. В Милле, даже в нем, а он лучший из французов, есть посконное французское мельтешение, мелочность какая-то. Милле не светится, или крайне редко светится, по ночам, когда и положено.
Кто-то из немецких романтиков? Даже с учетом Великого пожара и Великой утраты значительной части шедевров немецкого живописного романтизма в 1930-е гг., нет, не получится сравнение. Немецкие романтики с этой своей подчас пошловатой мистикой, а давайте все-таки признаемся хотя бы самим себе – К. Д. Фридрих, например, очень часто весьма пошл (именно в набоковском понимании пошлости), особенно там, где что-то про гроб, лебедей, сову и прочее.
Венецианов же просто патологически, нестерпимо не пошл. Он просто противоположен пошлости. Он дает своих крестьянок и крестьян в логике какого-то странного сакрального пленера. У Венецианова все его великое написано на божественном, райском, сверхреалистичном, прекрасно потустороннем пленере. И ничего подобного в современной ему Европе не было. И эти его анатомические неправильности и искажения – никакой не реализм, никакой не наив, а искажения сакральной оптики.
В 19 веке русское искусство уже ни от кого не отставало и никого не догоняло, а потому выдавало уже какие-то свои особенные аномалии и прозрения, забегания вперед и образчики эдакой художественной и художнической эксцентричности.
Такой аномалией в нашем 19 веке был прежде всего Венецианов. Петербургские ведуты Воробьева из той же оперы. И пейзажи Иванова. И что-то из Соломаткина и Сороки.
Венецианов прекрасен еще и своим замахом на школу, на умножение и продление себя. И все это наше крепостное искусство 19 века – это такой странный социальный и биографический иероглиф, который…на который бессмысленно злиться….его надо попробовать понять и вписать в более масштабный и не очень хорошо у нас описанный контекст крепостной, усадебной и дворовой культуры. А это была особенная культура.
Полуденный, залитый солнцем, облюбованный бабочками Венецианов прекрасно аномален, божественен, бесценен.

Сколько в России Эрмитажей?

У многого в нашем наследии есть правильная мера — «Эрмитаж». Есть Эрмитаж, а есть эрмитаж. С маленькой буквы эрмитаж — это мера. Это предельная максималистская мера. Это нечто, сопоставимое с Эрмитажем в своём предельном, всемирном значении.
Один эрмитаж, собственно Эрмитаж — это уже нечто настолько значительное, что буквально оправдывает существование целой страны, целой культуры, а в случае с петербургским Эрмитажем и всего человечества. И тут нет ни малейшего с моей стороны преувеличения. И вполне возможно поставить вопрос: а сколько эрмитажей в современной России? Или сколько эрмитажных уровней в современной России? А ведь и таким образом можно структурировать карту наследия, хранящегося в нашей стране.
Я понимаю, что и сам вопрос, и подход спорны. Но всё равно это очень увлекательная игра. Эрмитаж — это явление и количественное, и качественное. Это действительно огромное, грандиозное по числу экспонатов собрание. Но это ещё и собрание великих шедевров великих художников, и пример невероятного разнообразия коллекций, универсальности, эталон глубины — все великие шедевры помещены на хорошо удобренную почву из работ менее значительных, но всё равно значимых, очень интересных авторов.
Так сколькими эрмитажами можно измерить современные российские депозитарии (музеи, библиотеки и архивы)?
Начнём с Санкт-Петербурга. В его сердцевине находятся два эрмитажа: собственно, Эрмитаж и Русский музей (русский эрмитаж, который просто невероятен по своей значимости, так как является главным депозитарием русского искусства, русской визуальной культуры — одной из главных визуальных культур всего человечества).
И два этих эрмитажа обнимаются, обрамляются ещё одним эрмитажем, эдаким идеальным музеем, который вбирает в себя собрание изо всех депозитариев нашей второй столицы и её пригородов. Это просто грандиозное собрание мирового искусства, рассеянное на весьма ограниченной территории. В этом собрании хранятся просто несметные сокровища. Одно перечисление шедевров (согласно музейной рутинной практике) может быть бесконечным: - «Мадонна» Бронзино, «Леда» Романо, серия картин Робера, «Старик» Риберы, античные скульптуры, севрский туалетный синий прибор, Золотой и Гербовый сервизы ИФЗ и т.д. из Павловска;
- «Мадонна» Баррочи, уникальный пейзаж Мурильо, «Карусель» Верне, античные мозаики, Янтарная комната и Лионский зал, и т.д. в Царском Селе;
- агитфарфор, ведуты Гварди и другие сокровища из коллекции Ростроповича/Вишневской в Константиновском дворце в Стрельне;
- коллекции европейских марин и рокайльной венецианской декоративной живописи XVIII века Джордано и Строцци, Гурьевский сервиз ИФЗ и многое другое в Петергофе;
- бенинские бронзы и акварели Мериан, собрание уродов и Большой Готторпский глобус, искусство глинкитов и китайское декоративно-прикладное искусство и множество всего другого в Кунсткамере;
- шедевры позднего Пикассо и поп-арта в музее Людвига;
- ашкеназские сокровища в Российском этнографическом музее
- коллекции функциональной живописи Айвазовского и Боголюбова в Военно-морском музее
- плафон Пьяццетты, копии ренессансных шедевров авторства великих русских художников, вещи Шагала и Джордано, Репина и тьмы гениев в НИМ РАХ;
- вторая в мире коллекция императорских пасхальных яиц Фаберже, а также множество всего другого в музее Фаберже Вексельберга;
- целая галерея миниатюр, почти картин одного из центральных художников Северного Возрождения Мармиона, уникальная и очень иллюстрированная Шахнама, шедевр Ризы Аббаси и тьма тьмущая всего бесценного в РНБ;
- вселенской значимости филателистический эрмитаж в Музее связи;
- натюрморт Хейдена и множество всего бесценного в Государственном музее истории религий;
- удивительная коллекция стекла (+ станция метро Автово) в музее на Елагином острове;

- два подлинных древнеегипетских сфинкса на Невской набережной и так далее и тому подобное. В Санкт-Петербурге можно сказать, что два эрмитажа завёрнуты в третий Эрмитаж.
Переходим к Москве.
Совокупно Московский музейно-библиотечно-архивный кластер — это два эрмитажа. Третьяковка — это второй русский эрмитаж, ещё один грандиозный по полноте и качеству депозитарий русской визуальной культуры. Второй эрмитаж — это вся остальная Москва. И какой же это Эрмитаж грандиозный! В него помещается целый великий музей ГМИИ с самыми настоящими чудесами мирового и отечественного искусства. А ещё там:
- Архангельское с двумя плафонами Тьеполо, целой комнатой Робера, самой большой в мире коллекцией юсуповского фарфора, уникальным театром декораций Гонзаго и массой всего другого
- Кусково с его грандиозной коллекцией керамики — от Египетского сервиза, подарка Наполеона до агитфарфора и советского шестидесятнического фарфора
- музей Ферсмана с последним и незаконченным императорским пасхальным яйцом Фаберже и многими другими природными чудесами
- музей имени Глинки — самый настоящий музыкальный Эрмитаж с несметными сокровищами Страдивари, Амати, Гварнери, Бергонци и другими
- Институт марксизма-ленинизма с несметными сокровищами левой мысли и левого искусства человечества
- удивительное собрание театральной истории в музее Бахрушина
- музей Маяковского — настоящий полноценный депозитарий истории русского авангарда
- тем же самым является и архитектурный музей им. Щусева. А ещё там есть очень недурная коллекция в живописи, а ещё уникальные скульптуры
- центральный музей современной истории России, кроме всего прочего, сокровищница левого искусства и тьмы реликвий, цивилизации, которая играла ключевую роль в мировой истории XX века
- РГАЛИ — настоящая Альбертина русской культуры, а ведь там ещё и коллекции живописи
- с чего начать разговор о таких сокровищах, как Ленинка, госархив МГУ, Музей Кремля и ГИМ — совершенно непонятно. Там много всего бесценного. Это целые миры мировой и отечественной истории.
А есть ещё МОМА и музей МХТ, музей Большого театра и Дарвиновский музей, Останкино и Царицыно, Остафьево и множества всего другого…
Но есть ещё один Эрмитаж. И это огромный, идеальный музей, в который собираются региональные художественные собрания. И здесь множество всего невероятного: Андрей Рублёв из Владимира-Суздальского музея-заповедника и Демидовская Мадонна Рафаэля в Нижнем Тагиле, Гарофало в Хабаровске и Хогарт в Алуште, помпейские фрески в Саратове и древнеримская мозаика в Иваново; Ренуар, Тинторетто, Эль Греко и Кранах в Нижнем Новгороде; прекрасный Явленский в двух Омских музеях; Карел Фабрициус в Тюмени; единственная в мире полная коллекция «Двенадцати месяцев» Бассано и одна из пяти главных картин всего мирового XX века «Зелёная линия» Розановой в Ярославской области; роскошный Скорел в Тамбове и автопортрет Хоохстратена; ранняя графика Явленского в Воронеже; Йорденс в Екатеринбурге и Гобемма в Калуге. И так далее до бесконечности.
А ещё просто грандиозная коллекция русского авангарда рассеяно по большим и малым городам России: Нижний Новгород и Екатеринбург, Самара и Переславль-Залесский, Астрахань и Вольск, Саратов и Слободский, Иваново и Ростов Великий, Краснодар и Нижний Тагил, Тула и Череповец, Казань и Козьмодемьянск, Пермь и Омск, Уфа и Красноярск, Тюмень и Таганрог, Киров, и Ярославль, Серпухов и Иркутск и т. д.
А ещё каждый художественный музей больших городов-региональных столиц — это такая маленькая Третьяковка с неисчислимыми сокровищами русского искусства имперского периода, а ещё иконописи, а ещё грандиозного по качеству и значению советского искусства, а ещё там жемчужины регионального декоративно-прикладного искусства…
Итого я насчитал в современной постсоветской России шесть эрмитажей. Много это или мало? Много. Например, подавляющее число стран мира не тянут и на один эрмитаж. Даже великие страны. Не хотелось бы их называть, чтобы никого не обижать.

Даже Венгрия с её замечательным художественным музеем и национальными музеями не дотягивает до одного эрмитажа. Как и Польша, несмотря на краковского Леонардо и гданьского Мемлинга и варшавского Дюрера. Австрия с Музеем истории и искусств, Альбертиной, Лихтенштейнами собирает 1 эрмитаж. А вот Швеция, несмотря на трофеи тридцатилетней войны, нет.
В очень столицецентричной, сверхцентрализованной Франции набирается всего два эрмитажа: Лувр и все остальные. В Великобритании набирается три эрмитажа: комплекс Национальная галерея + Британский музей, музей Виктории и Альберта; комплекс «Королевское собрание» + национальный траст + аристократические коллекции; всё остальное.
В Испании собирается всего 2 эрмитажа: Золотой треугольник (Прадо, Тиссен, музей современного искусства) и всё остальное. В Бельгии набирается 1 эрмитаж, в Голландии тоже 1. В Германии больше — 4 эрмитажа. Это комплексы музеев в Берлине, Мюнхене и Дрездене + все остальные. В Италии — 7. Это комплексы-музейные кластеры: Неаполь с окрестностями, Рим с Ватиканом, Флоренция, Венеция, Милан + остальная Италия тянет на пару эрмитажей.
Сколько эрмитажей в Америке Северной? Калифорния (музеи Лос-Анджелеса и Сан-Франциско), регион Великих озёр (Чикаго, Детройт, Кливленд, правда, не без натяжки), Бостон с Гарвардом и близкими городами, Нью-Йорк, Вашингтон (весь комплекс смитсоновских музеев), остальная Америка от Тампы до Гонолулу. Итого получается 6 эрмитажей. И нужно это признать, что всё это на деле символической и монетарной капитализации, и не без пузырей, которые совсем скоро могут сдуться. Неважно, громко или незаметно. То же касается и Старой Европы.
Тогда как России предстоят великие взлёты. Музейная Россия (как и многое другое у нас) крайне недооценена и символически, и монетарно. Сложно говорить об оценке таких многокультурных музейных миров, как Египет, Иран, Греция, Мексика, Индия, Китай, Япония, Южная Корея, арабские страны Персидского залива. Не совсем прояснена и тема частных собраний.
Хотя, если судить по торгам на крупнейших аукционах мира, шедевров эрмитажного уровня на рынке всплывает очень немного. Понимаю, что моя оценка крайне спорна, но как раз поспорить очень интересно.
Давайте поспорим!