Избояранга или домик Свиньина — о моей удивительной находке на Чукотке, и о первом массовом быстровозводимом жилье для российской Арктики
____
О том, насколько недавно Чукотка была заселена европейцами, говорит тот факт, что это — единственный регион, в котором нет памятников архитектуры. Археологических объектов культурного наследия — пожалуйста, сколько хочешь, но именно капитальные здания здесь массово начали строить только после ВОВ, в пятидесятые. В общем, кажется, наделять охранным статусом пока особенно нечего. Но это только кажется.
Гуляю я по полузаброшенному посёлку Угольные Копи, и вдруг вижу — не то изба, не то яранга. Коническая крыша, но маленькие окна с наличниками. Это — удивительным образом уцелевший домик, построенный по системе инженера Свиньина.
И великий, но еще непризнанный памятник конструктивизма. В конце 1920-х большевики, окончательно закрепившись на Дальнем Востоке, запускают его освоение и завоз переселенцев. Военный инженер Свиньин, строивший Владивостокскую крепость, в 1928 г. презентует им свой проект: быстровозводимый сборный дом, оказавшийся незаменимым для нужд стремительно прибывающей в регион новой власти.
“Свиняги”, как прозвали эти дома, возводились по всему Дальнему Востоку, от Чукотки до Сахалина. Их главной прелестью была легкость в транспортировке и сборке: конструкция состояла из 66 фанерных секций-щитов, которые соединялись без гвоздей. Для строительства не были нужны даже базовые плотницкие навыки, как в случае сруба, да и фанеру было проще и дешевле завозить в труднодоступные места, чем брёвна. Такая IKEA начала века.
В то время у коренных народов было принято учиться — Свиньин действительно позаимствовал круглую форму у коренных Севера: такой дом не так заносило снегом в пургу. Изнутри, подобно яранге, фанерные стены предполагалось утеплять шкурами оленя или моржа, а щели конопатить мхом. Тем не менее, теплопотери были огромными: огонь в печи необходимо было поддерживать всю ночь — что привычно для жителей чумов и яранг, но для бывших жителей изб и хат все-таки сильный “дауншифтинг”.
Поэтому в конечном итоге от домиков Свиньина отказались, заменив их на бревенчатые бараки и избушки. Активнее всего они использовались в строительстве культбаз для “просвещения” коренных народов Чукотки — в курглых домиках располагались школы, столовые, медпункты и клубы: привычная жителям коническая форма здания, как считалось, должна была сделать новые институты не такими пугающими.
Героическую службу “свиняги” сыграли во время Второй Мировой: они использовались для быстрого возведения аэродромной инфраструктуры Алсиба на Чукотке — трассы, по которой в СССР шел ленд-лиз с Аляски. Впрочем, финал домиков Свиньина был трагичен и созвучен судьбе их создателя: до 50-х их последней функцией оказалось размещение заключенных сталинских лагерей, в одном из которых закончилась жизнь арестованного владивостокского инженера.
Не смотря на огромный тираж серии, сегодня домиков Свиньина почти не осталось: фанера недолговечна. До позавчера считалось, что единственный сохранился в городе Оха на Сахалине. Но вот я нашел еще один в Угольных Копях! Правда же, он достоин того, чтобы стать первым памятником архитектуры на Чукотке, и быть взят под государственную охрану?
Я не смог найти чертежей, планов, или инструкций по сборке домика — поделитесь, если они есть у вас! Координаты домика в комментарии к посту.
____
О том, насколько недавно Чукотка была заселена европейцами, говорит тот факт, что это — единственный регион, в котором нет памятников архитектуры. Археологических объектов культурного наследия — пожалуйста, сколько хочешь, но именно капитальные здания здесь массово начали строить только после ВОВ, в пятидесятые. В общем, кажется, наделять охранным статусом пока особенно нечего. Но это только кажется.
Гуляю я по полузаброшенному посёлку Угольные Копи, и вдруг вижу — не то изба, не то яранга. Коническая крыша, но маленькие окна с наличниками. Это — удивительным образом уцелевший домик, построенный по системе инженера Свиньина.
И великий, но еще непризнанный памятник конструктивизма. В конце 1920-х большевики, окончательно закрепившись на Дальнем Востоке, запускают его освоение и завоз переселенцев. Военный инженер Свиньин, строивший Владивостокскую крепость, в 1928 г. презентует им свой проект: быстровозводимый сборный дом, оказавшийся незаменимым для нужд стремительно прибывающей в регион новой власти.
“Свиняги”, как прозвали эти дома, возводились по всему Дальнему Востоку, от Чукотки до Сахалина. Их главной прелестью была легкость в транспортировке и сборке: конструкция состояла из 66 фанерных секций-щитов, которые соединялись без гвоздей. Для строительства не были нужны даже базовые плотницкие навыки, как в случае сруба, да и фанеру было проще и дешевле завозить в труднодоступные места, чем брёвна. Такая IKEA начала века.
В то время у коренных народов было принято учиться — Свиньин действительно позаимствовал круглую форму у коренных Севера: такой дом не так заносило снегом в пургу. Изнутри, подобно яранге, фанерные стены предполагалось утеплять шкурами оленя или моржа, а щели конопатить мхом. Тем не менее, теплопотери были огромными: огонь в печи необходимо было поддерживать всю ночь — что привычно для жителей чумов и яранг, но для бывших жителей изб и хат все-таки сильный “дауншифтинг”.
Поэтому в конечном итоге от домиков Свиньина отказались, заменив их на бревенчатые бараки и избушки. Активнее всего они использовались в строительстве культбаз для “просвещения” коренных народов Чукотки — в курглых домиках располагались школы, столовые, медпункты и клубы: привычная жителям коническая форма здания, как считалось, должна была сделать новые институты не такими пугающими.
Героическую службу “свиняги” сыграли во время Второй Мировой: они использовались для быстрого возведения аэродромной инфраструктуры Алсиба на Чукотке — трассы, по которой в СССР шел ленд-лиз с Аляски. Впрочем, финал домиков Свиньина был трагичен и созвучен судьбе их создателя: до 50-х их последней функцией оказалось размещение заключенных сталинских лагерей, в одном из которых закончилась жизнь арестованного владивостокского инженера.
Не смотря на огромный тираж серии, сегодня домиков Свиньина почти не осталось: фанера недолговечна. До позавчера считалось, что единственный сохранился в городе Оха на Сахалине. Но вот я нашел еще один в Угольных Копях! Правда же, он достоин того, чтобы стать первым памятником архитектуры на Чукотке, и быть взят под государственную охрану?
Я не смог найти чертежей, планов, или инструкций по сборке домика — поделитесь, если они есть у вас! Координаты домика в комментарии к посту.
❤84👍26
Яранга в XXI веке: офис, мастерская и вахтовое жилье, или как традиционное жилище остается незаменимым в промышленности Чукотки
___
Чукчи и эскимосы — два очень близких культурно народа, вековые соседи по Чукотке, но архитектурная их история сильно отличается. Ближайшие несколько постов я хочу посвятить национальному жилищу этих народов, но не в форме пересказа этнографической классики. Я расскажу о том, что видел и слышал сам в ходе своей недавно завершившиеся полевой экспедиции — насколько традиционная архитектура вообще жива, и как эти постройки используются сейчас. И покажу свои фотки!
Начнем с чукотской яранги. Казалось бы, это кочевое жилище должно было уйти в прошлое после советской политики перевода чукчей на оседлость, коллективизации и строительства колхозных сёл. Как бы не так! Действительно, сегодня у каждого чукчи, как у любого жителя России, есть недвижимость — в аренде или в собственности: квартира, избушка или коттедж. Но многие сохраняют и движимость — ярангу. Да, круглый год жить в палатке из шкур сегодня вряд-ли кто-то стал бы, но, как оказалось, есть множество функций и в современной чукотской жизни, для которых яранга оказывается незаменимой.
1. Вахтовое жильё оленеводов.
Оленеводство — до сих пор основа экономики множества чукотских сёл. Эта отрасль удивительным образом сочетает в себе формы современного бизнеса, советских совхозов и традиционного кочевого уклада. Оленеводы перемещаются по тундре на новеньких снегоходах с GPS навигаторами, но продолжают жить в ярангах, пока дежурят "на вахте" в тундре.
Недавно московские архитекторы из бюро "Скайдом" пытались продать оленеводам "высокотехнологичное мобильное жилье Яранга 2.0" из легких металлоконструкций, но на презентации в Анадыре чукчи высмеяли заезжих конструкторов. Падение болта от "инновации" в снег при сборке рискует оставить человека на морозе без крова — тогда как все узлы национального жилища связываются верёвками и ремнями: даже имея все возможности компьютерного проектирования сложно придумать что-то лучше проверенной веками технологии.
Помимо зарплаты, оленеводам выделяют государственные субсидии на обновление летнего (брезентового) и зимнего (из шкур) покрытия на ярангу — ведь это рабочее оборудование! Приобрести его можно на пошивочном цехе, которые есть в чукотских селах Амгуэма, Лорино — но чаще люди пользуются услугами знакомых женщин, например, бабы Гали.
2. Офис и мастерская.
Бабушка Галя, жительница Амгуэмы, долгие годы проработала в тундре — чумработницей. Перебравшись на постоянное место жительства в посёлок, она продолжает снабжать оленеводов: шьёт им из шкур зимнюю одежду, торбаса, пологи, покрытия. Каждое утро она идёт через болото в свою ярангу, стоящую на отшибе села. Именно здесь её офис и производство. Дело в том, что условия в квартире плохо подходят для работы со шкурами — они быстро портятся в тепле, пахнут, да и занимают слишком много места. Работа сезонная: на зиму она сворачивает ярангу, передает продукцию клиентам и живёт обычной жизнью пенсионерки, с нетерпением ожидая весны, чтобы вернуться в свой уютный пропахший костром заводик.
Яранга сохранилась в оленеводческой индустрии в первую очередь за счет своей практичности — и лишь в меньшей степени из-за каких-то более высоких материй, вроде забот о национальной идентичности. Просто до сих пор не придумали ничего лучше. Поэтому чукчи не стесняются прокачивать яранги новыми технологиями, например, недавно студенты анадырского университета изобрели генератор, который позволяет заряжать смартфон прям от домашнего очага. Прибор сразу же обкатали в яранге оленеводов-родственников изобретателя, и вот он уже получил патент. В ходу также солнечные панели.
Таким образом, яранга продолжает жить главным образом потому, что живо оленеводство. Пусть на Чукотке эта индустрия функционирует не совсем по рыночной логике, и дотируется государством, но она действительно работает на сохранение традиции! И все же, символические, семейные и даже сакральные свойства яранг — тоже важный фактор их живучести, но о них поговорим в следующем посте.
___
Чукчи и эскимосы — два очень близких культурно народа, вековые соседи по Чукотке, но архитектурная их история сильно отличается. Ближайшие несколько постов я хочу посвятить национальному жилищу этих народов, но не в форме пересказа этнографической классики. Я расскажу о том, что видел и слышал сам в ходе своей недавно завершившиеся полевой экспедиции — насколько традиционная архитектура вообще жива, и как эти постройки используются сейчас. И покажу свои фотки!
Начнем с чукотской яранги. Казалось бы, это кочевое жилище должно было уйти в прошлое после советской политики перевода чукчей на оседлость, коллективизации и строительства колхозных сёл. Как бы не так! Действительно, сегодня у каждого чукчи, как у любого жителя России, есть недвижимость — в аренде или в собственности: квартира, избушка или коттедж. Но многие сохраняют и движимость — ярангу. Да, круглый год жить в палатке из шкур сегодня вряд-ли кто-то стал бы, но, как оказалось, есть множество функций и в современной чукотской жизни, для которых яранга оказывается незаменимой.
1. Вахтовое жильё оленеводов.
Оленеводство — до сих пор основа экономики множества чукотских сёл. Эта отрасль удивительным образом сочетает в себе формы современного бизнеса, советских совхозов и традиционного кочевого уклада. Оленеводы перемещаются по тундре на новеньких снегоходах с GPS навигаторами, но продолжают жить в ярангах, пока дежурят "на вахте" в тундре.
Недавно московские архитекторы из бюро "Скайдом" пытались продать оленеводам "высокотехнологичное мобильное жилье Яранга 2.0" из легких металлоконструкций, но на презентации в Анадыре чукчи высмеяли заезжих конструкторов. Падение болта от "инновации" в снег при сборке рискует оставить человека на морозе без крова — тогда как все узлы национального жилища связываются верёвками и ремнями: даже имея все возможности компьютерного проектирования сложно придумать что-то лучше проверенной веками технологии.
Помимо зарплаты, оленеводам выделяют государственные субсидии на обновление летнего (брезентового) и зимнего (из шкур) покрытия на ярангу — ведь это рабочее оборудование! Приобрести его можно на пошивочном цехе, которые есть в чукотских селах Амгуэма, Лорино — но чаще люди пользуются услугами знакомых женщин, например, бабы Гали.
2. Офис и мастерская.
Бабушка Галя, жительница Амгуэмы, долгие годы проработала в тундре — чумработницей. Перебравшись на постоянное место жительства в посёлок, она продолжает снабжать оленеводов: шьёт им из шкур зимнюю одежду, торбаса, пологи, покрытия. Каждое утро она идёт через болото в свою ярангу, стоящую на отшибе села. Именно здесь её офис и производство. Дело в том, что условия в квартире плохо подходят для работы со шкурами — они быстро портятся в тепле, пахнут, да и занимают слишком много места. Работа сезонная: на зиму она сворачивает ярангу, передает продукцию клиентам и живёт обычной жизнью пенсионерки, с нетерпением ожидая весны, чтобы вернуться в свой уютный пропахший костром заводик.
Яранга сохранилась в оленеводческой индустрии в первую очередь за счет своей практичности — и лишь в меньшей степени из-за каких-то более высоких материй, вроде забот о национальной идентичности. Просто до сих пор не придумали ничего лучше. Поэтому чукчи не стесняются прокачивать яранги новыми технологиями, например, недавно студенты анадырского университета изобрели генератор, который позволяет заряжать смартфон прям от домашнего очага. Прибор сразу же обкатали в яранге оленеводов-родственников изобретателя, и вот он уже получил патент. В ходу также солнечные панели.
Таким образом, яранга продолжает жить главным образом потому, что живо оленеводство. Пусть на Чукотке эта индустрия функционирует не совсем по рыночной логике, и дотируется государством, но она действительно работает на сохранение традиции! И все же, символические, семейные и даже сакральные свойства яранг — тоже важный фактор их живучести, но о них поговорим в следующем посте.
👍29❤26
Городская яранга: дача, летняя кухня и "третье место" среднего класса
_______
Продолжаю рассказ о традиционном жилище народов Чукотки в XXI веке.
Анадырь — столичный город. Здесь самые высокие зарплаты в стране, а самая распространенные профессия: чиновник или менеджер. Казалось бы, ну какая тут этно-специфика: ярангу можно встретить только в музее. Но это если плохо искать: на окраине города, в Тавайвааме, вы увидите целый ряд яранг, расположившихся на первой линии моря. Это не туристический комплекс и не временная кочевье оленеводов, это — летние кухни, дачи и беседки: своего рода лофт!
Кухня национальных блюд
Представители городского среднего класса используют ярангу в качестве пространства для летнего отдыха. Мне посчастливилось попасть в гости к научным сотрудникам: они собираются с коллегами пить чай после работы, обсуждают сплетни, новости, шутят — словом, занимаются всем тем, для чего жителю российского мегаполиса нужна кухня. Но в яранге! Помимо чая, в ход идут национальные блюда из оленя, рыбы и кита — причем готовят их прям тут же, на очаге. В квартире это совершенно невозможно — вкус будет не тот, да и запахи, которые можно себе позволить в “традиционном жилище”, не представимы в многоэтажке.
Пространство альтернативных запахов
Вообще, отличия ольфакторного ландшафта яранги от принятого в урбанизированном среднем классе требует от людей дополнительной инфраструктуры. Возле яранг стоят балки-раздевалки: сарайчики, в которых люди хранят “яранговую одежду”, здесь же можно переодеться, чтобы твой “городской костюм” не пропах костром и запахом китового жира. В эти же балки складывают ярангу на зиму. Тут же лежат покрытия из оленьих шкур, которые люди держат больше как память — городские яранги покрыты брезентом, внутри может быть установлена обычная палатка с надувным матрасом, а для освещения используют светодиодные лампы.
Семейное наследие
Но соображения памяти очень важны — кому-то яранга перешла в наследство от предков, кто-то специально едет из города в сёла покупать историческую конструкцию. Потемневшие от копоти и просмоленные жиром жерди — гордость хозяина. Впрочем, я знаком и с анадырцем, собравшим себе ярангу с нуля: горожанин в третьем поколении, он только недавно решил научиться народному зодчеству, для чего специально консультировался с бабушками. Установка яранги — отдельный праздник. Сделать это в одиночку очень сложно, и люди зовут коллег и друзей себе в помощь. Так постепенно распространяется умение, без всяких инструкций на Ютубе, а буквально через опыт, как встарь. Строительство яранги — еще и повод вспомнить связанные с этим ритуалы и слова из чукотского языка: и отдых, и образование, и укрепление идентичности.
Объект городского планирования
Главная прелесть дачной яранги для чукотского горожанина — свобода. За лучшие в городе видовые места отдыха ничего не надо платить, впрочем, согласовать место установки все равно придётся: с пожарниками, ведь в яранге будет гореть костер. Но Тавайваам — особая зона. По факту, это район города Анадырь, но де юре — национальное село в его составе. Здесь расположена единственная в городе зона традиционного рыболовства, позволяющая коренным жителям ловить сетями даже красную рыбу без пошлин и лицензий. Здесь на государственному уровне отмечают все национальные праздники. Поэтому место под ярангу здесь согласуют почти где угодно. Много вы еще знаете в России городов с официально выделенными этническими районами?
Сегодня это принято скрывать, но антропологи обожают культурные различия. Они вечно норовят уехать куда подальше, в какое-нибудь удаленное племя.
Но самое невероятное под носом, среди себе подобных — думал я, попивая чай в анадырской яранге, любуясь на морские волны, и недоумевая, почему до сих таким прекрасным этно-глэмпингом владеет еще не каждый горожанин.
_______
Продолжаю рассказ о традиционном жилище народов Чукотки в XXI веке.
Анадырь — столичный город. Здесь самые высокие зарплаты в стране, а самая распространенные профессия: чиновник или менеджер. Казалось бы, ну какая тут этно-специфика: ярангу можно встретить только в музее. Но это если плохо искать: на окраине города, в Тавайвааме, вы увидите целый ряд яранг, расположившихся на первой линии моря. Это не туристический комплекс и не временная кочевье оленеводов, это — летние кухни, дачи и беседки: своего рода лофт!
Кухня национальных блюд
Представители городского среднего класса используют ярангу в качестве пространства для летнего отдыха. Мне посчастливилось попасть в гости к научным сотрудникам: они собираются с коллегами пить чай после работы, обсуждают сплетни, новости, шутят — словом, занимаются всем тем, для чего жителю российского мегаполиса нужна кухня. Но в яранге! Помимо чая, в ход идут национальные блюда из оленя, рыбы и кита — причем готовят их прям тут же, на очаге. В квартире это совершенно невозможно — вкус будет не тот, да и запахи, которые можно себе позволить в “традиционном жилище”, не представимы в многоэтажке.
Пространство альтернативных запахов
Вообще, отличия ольфакторного ландшафта яранги от принятого в урбанизированном среднем классе требует от людей дополнительной инфраструктуры. Возле яранг стоят балки-раздевалки: сарайчики, в которых люди хранят “яранговую одежду”, здесь же можно переодеться, чтобы твой “городской костюм” не пропах костром и запахом китового жира. В эти же балки складывают ярангу на зиму. Тут же лежат покрытия из оленьих шкур, которые люди держат больше как память — городские яранги покрыты брезентом, внутри может быть установлена обычная палатка с надувным матрасом, а для освещения используют светодиодные лампы.
Семейное наследие
Но соображения памяти очень важны — кому-то яранга перешла в наследство от предков, кто-то специально едет из города в сёла покупать историческую конструкцию. Потемневшие от копоти и просмоленные жиром жерди — гордость хозяина. Впрочем, я знаком и с анадырцем, собравшим себе ярангу с нуля: горожанин в третьем поколении, он только недавно решил научиться народному зодчеству, для чего специально консультировался с бабушками. Установка яранги — отдельный праздник. Сделать это в одиночку очень сложно, и люди зовут коллег и друзей себе в помощь. Так постепенно распространяется умение, без всяких инструкций на Ютубе, а буквально через опыт, как встарь. Строительство яранги — еще и повод вспомнить связанные с этим ритуалы и слова из чукотского языка: и отдых, и образование, и укрепление идентичности.
Объект городского планирования
Главная прелесть дачной яранги для чукотского горожанина — свобода. За лучшие в городе видовые места отдыха ничего не надо платить, впрочем, согласовать место установки все равно придётся: с пожарниками, ведь в яранге будет гореть костер. Но Тавайваам — особая зона. По факту, это район города Анадырь, но де юре — национальное село в его составе. Здесь расположена единственная в городе зона традиционного рыболовства, позволяющая коренным жителям ловить сетями даже красную рыбу без пошлин и лицензий. Здесь на государственному уровне отмечают все национальные праздники. Поэтому место под ярангу здесь согласуют почти где угодно. Много вы еще знаете в России городов с официально выделенными этническими районами?
Сегодня это принято скрывать, но антропологи обожают культурные различия. Они вечно норовят уехать куда подальше, в какое-нибудь удаленное племя.
Но самое невероятное под носом, среди себе подобных — думал я, попивая чай в анадырской яранге, любуясь на морские волны, и недоумевая, почему до сих таким прекрасным этно-глэмпингом владеет еще не каждый горожанин.
❤45👍13
Сходил к дорогому Аркадию @gre4ark на Живой Гвоздь, рассказать об уроках чукотского проекта Абрамовича. Много ещё буду об этом писать (даже целую диссертацию) но если вы вдруг любитель сумбурных рассказов голосом — слушайте:)
https://www.youtube.com/live/wewr6a0uS1Q?si=HuJNQ6Ept0FUz-3M
https://www.youtube.com/live/wewr6a0uS1Q?si=HuJNQ6Ept0FUz-3M
YouTube
Чукотка — как сохранить жизнь в вымирающих городах и сёлах. Здесь живут люди / 14.11.24
Поддержать Живой гвоздь:
с карт иностранных банков https://www.donationalerts.com/r/zhivgvozd
Boosty: https://boosty.to/zhivoygvozd
Криптокошелёк: bc1qmdt96xvsun9a8qxvgakfx9gqy4x72penx5rm2p
Trust Wallet: https://link.trustwallet.com/send?address=bc1qmdt9…
с карт иностранных банков https://www.donationalerts.com/r/zhivgvozd
Boosty: https://boosty.to/zhivoygvozd
Криптокошелёк: bc1qmdt96xvsun9a8qxvgakfx9gqy4x72penx5rm2p
Trust Wallet: https://link.trustwallet.com/send?address=bc1qmdt9…
❤30👍4👎1
Возрождённый ман'тыг'ак': кинематограф на службе у этнографии, или как воскресить народную архитектуру
__
Это, вероятно, последний пост в моей серии о том, какую роль традиционная архитектура коренных народов Чукотки играет в их современной жизни. Ранее я писал о яранге чукчей (1, 2), а теперь — об эскимосах.
Эскимосы — оседлый народ, причем осевший давно. Например, село Сиреник — ровесник Дербента (≈2000 лет). За века сибирские юпики разработали уникальное архитектурное сооружение: ман’тыг’ак’ — просторные цилиндрические дома с каменными стенами и купольной кровлей. Каркас выполнялся из дерева и китовых ребер, крыша покрывалась шкурами. В отличии от тундровых кочевников, китобои с побережья не испытывали недостатка в строительном материале: запасы плавника постоянно пополняло океанское течение.
Но судьба эскимосского зодчества оказалась не так радужна, как у чукотской яранги, которая живее всех живых. 50-е и 60-е, годы коллективизации, обернулись настоящей катастрофой для эскимосов: древнейшие поселения закрывались, людей переселяли в укрупненные поселки, где вместо мантыгак их ждали обычные избы. Очень быстро архитектурная традиция стала археологическим памятником.
И все же, советская власть не была однородной: перед тем, как разрушить, она успела и посозидать. В 20-30-е годы, до насильственной коллективизации и перевода коренных народов на “европейские стандарты жизни” важной целью политики была коренизация: воспитание национальных элит. В том числе для этих целей этнограф-народник Богораз создал в Ленинграде Институт Народов Севера. И именно туда из села Кивак поехал учиться молодой эскимос, Юрий Ачиргин, ставший юристом. Там он познакомился со своей женой, чуванкой Еленой Бонадаревой, одной из первых чукотских педагогов. Отучившись, оба вернулись на Чукотку: так в конце 30-х годов новый институт объединил двух талантливых людей и создал интеллигентскую семью. Вскоре политика власти изменится, древнее эскимосское село Кивак будет насильно расселено. Мантыгак, в котором родился и вырос Юрий, превратится в руины. Но семья его уроженца останется.
Спустя 70 лет мне посчастливилось познакомиться с наследником этой семьи, внуком Юрия, Алексеем Вахрушевым, режиссёром, этнографом и пассионарием. Рядом с посёлком Алексей строит этнопарк Нуналихтак, и это потрясающий пример того, как этнография, археология, архитектура и кинематограф могут работать вместе. Алексей задумал снять исторический фэнтэзи о приключениях эскимосов, но хоть это и игровое кино, антураж для съемок создают максимально достоверным: в этом академическая задача художественного фильма. Вместо декораций, режиссёр-этнограф решил воссоздать настоящий эскимосский посёлок таким, каким он был во времена молодости своего деда. И воскресить практически утраченную технологию строительства мантыгак. Для этого Вахрушев изучал фотографии начала XX века, работы археологов и этнографов, говорил со стариками, осматривал руины упраздненных селений.
Из современной техники на стройплощадке разве что тачка да стремянка: возводятся мантыгак под Эгвекинотом практически как встарь, вручную. Камни таскает и сам режиссёр, рады подработать и местные школьники. При этом команда проекта решает сложную задачу: баланс между аутентичностью и долговечностью. По задумке автора, после съемок фильма этнопарк должен приносить деньги: жилища можно будет арендовать на ночь. Поэтому кровлю покрывают искусственными шкурами. Помимо возрождения народной архитектуры, проект способствует и сохранению эскимосского языка: для 600 актёров (местных жителей!) создали языковые курсы.
Пожалуй, это самый вдохновляющий для меня архитектурный (и научный) проект за годы! Возрождение народного зодчества из руин ведёт прямой потомок этого народа, параллельно запуская целую индустрию оживления эскимосской культуры. Но меня здесь занимает еще вот какой парадокс: без модернистской политики советской власти всё это, возможно, было бы живо и не требовало бы воскрешения. С другой стороны, и те, кто сейчас всё это воскрешает — дети созданных этой же властью институтов.
__
Это, вероятно, последний пост в моей серии о том, какую роль традиционная архитектура коренных народов Чукотки играет в их современной жизни. Ранее я писал о яранге чукчей (1, 2), а теперь — об эскимосах.
Эскимосы — оседлый народ, причем осевший давно. Например, село Сиреник — ровесник Дербента (≈2000 лет). За века сибирские юпики разработали уникальное архитектурное сооружение: ман’тыг’ак’ — просторные цилиндрические дома с каменными стенами и купольной кровлей. Каркас выполнялся из дерева и китовых ребер, крыша покрывалась шкурами. В отличии от тундровых кочевников, китобои с побережья не испытывали недостатка в строительном материале: запасы плавника постоянно пополняло океанское течение.
Но судьба эскимосского зодчества оказалась не так радужна, как у чукотской яранги, которая живее всех живых. 50-е и 60-е, годы коллективизации, обернулись настоящей катастрофой для эскимосов: древнейшие поселения закрывались, людей переселяли в укрупненные поселки, где вместо мантыгак их ждали обычные избы. Очень быстро архитектурная традиция стала археологическим памятником.
И все же, советская власть не была однородной: перед тем, как разрушить, она успела и посозидать. В 20-30-е годы, до насильственной коллективизации и перевода коренных народов на “европейские стандарты жизни” важной целью политики была коренизация: воспитание национальных элит. В том числе для этих целей этнограф-народник Богораз создал в Ленинграде Институт Народов Севера. И именно туда из села Кивак поехал учиться молодой эскимос, Юрий Ачиргин, ставший юристом. Там он познакомился со своей женой, чуванкой Еленой Бонадаревой, одной из первых чукотских педагогов. Отучившись, оба вернулись на Чукотку: так в конце 30-х годов новый институт объединил двух талантливых людей и создал интеллигентскую семью. Вскоре политика власти изменится, древнее эскимосское село Кивак будет насильно расселено. Мантыгак, в котором родился и вырос Юрий, превратится в руины. Но семья его уроженца останется.
Спустя 70 лет мне посчастливилось познакомиться с наследником этой семьи, внуком Юрия, Алексеем Вахрушевым, режиссёром, этнографом и пассионарием. Рядом с посёлком Алексей строит этнопарк Нуналихтак, и это потрясающий пример того, как этнография, археология, архитектура и кинематограф могут работать вместе. Алексей задумал снять исторический фэнтэзи о приключениях эскимосов, но хоть это и игровое кино, антураж для съемок создают максимально достоверным: в этом академическая задача художественного фильма. Вместо декораций, режиссёр-этнограф решил воссоздать настоящий эскимосский посёлок таким, каким он был во времена молодости своего деда. И воскресить практически утраченную технологию строительства мантыгак. Для этого Вахрушев изучал фотографии начала XX века, работы археологов и этнографов, говорил со стариками, осматривал руины упраздненных селений.
Из современной техники на стройплощадке разве что тачка да стремянка: возводятся мантыгак под Эгвекинотом практически как встарь, вручную. Камни таскает и сам режиссёр, рады подработать и местные школьники. При этом команда проекта решает сложную задачу: баланс между аутентичностью и долговечностью. По задумке автора, после съемок фильма этнопарк должен приносить деньги: жилища можно будет арендовать на ночь. Поэтому кровлю покрывают искусственными шкурами. Помимо возрождения народной архитектуры, проект способствует и сохранению эскимосского языка: для 600 актёров (местных жителей!) создали языковые курсы.
Пожалуй, это самый вдохновляющий для меня архитектурный (и научный) проект за годы! Возрождение народного зодчества из руин ведёт прямой потомок этого народа, параллельно запуская целую индустрию оживления эскимосской культуры. Но меня здесь занимает еще вот какой парадокс: без модернистской политики советской власти всё это, возможно, было бы живо и не требовало бы воскрешения. С другой стороны, и те, кто сейчас всё это воскрешает — дети созданных этой же властью институтов.
❤45👍19