Рекомендация: подкаст "Право на город" — документ уходящей эпохи
___

Я сам — дитя российского урбанистического поворота 2010-х, как и, вероятно, многие подписчики "Изб". Да, сейчас стало модно ругать творцов эпохи за наивность их материального детерминизма, снобизм и элитизм, за то, что они вымостили своими благими намерениями дорожку к еще большей централизации городской политики и монополизации рынка. Но, сколько бы не была справедливой эта критика, нельзя отрицать, что и она ведётся на языке, который принесли нам урбанисты 10-х. Это — удивительный культурный и политический феномен, без которого нас, как говорится, невозможно представить, и еще труднее — понять.

Поэтому я так радуюсь, что появляются проекты, документирующие уходящую эпоху (отчасти, это миссия и моего канала). Бюро Wowhaus запустили подкаст "Право на город", в котором Юрий Сапрыкин обсуждает с экспертами как поменялись современные города. Ребята сделали великолепный документ, по которому поколения историков будут изучать аргументацию и рефлексию самих агентов, вершивших урбанистический поворот: Ревзин, Капков, Шапиро, Григорян, Элькина и Зубаревич — вот только несколько громких фамилий собеседников. Рекомендую!

Макрораяны Кабула — работает ли градостроительство как soft-power? И незаметный контекстуализм
______

"Большая игра" мировых держав, ареной которой стал Афганистан, велась не только вооруженными средствами, но и градостроительными. Я уже писал об американской субурбии, которую пытались построить в Кандагаре в 2000-е, давайте же взглянем на проект, оставшийся от Советского Союза: макрораяны Кабула.

Да, "макрораян" — редкое заимствование из русского в местных языках, пушту и дари, так здесь теперь называют многоквартирные кондоминиумы. Их сразу видно на спутнике: они резко выделяются из плотного песчаного окружения вернакулряных махалля обилием деревьев, это, судя по всему, самые зеленые районы города. 4 микрорайона панельных пятиэтажек возвели в 70-е для просоветской верхушки социалистического Афганистана. Это — самые южные хрущевки в мире, и этот факт не мог не отразиться на архитектуре и планировке типовых построек.

На некоторых зданиях отказались от балконов в пользу закрытой машрабией от солнца лоджии. Но главное отличие — ориентация зданий. В России вы нигде не найдёте микрорайоны с исключительно широтными (горизонтальными) секциями, наоборот, здания преимущественно располагали по меридиану, вертикально: всё ради инсоляции. Протяженный фасад, обращенный на Север, будет всегда в тени — катастрофа для холодного климата и спасение для жаркого! Да, локальный контекст может проявляться и в простом развороте здания: все хрущевки Кабула — широтные.

Надо ли говорить, что зелёные и прохладные "макрораяны" до сих пор считаются жильём для среднего и высшего класса. Постройкой домов СССР хотел не только заручиться поддержкой местных элит, но и продемонстрировать всему Востоку собственное градостроительное превосходство. Как нам известно, это не помогло — и спустя 10 лет после постройки хрущевок советские специалисты были вынуждены спешно покинуть страну навсегда вместе с армией.

И американский, и советский градостроительные проекты не решали жилищных проблем простых афганцев, клиентами обоих были "верхи", оба были скорее символическим пиар-жестом, оба только усиливали восприятие неравенства: решётки на окнах пятиэтажек до верхнего этажа — красноречивый тому показатель. Попытки обоих сверхдержав установить контроль над государством окончились неудачно. Да, оба проекта оставили после себя уникальное для этих мест озеленение, но в соревновании "микрорайон против коттеджного поселка" победу всё равно одержали махалля. Если архитектура и градостроительство и работают как soft-power, то, видимо, как-то иначе.

На этом моя серия про афганскую урбанистику завершается, но впереди еще много интересного!

Привет из избового поля!
___

Если вы вдруг потеряли меня — не переживайте, со мной все хорошо! Я в настоящем антропологическом поле, где собираю материал для исследования феномена заброшенности в деревнях и ИЗБОВОГО КАННИБАЛИЗМА.

Вот вам несколько занимательных фактов от моих информантов, чтобы вы не скучали!

1) Сегодня покупатели деревенских домов часто предпочитают не сносить старую избушку, а пристраивать новый дом к ней (фото 1). И вовсе не потому, что они так ценят наследие — просто по современным пожарным нормам новый дом получится построить только посередине участка. Желая сохранить огород и удобное расположение дома на красной линии улицы, люди прибегают к "реконструкции" вместо сноса и нового строительства. Выходит, ни что так не способствует сохранению деревянного зодчества, как драконовские правила пожарных отступов, кто бы мог подумать.

2) У большинства заброшенных домов где-то есть наследник/собственник. Но его незаинтересованность порой оборачивается настоящей драмой, вот как на фото 2. Владелец жилой части этого дуплекса вроде бы и рад выкупить вторую половину, но ее хозяин уехал в город, и попросту забил на неё. А жилец, мой информант, не решается взяться за восстановление заброшенной половинки, пока она не его: боится, что вложит деньги, и тут-то хозяин и приедет на всё готовенькое, или, чего хуже, обвинит в незаконном проникновении! Поэтому оставленная половина дома продолжает разрушаться, постепенно утягивая за собой и обжитую часть. Tragedy of commons!

3) Другой информант активно использует материалы из заброшенных домов для строительства на своем участке (тот самый каннибализм!). Критерием заброшенности для него является, во первых, провалившаяся крыша (фото 3), а во вторых — последняя дата на газете внутри: она должна быть не позднее 15-летней давности. Так материальность дерева становится вполне себе равноправным участником института прав собственности.

Скоро вернусь к вам с новыми постами!

Среди "заброшек" и "гнилушек": как разные способы называния руин позволяют людям по-разному адаптироваться к вымиранию деревнь
_

Не секрет, что с 90-х множество деревень в средней полосе России обезлюдело. Сельская депопуляция — бесспорный демографический факт, интересно другое. Что по этому поводу думают оставшиеся деревенские жители? Как они адаптируются к новой реальности? — на эти вопросы может ответить антропология. При помощи исследования архитектуры!

Моя гипотеза заключалась в том, что пустующая изба — отличный материал для подобного исследования, поскольку она является индексальным знаком депопуляции. В семиотике индексы — это те знаки, которые напрямую связаны (причинно-следственной связью) с тем, что они означают. Например, дым — индекс огня. Ровно так и руины избы указывают на то, что здесь раньше кто-то жил, а теперь не живёт. А значит, изучив, как люди говорят о таких домах и что с ними делают — я смогу понять и то, как депопуляция изменила их жизнь. Проведя неделю “в поле”, общаясь с жителями частично опустевших деревень и дачниками, я увидел интересную закономерность: люди называют пустующие дома 4 способами.

1. “Заброшенные”. Так называют те дома, где давно не появлялся хозяин, и эта категория указывает на его (без)действие: заброшенное становится таковым в результате забрасывания. Жители деревень, которые используют эту категорию в своей речи, обычно сопровождают ее сожалениями, пессимизмом и критикой бесхозяйственных собственников, которые уехали из деревни в город и которым “ничего не надо”. В глазах людей заброшенные дома находятся в спорном статусе — в них вроде бы давно никто не бывал, но хозяин или наследник могут объявиться в любой момент. Поэтому остающиеся в деревне жители ничего не могут с ними поделать, им остается только сетовать на депопуляцию.

2. “Бесхозные”. Это наименование позволяет обойти ограничение “заброшенного”. Если человек называет дом бесхозным, значит он убежден, что у такой избы нет хозяина. И это позволяет использовать бесхозный дом как ему угодно: в качестве ресурса стройматериалов, или даже поселиться в нём. Применяющие эту категорию жители не так уж сожалеют о депопуляции, ведь исчезновение хозяев позволило им чуть-чуть обогатиться. Еще бы, с помощью этого определения можно превратить некогда чужую избу в свою. Магия!

3. “Гнилушки”. Так пустующие дома называют те, кто избегает понятия “заброшеный”. “Гнилушки” выступают своеобразным эвфемизмом, позволяющим людям разорвать индексальную связь между депопуляцией и руинами. Обозначение заброшенного дома в качестве гнилушки деперсонифицирует его, делает его частью ландшафта: в таком наименовании не первое место выходит агентность материала, а не человека. Заброшку забросил человек, в гнилушках гниёт дерево под действием сил природы. Это напоминает табу на упоминание смерти, которых придерживаются некоторые народы.

4. “Дом продаётся”. Крайняя форма такого табу на вымирание деревни. Внешне изба может выглядеть абсолютной руиной, но некоторые жители все равно утверждают, что она продаётся. Таким образом они отрицают депопуляцию, подменяя одно действие хозяина (забрасывание) в своей речи другим — сознательным и позитивным: продажей. Эта категория хранит в себе веру в то, что когда-нибудь пустующий дом снова обязательно станет жилым. Естественно, люди, говорящие так о заброшенных домах, не позволяет себе их использовать, но и не так грустят — ведь ничего плохого не произошло, деревня не умирает, это просто продажа затянулась.

Выходит, одни жители признают реальность обезлюдивания, другие отрицают её, маскируя в языке эвфемизмами. Одни жители приспосабливаются к новой реальности, используя заброшенные дома для своих нужд, другие — просто сожалеют о ней, а третьи — пребывают в ожидании, что все наладится. Исследование еще раз показало, какой мощной перформативной силой обладает простое название архитектуры в речи: с помощью него сельские жители буквально трансформируют реальность, скрывая от самих себя демографические факты, позволяя или запрещая себе определенные практики в отношении (некогда) чужих домов.

Китайцы скопировали МГУ: развитие неосталинского стиля или подделка?
-------

Несколько лет назад в Шэньчжэне была построена высотка, удивительно похожая на главное здание МГУ. В Китае копируют всё — общеизвестный факт: блоги пестрят рассказами, как, натренировавшись на брендовых сумочках и смартфонах, китайцы перешли к клонированию мировых достопримечательностей, и даже городов. Но укоренившееся в Западном мире отношение к китайским копиям как к "фальшивым подделкам", будучи переброшенным на архитектуру, ставит вопросики нашим привычным категориям восприятия.

Шэнчженьскую "сталинскую высотку" можно было бы назвать китайским клоном МГУ и кричать о воровстве, если бы это ... не был настоящий МГУ. И кампус, и учебные программы — всё сделано при участие и поддержке специалистов из московского университета. По сути, это не клон, а дочерняя особь, родившаяся путем почкования.

Более того, и в самой России силуэт башни на Воробьёвых горах стал символом-иконой высшего учебного заведения: его очертания повторяет и капромантичный Мордовский государственный университет, а ЮУрГУ в Челябинске еще в сталинские годы проектировался с отсылкой к столичному образцу. Это позволяет думать, что Лев Руднев, автор исходного проекта, вряд-ли возмущался бы нарушению авторских прав, узнав о китайской копии, как это сделала Заха Хадид.

Вся западная архитектура веками развивалась путем копирования. Тиражирование образца рождало стили. В XVIII веке сама Европа была увлечена копированием китайских построек. Шинуазри — китайский стиль, любила и Екатерина II. Но, по Беньямину, развитие технических средств производства копий привело в итоге нас тоске по подлинности и возвышению уникальности как главной ценности искусства, а затем к изобретению современного авторского права.

Сегодня нам сложно понять китайцев, но можно попробовать вообразить, как выглядел бы Петербург, если бы у Петра I была возможность привезти с собой из Амстердама его 3D-модели, и воплотить в точности. У современных китайцев такая возможность есть, и за них остаётся только порадоваться. Если воспринимать их архитектурные копии как привычную нам, но подзабытую стилизацию, а не как подделку. Или даже как честный возврат того, что мы когда-то взяли у них.