apologist
От гулямов к мамлюкам: эволюция военного рабства в Исламском мире Принципиальное различие между более ранней системой гулямов и поздней мамлюкской моделью заключалось не только в происхождении воинов, но и в самом характере организации военной элиты. Институт…
Группы воинов, принадлежавших одному покровителю, образовывали своеобразные братства — хушдашии, игравшие огромную роль в политической жизни государства. Нередко именно такие корпоративные связи определяли исход дворцовых переворотов, военных конфликтов и борьбы за власть.
Важной особенностью мамлюкской системы было отсутствие наследственной передачи статуса. Положение, титулы и влияние мамлюков формально не переходили к их сыновьям. Дети эмиров не включались автоматически в военную элиту и были вынуждены самостоятельно искать свое место в системе власти. Это обеспечивало постоянное обновление правящего слоя за счет новых военных рабов и одновременно препятствовало превращению мамлюкской знати в традиционную наследственную аристократию. При этом внутри самой мамлюкской среды непрерывно шла ожесточенная борьба различных военных группировок, связанных с именами султанов, эмиров и влиятельных патронов. Каждый новый султан стремился создать собственную клиентелу, закупая сотни, а иногда и тысячи новых невольников. После завершения подготовки часть из них освобождалась и постепенно продвигалась по службе от придворных и административных должностей до командования крупными военными соединениями и управления провинциями.
Следует также учитывать, что большинство мамлюков первоначально не были мусульманами. Среди них встречались христиане, язычники и представители различных местных верований Кавказа и степного мира. Уже после покупки их обращали в ислам и включали в новую культурно-религиозную среду. В этом смысле мамлюкская система представляла собой не просто военную организацию, а механизм глубокой социальной и культурной трансформации человека.
Особое положение занимали работорговцы и посредники, поставлявшие молодых невольников в Египет и Сирию. Они пользовались значительным уважением при дворе, поскольку обеспечивали постоянный приток военных кадров для государства. Через этих же посредников мамлюки поддерживали контакты с родиной, родственниками и местными элитами Кавказа и Причерноморья. Именно благодаря таким каналам позднее происходило обратное культурное влияние мамлюкского мира на Северо-Западный Кавказ.
Таким образом, мамлюки представляли собой не просто наемную гвардию или слой военных рабов. Со временем они сформировали замкнутый профессиональный военный корпус с высокой степенью внутренней солидарности, жесткой дисциплиной, развитой корпоративной идентичностью и собственным представлением о политической легитимности. Именно эта среда в дальнейшем породит уникальную мамлюкскую государственность, в которой бывшие рабы не только контролировали армию, но и сами становились правителями крупнейшего государства Ближнего Востока позднего Средневековья.
Продолжение ниже….
Важной особенностью мамлюкской системы было отсутствие наследственной передачи статуса. Положение, титулы и влияние мамлюков формально не переходили к их сыновьям. Дети эмиров не включались автоматически в военную элиту и были вынуждены самостоятельно искать свое место в системе власти. Это обеспечивало постоянное обновление правящего слоя за счет новых военных рабов и одновременно препятствовало превращению мамлюкской знати в традиционную наследственную аристократию. При этом внутри самой мамлюкской среды непрерывно шла ожесточенная борьба различных военных группировок, связанных с именами султанов, эмиров и влиятельных патронов. Каждый новый султан стремился создать собственную клиентелу, закупая сотни, а иногда и тысячи новых невольников. После завершения подготовки часть из них освобождалась и постепенно продвигалась по службе от придворных и административных должностей до командования крупными военными соединениями и управления провинциями.
Следует также учитывать, что большинство мамлюков первоначально не были мусульманами. Среди них встречались христиане, язычники и представители различных местных верований Кавказа и степного мира. Уже после покупки их обращали в ислам и включали в новую культурно-религиозную среду. В этом смысле мамлюкская система представляла собой не просто военную организацию, а механизм глубокой социальной и культурной трансформации человека.
Особое положение занимали работорговцы и посредники, поставлявшие молодых невольников в Египет и Сирию. Они пользовались значительным уважением при дворе, поскольку обеспечивали постоянный приток военных кадров для государства. Через этих же посредников мамлюки поддерживали контакты с родиной, родственниками и местными элитами Кавказа и Причерноморья. Именно благодаря таким каналам позднее происходило обратное культурное влияние мамлюкского мира на Северо-Западный Кавказ.
Таким образом, мамлюки представляли собой не просто наемную гвардию или слой военных рабов. Со временем они сформировали замкнутый профессиональный военный корпус с высокой степенью внутренней солидарности, жесткой дисциплиной, развитой корпоративной идентичностью и собственным представлением о политической легитимности. Именно эта среда в дальнейшем породит уникальную мамлюкскую государственность, в которой бывшие рабы не только контролировали армию, но и сами становились правителями крупнейшего государства Ближнего Востока позднего Средневековья.
Продолжение ниже….
apologist
Группы воинов, принадлежавших одному покровителю, образовывали своеобразные братства — хушдашии, игравшие огромную роль в политической жизни государства. Нередко именно такие корпоративные связи определяли исход дворцовых переворотов, военных конфликтов и…
Приход к власти
При султане ас-Салихе Наджм ад-Дине Айюбе (1240–1249) мамлюкский корпус окончательно превращается в ключевую военную опору государства. Именно в этот период численность мамлюков достигала, по разным оценкам, от 800 до 1000 тяжеловооруженных всадников, а сами они стали известны как «бахрийя» или «бахриты» - от арабского слова «бахр» («море»), поскольку их казармы располагались на острове Рода посреди Нила. Основу этого корпуса составляли преимущественно кипчаки, происходившие из степей Северного Причерноморья, хотя уже тогда среди них встречалось значительное количество выходцев с Кавказа, включая черкесов.
Положение мамлюков усиливалось не только благодаря их военной функции. Постепенно они превращались в самостоятельную политико-экономическую силу. Мамлюкские эмиры получали земельные пожалования - икта, участвовали в распределении налоговых доходов и все активнее проникали в административный аппарат государства. Военная элита начинала формировать собственную корпоративную систему интересов, все менее зависимую от традиционной айюбидской аристократии.
Последний крупный айюбидский правитель Египта ал-Малик ас-Салих сознательно делал ставку именно на мамлюков как на личную опору своей власти. Он продолжил политику предшественников и закупил огромное количество военных рабов - кипчаков, черкесов и малоазийских тюрок. Американский востоковед У. Поппер отмечал, что ас-Салих:
Подобная система имела внутреннюю логику. В отличие от местной знати, связанной с клановыми и региональными интересами, мамлюки были лично обязаны султану своим положением, богатством и социальным возвышением. Именно поэтому правители исламского Востока постепенно начинали доверять им больше, чем наследственной аристократии. Однако со временем эта зависимость приобрела обратный характер: мамлюкский корпус стал настолько влиятельным, что уже сами султаны начали зависеть от военной элиты.
Кризис айюбидской системы проявился в полной мере во время Седьмого крестового похода. Смерть султана ас-Салиха Айюба, династические конфликты и крайне неудачная политика его сына Туран-шаха создали вакуум власти, который мамлюкская военная элита использовала для прямого захвата государства. События 1250 года нельзя рассматривать лишь как очередной дворцовый переворот. Речь шла о глубокой структурной трансформации всей политической системы исламского Египта. Военная корпорация мамлюков не просто сменила правящую династию - она институционализировала собственное господство и впервые превратилась в самостоятельный источник политической власти.
Особую символическую роль в этом процессе сыграла Шаджар ад-Дурр - вдова ас-Салиха Айюба. Опираясь на мамлюков покойного султана, она фактически захватила власть и была провозглашена «султаншей» Египта. Этот эпизод сам по себе был чрезвычайно необычным для средневекового мусульманского мира. Сирийские Айюбиды и аббасидский халиф аль-Мустасим отказались признавать ее законной правительницей, однако мамлюкская элита сохранила ей верность. В июле 1250 года Шаджар ад-Дурр вышла замуж за мамлюка Айбека ат-Туркамани и формально передала ему престол. Чтобы придать новой власти хотя бы минимальную легитимность в глазах мусульманского мира, Айбек провозгласил себя атабеком, то бишь опекуном малолетнего айюбидского принца аль-Ашрафа Мусы. Тем самым мамлюки пытались показать, что формально сохраняют преемственность прежней династии, хотя фактически власть уже полностью перешла в руки новой военной корпорации.
Следует понимать, что проблема легитимности в средневековом исламском мире имела принципиальное значение. В исламской политической традиции власть не могла опираться исключительно на военную силу. Даже самый могущественный правитель нуждался в признании со стороны религиозной и правовой системы Ислама. Именно здесь возникает важное различие между понятиями «халифат» и «султанат».
Продолжение ниже…
При султане ас-Салихе Наджм ад-Дине Айюбе (1240–1249) мамлюкский корпус окончательно превращается в ключевую военную опору государства. Именно в этот период численность мамлюков достигала, по разным оценкам, от 800 до 1000 тяжеловооруженных всадников, а сами они стали известны как «бахрийя» или «бахриты» - от арабского слова «бахр» («море»), поскольку их казармы располагались на острове Рода посреди Нила. Основу этого корпуса составляли преимущественно кипчаки, происходившие из степей Северного Причерноморья, хотя уже тогда среди них встречалось значительное количество выходцев с Кавказа, включая черкесов.
Положение мамлюков усиливалось не только благодаря их военной функции. Постепенно они превращались в самостоятельную политико-экономическую силу. Мамлюкские эмиры получали земельные пожалования - икта, участвовали в распределении налоговых доходов и все активнее проникали в административный аппарат государства. Военная элита начинала формировать собственную корпоративную систему интересов, все менее зависимую от традиционной айюбидской аристократии.
Последний крупный айюбидский правитель Египта ал-Малик ас-Салих сознательно делал ставку именно на мамлюков как на личную опору своей власти. Он продолжил политику предшественников и закупил огромное количество военных рабов - кипчаков, черкесов и малоазийских тюрок. Американский востоковед У. Поппер отмечал, что ас-Салих:
«создал личную охрану и фактически всю армию из белых рабов, главным образом малоазийских турок и черкесов, которые были захвачены на войне или куплены у работорговцев и размещены в специально построенных казармах на Ниле».
Подобная система имела внутреннюю логику. В отличие от местной знати, связанной с клановыми и региональными интересами, мамлюки были лично обязаны султану своим положением, богатством и социальным возвышением. Именно поэтому правители исламского Востока постепенно начинали доверять им больше, чем наследственной аристократии. Однако со временем эта зависимость приобрела обратный характер: мамлюкский корпус стал настолько влиятельным, что уже сами султаны начали зависеть от военной элиты.
Кризис айюбидской системы проявился в полной мере во время Седьмого крестового похода. Смерть султана ас-Салиха Айюба, династические конфликты и крайне неудачная политика его сына Туран-шаха создали вакуум власти, который мамлюкская военная элита использовала для прямого захвата государства. События 1250 года нельзя рассматривать лишь как очередной дворцовый переворот. Речь шла о глубокой структурной трансформации всей политической системы исламского Египта. Военная корпорация мамлюков не просто сменила правящую династию - она институционализировала собственное господство и впервые превратилась в самостоятельный источник политической власти.
Особую символическую роль в этом процессе сыграла Шаджар ад-Дурр - вдова ас-Салиха Айюба. Опираясь на мамлюков покойного султана, она фактически захватила власть и была провозглашена «султаншей» Египта. Этот эпизод сам по себе был чрезвычайно необычным для средневекового мусульманского мира. Сирийские Айюбиды и аббасидский халиф аль-Мустасим отказались признавать ее законной правительницей, однако мамлюкская элита сохранила ей верность. В июле 1250 года Шаджар ад-Дурр вышла замуж за мамлюка Айбека ат-Туркамани и формально передала ему престол. Чтобы придать новой власти хотя бы минимальную легитимность в глазах мусульманского мира, Айбек провозгласил себя атабеком, то бишь опекуном малолетнего айюбидского принца аль-Ашрафа Мусы. Тем самым мамлюки пытались показать, что формально сохраняют преемственность прежней династии, хотя фактически власть уже полностью перешла в руки новой военной корпорации.
Следует понимать, что проблема легитимности в средневековом исламском мире имела принципиальное значение. В исламской политической традиции власть не могла опираться исключительно на военную силу. Даже самый могущественный правитель нуждался в признании со стороны религиозной и правовой системы Ислама. Именно здесь возникает важное различие между понятиями «халифат» и «султанат».
Продолжение ниже…
apologist
Приход к власти При султане ас-Салихе Наджм ад-Дине Айюбе (1240–1249) мамлюкский корпус окончательно превращается в ключевую военную опору государства. Именно в этот период численность мамлюков достигала, по разным оценкам, от 800 до 1000 тяжеловооруженных…
Легитимация власти
Халиф в классической суннитской политической традиции считался формальным преемником пророка Мухаммада🕋 в вопросах управления мусульманской общиной. Теоретически именно халиф обладал верховной политической и духовной властью над Уммой. Однако уже к XI–XII вв. эта модель фактически перестала работать: реальные военные и административные ресурсы находились в руках региональных правителей. Так возникает феномен султаната. Султан - это не пророческий преемник и не универсальный лидер мусульман, а фактический носитель военной и светской власти. Иными словами, к позднему Средневековью в Исламском мире складывается своеобразное разделение полномочий: символическая и духовная легитимность остается за халифом, тогда как реальная власть сосредотачивается в руках султанов, эмиров и военных династий.
Проблема мамлюков заключалась в том, что они изначально не обладали ни династическим происхождением, ни племенной легитимностью, ни связью с курайшитской традицией, необходимой для классического халифата. Более того, сами они были бывшими рабами. Для значительной части мусульманского общества это выглядело крайне необычно и даже противоестественно. Поэтому в первые десятилетия существования мамлюкский султанат сталкивался с серьезным кризисом признания.
Ситуация радикально изменилась после монгольского завоевания Багдада в 1258 г. и окончательного низвержения Аббасидского халифата. Разгром столицы Исламского мира и казнь халифа аль-Мустасима произвели колоссальное впечатление на мусульман современников. Впервые за многие столетия суннитский мир оказался без общепризнанного центра духовной власти. В этих условиях центр политического и религиозного притяжения постепенно смещается из Ирака в Египет. Огромную роль в этом сыграли именно мамлюки, которые в 1260 г. нанесли монголам сокрушительное поражение в битве при Айн-Джалуте. Значение этой победы трудно переоценить. Монголы к тому моменту уничтожили Хорезм, Багдад, значительную часть Ирана и Сирии, а их продвижение казалось практически неудержимым. Победа мамлюков стала первым крупным поражением монгольской экспансии на Ближнем Востоке и воспринималась мусульманами как спасение Исламской цивилизации. Именно после Айн-Джалута мамлюки начинают восприниматься не просто как военная хунта или группа бывших рабов, а как защитники суннитского Ислама и нового политического центра мусульманского мира.
В 1260 г. султаном становится Бейбарс - одна из ключевых фигур всей мамлюкской истории. Именно при нем начинается окончательное институциональное оформление султаната. Одной из главных задач Бейбарса стала проблема легитимации новой власти.
Для ее решения Бейбарс предпринял крайне важный символический шаг: он восстановил в Каире Аббасидский халифат. После уничтожения Багдада мамлюки пригласили в Египет представителей уцелевшей аббасидской династии и фактически передали им духовную функцию халифата, сохранив при этом всю полноту светской власти за султаном.
В 1261 г. Бейбарс торжественно провозгласил халифом аль-Мустансира II. Однако его попытка вернуть контроль над Ираком закончилась катастрофой: вскоре после выступления в Месопотамию он был разбит монголами и погиб. После этого Бейбарс возвел на престол другого представителя династии - аль-Хакима I, считавшегося потомком багдадского халифа аль-Мустаршида. Потомки аль-Хакима сохраняли титул каирских халифов на протяжении примерно двух с половиной столетий - вплоть до османского завоевания Египта в начале XVI в. Однако их власть была сугубо символической. Они участвовали в религиозных церемониях, утверждали формальную легитимность султанов и выступали как духовные фигуры суннитского мира, тогда как реальная политическая и военная власть полностью принадлежала мамлюкским султанам.
Таким образом, именно в эпоху Бейбарса окончательно оформляется политическая модель Мамлюкского султаната: халиф становится символом религиозной преемственности и единства Уммы, а султан - носителем фактической власти, опирающейся прежде всего на армию и военно-административный аппарат.
Продолжение ниже…
Халиф в классической суннитской политической традиции считался формальным преемником пророка Мухаммада
Проблема мамлюков заключалась в том, что они изначально не обладали ни династическим происхождением, ни племенной легитимностью, ни связью с курайшитской традицией, необходимой для классического халифата. Более того, сами они были бывшими рабами. Для значительной части мусульманского общества это выглядело крайне необычно и даже противоестественно. Поэтому в первые десятилетия существования мамлюкский султанат сталкивался с серьезным кризисом признания.
Ситуация радикально изменилась после монгольского завоевания Багдада в 1258 г. и окончательного низвержения Аббасидского халифата. Разгром столицы Исламского мира и казнь халифа аль-Мустасима произвели колоссальное впечатление на мусульман современников. Впервые за многие столетия суннитский мир оказался без общепризнанного центра духовной власти. В этих условиях центр политического и религиозного притяжения постепенно смещается из Ирака в Египет. Огромную роль в этом сыграли именно мамлюки, которые в 1260 г. нанесли монголам сокрушительное поражение в битве при Айн-Джалуте. Значение этой победы трудно переоценить. Монголы к тому моменту уничтожили Хорезм, Багдад, значительную часть Ирана и Сирии, а их продвижение казалось практически неудержимым. Победа мамлюков стала первым крупным поражением монгольской экспансии на Ближнем Востоке и воспринималась мусульманами как спасение Исламской цивилизации. Именно после Айн-Джалута мамлюки начинают восприниматься не просто как военная хунта или группа бывших рабов, а как защитники суннитского Ислама и нового политического центра мусульманского мира.
В 1260 г. султаном становится Бейбарс - одна из ключевых фигур всей мамлюкской истории. Именно при нем начинается окончательное институциональное оформление султаната. Одной из главных задач Бейбарса стала проблема легитимации новой власти.
Для ее решения Бейбарс предпринял крайне важный символический шаг: он восстановил в Каире Аббасидский халифат. После уничтожения Багдада мамлюки пригласили в Египет представителей уцелевшей аббасидской династии и фактически передали им духовную функцию халифата, сохранив при этом всю полноту светской власти за султаном.
В 1261 г. Бейбарс торжественно провозгласил халифом аль-Мустансира II. Однако его попытка вернуть контроль над Ираком закончилась катастрофой: вскоре после выступления в Месопотамию он был разбит монголами и погиб. После этого Бейбарс возвел на престол другого представителя династии - аль-Хакима I, считавшегося потомком багдадского халифа аль-Мустаршида. Потомки аль-Хакима сохраняли титул каирских халифов на протяжении примерно двух с половиной столетий - вплоть до османского завоевания Египта в начале XVI в. Однако их власть была сугубо символической. Они участвовали в религиозных церемониях, утверждали формальную легитимность султанов и выступали как духовные фигуры суннитского мира, тогда как реальная политическая и военная власть полностью принадлежала мамлюкским султанам.
Таким образом, именно в эпоху Бейбарса окончательно оформляется политическая модель Мамлюкского султаната: халиф становится символом религиозной преемственности и единства Уммы, а султан - носителем фактической власти, опирающейся прежде всего на армию и военно-административный аппарат.
Продолжение ниже…
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
apologist
Легитимация власти Халиф в классической суннитской политической традиции считался формальным преемником пророка Мухаммада 🕋 в вопросах управления мусульманской общиной. Теоретически именно халиф обладал верховной политической и духовной властью над Уммой.…
Одновременно с институциональным оформлением государства Бейбарс проводил масштабную централизацию управления. Он усилил систему почтово-разведывательной связи (барид), расширил сеть военных икта, укрепил судебный аппарат и создал более устойчивую вертикаль административного контроля над провинциями. Эти меры были направлены на повышение управляемости огромного и этнически разнородного государства, а также на снижение автономии отдельных военных корпораций и эмиров.
Военная политика Бейбарса носила ярко выраженный наступательный характер. Его стратегия в отношении крестоносных государств принципиально отличалась от более ранних практик мусульманских правителей: вместо сохранения захваченных крепостей как части оборонительной системы, мамлюки систематически разрушали их инфраструктуру, лишая латинские государства возможности восстановления контроля над сиро-палестинским побережьем.
Экономическая мощь султаната в значительной степени опиралась на контроль транзитной торговли между Индийским океаном и Средиземноморьем. Египет становился ключевым узлом мировой коммерции позднего Средневековья, через который проходили потоки специй, тканей, металлов, зерна и рабов. Каир превратился в один из крупнейших городов исламского мира, а мамлюкская элита аккумулировала значительные финансовые ресурсы благодаря налоговой системе, таможенным сборам и контролю над караванными маршрутами.
Однако при всей внешней мощи структура мамлюкского государства сохраняла внутреннюю нестабильность. Наиболее уязвимым элементом этой системы оставался вопрос политической преемственности. Мамлюкская модель власти изначально не предусматривала устойчивого механизма наследования, и именно это обстоятельство стало источником хронической политической нестабильности султаната. Проблема передачи власти в мамлюкском государстве была связана с самой природой его элиты. Мамлюкский султанат представлял собой не династическое государство, а военно-корпоративную систему, основанную на принципе личной преданности и военной заслуги. Формально верховная власть принадлежала султану, однако его положение не опиралось на легитимность рождения, династическую традицию или общепризнанный механизм престолонаследия. В отличие от монархий классического типа, где власть переходила по кровной линии, в мамлюкской системе каждый новый правитель должен был фактически заново «завоевывать» свое положение внутри собственной военной элиты. Это создавало очевидные структурные проблемы:
1. Сыновья султанов и эмиров, как правило, не входили автоматически в мамлюкскую корпорацию, поскольку сама система воспроизводила элиту через покупку и воспитание новых рабов-воинов. В результате биологическая преемственность не совпадала с политической: дети правящей верхушки оказывались вне структуры власти и не обладали тем же статусом, что их отцы.
2. Сама элита была внутренне фрагментирована. Мамлюки делились на «дома» или «группы» (байт/када), сформированные вокруг конкретных султанов и эмиров в период их обучения и возвышения. Эти группы сохраняли сильную корпоративную солидарность и продолжали действовать как политические фракции уже после смерти своего покровителя. В результате смена султана означала не просто передачу власти, а перераспределение влияния между конкурирующими военными блоками.
3. Отсутствовал универсальный арбитр легитимности внутри самой системы. Хотя формально существовал халиф, его роль была исключительно символической. Реальная легитимация власти происходила через признание со стороны военной элиты.
4. Важным фактором нестабильности была сама практика постоянного пополнения элиты. Каждый новый правитель стремился создать собственную военную опору, закупая и обучая новых мамлюков. Это приводило к тому, что внутри государства постоянно возникали новые группы, не связанные с прежними структурами лояльности. Таким образом, политическая система не накапливала устойчивую элиту, а наоборот непрерывно её переформатировала.
Продолжение ниже…
Военная политика Бейбарса носила ярко выраженный наступательный характер. Его стратегия в отношении крестоносных государств принципиально отличалась от более ранних практик мусульманских правителей: вместо сохранения захваченных крепостей как части оборонительной системы, мамлюки систематически разрушали их инфраструктуру, лишая латинские государства возможности восстановления контроля над сиро-палестинским побережьем.
Экономическая мощь султаната в значительной степени опиралась на контроль транзитной торговли между Индийским океаном и Средиземноморьем. Египет становился ключевым узлом мировой коммерции позднего Средневековья, через который проходили потоки специй, тканей, металлов, зерна и рабов. Каир превратился в один из крупнейших городов исламского мира, а мамлюкская элита аккумулировала значительные финансовые ресурсы благодаря налоговой системе, таможенным сборам и контролю над караванными маршрутами.
Однако при всей внешней мощи структура мамлюкского государства сохраняла внутреннюю нестабильность. Наиболее уязвимым элементом этой системы оставался вопрос политической преемственности. Мамлюкская модель власти изначально не предусматривала устойчивого механизма наследования, и именно это обстоятельство стало источником хронической политической нестабильности султаната. Проблема передачи власти в мамлюкском государстве была связана с самой природой его элиты. Мамлюкский султанат представлял собой не династическое государство, а военно-корпоративную систему, основанную на принципе личной преданности и военной заслуги. Формально верховная власть принадлежала султану, однако его положение не опиралось на легитимность рождения, династическую традицию или общепризнанный механизм престолонаследия. В отличие от монархий классического типа, где власть переходила по кровной линии, в мамлюкской системе каждый новый правитель должен был фактически заново «завоевывать» свое положение внутри собственной военной элиты. Это создавало очевидные структурные проблемы:
1. Сыновья султанов и эмиров, как правило, не входили автоматически в мамлюкскую корпорацию, поскольку сама система воспроизводила элиту через покупку и воспитание новых рабов-воинов. В результате биологическая преемственность не совпадала с политической: дети правящей верхушки оказывались вне структуры власти и не обладали тем же статусом, что их отцы.
2. Сама элита была внутренне фрагментирована. Мамлюки делились на «дома» или «группы» (байт/када), сформированные вокруг конкретных султанов и эмиров в период их обучения и возвышения. Эти группы сохраняли сильную корпоративную солидарность и продолжали действовать как политические фракции уже после смерти своего покровителя. В результате смена султана означала не просто передачу власти, а перераспределение влияния между конкурирующими военными блоками.
3. Отсутствовал универсальный арбитр легитимности внутри самой системы. Хотя формально существовал халиф, его роль была исключительно символической. Реальная легитимация власти происходила через признание со стороны военной элиты.
4. Важным фактором нестабильности была сама практика постоянного пополнения элиты. Каждый новый правитель стремился создать собственную военную опору, закупая и обучая новых мамлюков. Это приводило к тому, что внутри государства постоянно возникали новые группы, не связанные с прежними структурами лояльности. Таким образом, политическая система не накапливала устойчивую элиту, а наоборот непрерывно её переформатировала.
Продолжение ниже…
apologist
Одновременно с институциональным оформлением государства Бейбарс проводил масштабную централизацию управления. Он усилил систему почтово-разведывательной связи (барид), расширил сеть военных икта, укрепил судебный аппарат и создал более устойчивую вертикаль…
Бурджииты: проблемы этнической идентификации
Во второй половине XIV в. в истории мамлюкского султаната происходит постепенный переход власти от бахритской к бурджитской элите, основу которой составили преимущественно черкесские мамлюки. В 1382 г. последний бахритский султан Хаджжи II был свергнут, и на престол взошёл Баркук. Уже в 1389 г. он оказался временно смещён, но в 1390 г. ему удалось вернуть власть, после чего он окончательно закрепился в Каире и стал основателем новой, бурджитской линии султанов.
Этот переход не означал радикального демонтажа самой мамлюкской системы. Напротив, базовые институциональные механизмы - военная корпорация, система икта, зависимость султана от мамлюкских группировок сохранились. Однако происходила важная трансформация этнического и социального состава правящего слоя. Постепенно ослабевали старые кыпчакские корпоративные группы, сформированные в эпоху ранних мамлюков, тогда как усиливалось влияние новых группировок, значительную часть которых составляли выходцы с Кавказа, прежде всего черкесы. Несмотря на это, мамлюкский султанат сохранял статус одной из ведущих держав Восточного Средиземноморья, успешно балансируя между остатками монгольских государств, региональными исламскими династиями и латинским присутствием в Леванте.
В этом контексте необходимо уточнить сам термин «черкесы», поскольку в современной популярной и псевдоисторической литературе он нередко подвергается искажениям. Встречаются попытки либо полностью тюркизировать средневековых черкесов, сводя их к кипчакам, либо, напротив, искусственно связывать их с отдельными поздними этнонимами степных племён (например, с казахским родом шеркеш). Подобные реконструкции не находят никаких подтверждений в источниках XIII–XV вв. и являются не более чем современными националистическими спекуляциями. В реальности термин «черкесы» в рассматриваемую эпоху закрепляется как внешний этноним для обозначения сложного и многоэтничного населения Северо-Западного Кавказа. Речь идёт о зихах и касогах более ранней византийско-арабской традиции, а также об абазго-абхазском компоненте, аланском населении и части тюркоязычных групп - тех самых кипчаках. В результате длительных процессов политической и военной интеграции на равнинах и в предгорьях формируется относительно единая военно-культурная среда, которую внешние наблюдатели позднесредневекового Востока обозначают как «черкесскую». Именно в этом смысле данный термин начинает активно использоваться как за пределами Кавказа, так и в постордынском кавказском пространстве.
Здесь также важно подчеркнуть, что привычное в историографии разделение мамлюков на бахритов и бурджиитов исключительно по этно-географическому принципу является значительным упрощением. Эти категории отражают прежде всего смену поколений военной элиты и изменение каналов комплектования, а не строго фиксированные этнические блоки. Уже в составе бахритского корпуса присутствовали выходцы с Кавказа, включая черкесов, так же как и в бурджиитский период сохранялось значительное число кипчаков. Таким образом, этническая картина мамлюкской элиты была значительно более смешанной, чем это иногда представляется в схематичных построениях. Не вполне корректным является и представление о бурджиитах как о «чисто черкесской» династии. Даже при усилении кавказского компонента в XIV–XV вв. мамлюкская элита оставалась полиэтничной по происхождению и единообразной по социальной функции - это была военно-рабская корпорация, а не этническая аристократия. Существенно также, что языком внутреннего общения в среде мамлюков продолжал оставаться тюркский (прежде всего кипчакский) язык, а не арабский и тем более не черкесский. Несмотря на отдельные современные интерпретации, источники не подтверждают господства черкесского языка в мамлюкской среде.
Продолжение ниже…
Во второй половине XIV в. в истории мамлюкского султаната происходит постепенный переход власти от бахритской к бурджитской элите, основу которой составили преимущественно черкесские мамлюки. В 1382 г. последний бахритский султан Хаджжи II был свергнут, и на престол взошёл Баркук. Уже в 1389 г. он оказался временно смещён, но в 1390 г. ему удалось вернуть власть, после чего он окончательно закрепился в Каире и стал основателем новой, бурджитской линии султанов.
Этот переход не означал радикального демонтажа самой мамлюкской системы. Напротив, базовые институциональные механизмы - военная корпорация, система икта, зависимость султана от мамлюкских группировок сохранились. Однако происходила важная трансформация этнического и социального состава правящего слоя. Постепенно ослабевали старые кыпчакские корпоративные группы, сформированные в эпоху ранних мамлюков, тогда как усиливалось влияние новых группировок, значительную часть которых составляли выходцы с Кавказа, прежде всего черкесы. Несмотря на это, мамлюкский султанат сохранял статус одной из ведущих держав Восточного Средиземноморья, успешно балансируя между остатками монгольских государств, региональными исламскими династиями и латинским присутствием в Леванте.
В этом контексте необходимо уточнить сам термин «черкесы», поскольку в современной популярной и псевдоисторической литературе он нередко подвергается искажениям. Встречаются попытки либо полностью тюркизировать средневековых черкесов, сводя их к кипчакам, либо, напротив, искусственно связывать их с отдельными поздними этнонимами степных племён (например, с казахским родом шеркеш). Подобные реконструкции не находят никаких подтверждений в источниках XIII–XV вв. и являются не более чем современными националистическими спекуляциями. В реальности термин «черкесы» в рассматриваемую эпоху закрепляется как внешний этноним для обозначения сложного и многоэтничного населения Северо-Западного Кавказа. Речь идёт о зихах и касогах более ранней византийско-арабской традиции, а также об абазго-абхазском компоненте, аланском населении и части тюркоязычных групп - тех самых кипчаках. В результате длительных процессов политической и военной интеграции на равнинах и в предгорьях формируется относительно единая военно-культурная среда, которую внешние наблюдатели позднесредневекового Востока обозначают как «черкесскую». Именно в этом смысле данный термин начинает активно использоваться как за пределами Кавказа, так и в постордынском кавказском пространстве.
Здесь также важно подчеркнуть, что привычное в историографии разделение мамлюков на бахритов и бурджиитов исключительно по этно-географическому принципу является значительным упрощением. Эти категории отражают прежде всего смену поколений военной элиты и изменение каналов комплектования, а не строго фиксированные этнические блоки. Уже в составе бахритского корпуса присутствовали выходцы с Кавказа, включая черкесов, так же как и в бурджиитский период сохранялось значительное число кипчаков. Таким образом, этническая картина мамлюкской элиты была значительно более смешанной, чем это иногда представляется в схематичных построениях. Не вполне корректным является и представление о бурджиитах как о «чисто черкесской» династии. Даже при усилении кавказского компонента в XIV–XV вв. мамлюкская элита оставалась полиэтничной по происхождению и единообразной по социальной функции - это была военно-рабская корпорация, а не этническая аристократия. Существенно также, что языком внутреннего общения в среде мамлюков продолжал оставаться тюркский (прежде всего кипчакский) язык, а не арабский и тем более не черкесский. Несмотря на отдельные современные интерпретации, источники не подтверждают господства черкесского языка в мамлюкской среде.
Продолжение ниже…
apologist
Бурджииты: проблемы этнической идентификации Во второй половине XIV в. в истории мамлюкского султаната происходит постепенный переход власти от бахритской к бурджитской элите, основу которой составили преимущественно черкесские мамлюки. В 1382 г. последний…
Показательно, что даже такие выдающиеся правители, как Бейбарс и Калаун, традиционно считаются кипчаками, хотя в хронике Бадр ад-Дина аль-Айни (1360–1451) они прямо связываются с «племенем бурдж». При этом сам термин «бурдж» в арабской исторической традиции часто выступает как обозначение черкесов и выходцев с Северо-Западного Кавказа, а не как название реального кипчакского племени. Таким образом, речь идёт не о «бурдж как кипчакской группе», а о позднесредневековой терминологической трансформации этнонимики.
При этом важно учитывать и более широкую средневековую категориальность. Во множестве арабских и персидских источников черкесы могли включаться в расширенное понятие «тюрк», которое не совпадает с современным этническим значением. В Исламской историографической традиции «тюрки» нередко понимались либо в генеалогическом смысле - как потомки Тюрка ибн Яфеса (внука Нуха, мир ему и благословение), либо в географическом и культурно-политическом смысле - как население степного пояса Евразии. Об этом мы подробно писали здесь.
Так, в более поздней традиции, например у историка Мусы Сайрами в «Тарих-и хамиди», приводится генеалогическая схема происхождения народов от Яфеса и его сыновей:
Далее он перечисляет непосредственно сыновей Тюрка ибн Яфеса:
Здесь мы убеждаемся в том, что «тюрк» — не современный этнический ярлык, а категория рода (кабиля), объединяющая потомков Тюрка ибн Яфеса.
Подобные схемы отражают не столько этнографическую реальность, сколько средневековую систему объяснения мира через авраамическую генеалогию.
У Ибн Баттуты в описании Золотой Орды («Тухфат ан-нуззар…») также фиксируется полиэтничная картина степного мира:
Здесь «тюрк» уже функционирует как пространственная / географическая категория, а не строго этническая классификация в современном смысле.
Как вы могли увидеть, термин «тюрк» в источниках может использоваться как родовая (кабиля) категория - потомки Тюрка ибн Яфеса, либо как географическая (ша‘б) категория, обозначающая население степного пояса Дешт-и-Кыпчак / «Дикого поля». В первом случае часть групп (например, хазары или халаджи) может исключаться из «тюрков» по генеалогическому принципу, тогда как во втором включаться в него как жители определённого пространства. Это создаёт известную многозначность средневековой этнотерминологии, которую важно учитывать при интерпретации источников.
Отдельного внимания заслуживает пограничная зона контакта степного и кавказского миров. Ранние черкесские аристократические общества (Жаней, Хытук, Темиргой, Кабарда) на протяжении столетий находились в тесном взаимодействии с кипчакским массивом. В восточной части Крымского полуострова фиксируется присутствие черкесских поселений, то есть именно той зоны, где, по ряду реконструкций, мог формироваться ранний социальный контекст того же будущего мамлюкского султана Бейбарса.
Таким образом, этническая и языковая картина мамлюкской элиты и прилегающих к ней регионов была значительно более сложной, чем это отражается в упрощённых дихотомиях «кипчаки / черкесы» или «бахриты / бурджиты». Мамлюкская система в целом функционировала как надэтническая военно-корпоративная структура, где решающее значение имели не происхождение в современном смысле, а включённость в систему воспитания, лояльности и военной службы.
Продолжение ниже…
При этом важно учитывать и более широкую средневековую категориальность. Во множестве арабских и персидских источников черкесы могли включаться в расширенное понятие «тюрк», которое не совпадает с современным этническим значением. В Исламской историографической традиции «тюрки» нередко понимались либо в генеалогическом смысле - как потомки Тюрка ибн Яфеса (внука Нуха, мир ему и благословение), либо в географическом и культурно-политическом смысле - как население степного пояса Евразии. Об этом мы подробно писали здесь.
Так, в более поздней традиции, например у историка Мусы Сайрами в «Тарих-и хамиди», приводится генеалогическая схема происхождения народов от Яфеса и его сыновей:
«Яфес поселился на востоке и севере, в районе рек Волга и Иртыш. Он установил благородные традиции и основал город в земле Пекина. Бог даровал ему одиннадцать сыновей. Их имена: Чин, Слав, Камари, Тюрк, Халадж, Хазар, Рус, Садсан, Гурр, Барудж и Мунший».
Далее он перечисляет непосредственно сыновей Тюрка ибн Яфеса:
«…существуют тысячи племён, среди которых: тюрки, монголы, татары, кыргызы, кыпчаки, уйгуры, маньчжуры, найманы, черкесы, великие цин, дагестанцы, торгуты, ногайцы, барласы, джалаиры, дейлемиты, яджудж и маджудж. Все они происходят от Тюрка, сына Яфеса».
Здесь мы убеждаемся в том, что «тюрк» — не современный этнический ярлык, а категория рода (кабиля), объединяющая потомков Тюрка ибн Яфеса.
Подобные схемы отражают не столько этнографическую реальность, сколько средневековую систему объяснения мира через авраамическую генеалогию.
У Ибн Баттуты в описании Золотой Орды («Тухфат ан-нуззар…») также фиксируется полиэтничная картина степного мира:
«В нем (живут) разные народы, как то монголы — это (настоящие) жители страны и владыки (её), некоторые из них мусульмане; асы, которые мусульмане; кыпчаки; черкесы; русские и византийцы, которые христиане. Каждый народ живет в своем участке отдельно; там и базары их».
Здесь «тюрк» уже функционирует как пространственная / географическая категория, а не строго этническая классификация в современном смысле.
Как вы могли увидеть, термин «тюрк» в источниках может использоваться как родовая (кабиля) категория - потомки Тюрка ибн Яфеса, либо как географическая (ша‘б) категория, обозначающая население степного пояса Дешт-и-Кыпчак / «Дикого поля». В первом случае часть групп (например, хазары или халаджи) может исключаться из «тюрков» по генеалогическому принципу, тогда как во втором включаться в него как жители определённого пространства. Это создаёт известную многозначность средневековой этнотерминологии, которую важно учитывать при интерпретации источников.
Отдельного внимания заслуживает пограничная зона контакта степного и кавказского миров. Ранние черкесские аристократические общества (Жаней, Хытук, Темиргой, Кабарда) на протяжении столетий находились в тесном взаимодействии с кипчакским массивом. В восточной части Крымского полуострова фиксируется присутствие черкесских поселений, то есть именно той зоны, где, по ряду реконструкций, мог формироваться ранний социальный контекст того же будущего мамлюкского султана Бейбарса.
Таким образом, этническая и языковая картина мамлюкской элиты и прилегающих к ней регионов была значительно более сложной, чем это отражается в упрощённых дихотомиях «кипчаки / черкесы» или «бахриты / бурджиты». Мамлюкская система в целом функционировала как надэтническая военно-корпоративная структура, где решающее значение имели не происхождение в современном смысле, а включённость в систему воспитания, лояльности и военной службы.
Продолжение ниже…
Telegram
apologist
Кто были «черкесы»?
С эпохи Золотой Орды термин «черкес» всё чаще появляется в мусульманских источниках как обозначение части населения Северо-Западного Кавказа. Авторы текстов нередко относили этих самых упоминаемых черкесов к тюркам, и здесь важно понимать…
С эпохи Золотой Орды термин «черкес» всё чаще появляется в мусульманских источниках как обозначение части населения Северо-Западного Кавказа. Авторы текстов нередко относили этих самых упоминаемых черкесов к тюркам, и здесь важно понимать…
apologist
Показательно, что даже такие выдающиеся правители, как Бейбарс и Калаун, традиционно считаются кипчаками, хотя в хронике Бадр ад-Дина аль-Айни (1360–1451) они прямо связываются с «племенем бурдж». При этом сам термин «бурдж» в арабской исторической традиции…
Расцвет бурджитского султаната
Итак, эпоха бурджитских мамлюков начинается с утверждения власти султана Баркука, чьё полное имя в арабских источниках фиксируется как ал-Малик аз-Захир Абу Саид Баркук Сайф ад-дин ибн Анас ал-Джеркаси ал-Усмани ал-Йалбугави. Уже сама эта формула отражает ключевую особенность мамлюкской системы - сложную, многослойную идентичность, в которой переплетались географическое происхождение, военная принадлежность и принадлежность к конкретной корпоративной линии воспитания. По источникам, Баркук происходил из «области Зиха или Черкесии», расположенной «близ Русии» (отсюда нисба «аль-Джаркаси»). Его социальное происхождение было незнатным: в детстве он пас свиней, а затем был похищен пиратами и продан в рабство. Через цепочку перепродаж он оказался в Каффе - генуэзском центре черноморской работорговли, откуда был приобретён мамлюкским агентом Усманом (отсюда нисба «ал-Усмани»). Дальнейшая его судьба иллюстрирует типичный для мамлюкской системы путь социальной трансформации: из периферийного невольника - в правителя крупнейшего государства Восточного Средиземноморья.
В начале правления бурджитской династии Мамлюкский султанат сталкивается с новыми вызовами регионального масштаба. Уже в конце XIV в. Тамерлан, создавший одну из крупнейших империй Евразии, направил посольство к Баркуку с требованием признания его верховенства. Ответ мамлюков был демонстративно жёстким, вплоть до уничтожения послов и подготовки к войне. Был заключён союз с османским султаном Баязидом I, однако прямое столкновение с Тамерланом в итоге не состоялось: последний был вынужден отойти в Индию, оставив конфликт нерешённым.
Несмотря на внешнеполитическую активность, уже к XV в. в структуре мамлюкского государства начинают проявляться признаки системного кризиса. Военная модель, основанная на элитной тяжёлой кавалерии, индивидуальном мастерстве и корпоративной солидарности, постепенно вступала в противоречие с новыми военно-технологическими реалиями Евразии. В то время как в соседних регионах формировались так называемые «пороховые империи», прежде всего Османская держава с её регулярной пехотой, артиллерией и развитой бюрократией, мамлюкская система сохраняла во многом архаичную структуру военно-аристократического государства.
Попытки адаптации к огнестрельному оружию внутри султаната наталкивались на сопротивление значительной части военной элиты, поскольку внедрение новых технологий подрывало саму основу их социального статуса - индивидуальное превосходство в конном бою. Дополнительным ударом по экономическим основам государства стала португальская экспансия в Индийском океане. Открытие морского пути вокруг Африки привело к разрушению традиционных транзитных маршрутов через Красное море и Египет, на которых держалась финансовая система мамлюкского султаната.
В ответ мамлюки были вынуждены впервые в своей истории предпринимать попытки создания полноценного океанского флота, опираясь частично на внешнюю помощь, включая османские и европейские (в частности, венецианские) технические практики. Однако структурно государство, ориентированное на сухопутную военную экспансию и контроль караванной торговли, оказалось плохо приспособлено к морской конкуренции в масштабе Индийского океана. На этом фоне неизбежным становится столкновение с усиливающейся Османской империей.
Если раньше между двумя государствами сохранялось относительное равновесие, то теперь их интересы всё чаще сталкивались в Анатолии и Северной Сирии. Формальным поводом для конфликтов выступала борьба за пограничные бейлики Дулкадир и Рамазан, однако за этим скрывалось соперничество за лидерство во всём исламском мире. На протяжении нескольких десятилетий войны удавалось избегать. Более того, в отдельных ситуациях османы и мамлюки даже сотрудничали. Однако ситуация радикально изменилась после прихода к власти султана Селима I Явуза.
Продолжение ниже…
Итак, эпоха бурджитских мамлюков начинается с утверждения власти султана Баркука, чьё полное имя в арабских источниках фиксируется как ал-Малик аз-Захир Абу Саид Баркук Сайф ад-дин ибн Анас ал-Джеркаси ал-Усмани ал-Йалбугави. Уже сама эта формула отражает ключевую особенность мамлюкской системы - сложную, многослойную идентичность, в которой переплетались географическое происхождение, военная принадлежность и принадлежность к конкретной корпоративной линии воспитания. По источникам, Баркук происходил из «области Зиха или Черкесии», расположенной «близ Русии» (отсюда нисба «аль-Джаркаси»). Его социальное происхождение было незнатным: в детстве он пас свиней, а затем был похищен пиратами и продан в рабство. Через цепочку перепродаж он оказался в Каффе - генуэзском центре черноморской работорговли, откуда был приобретён мамлюкским агентом Усманом (отсюда нисба «ал-Усмани»). Дальнейшая его судьба иллюстрирует типичный для мамлюкской системы путь социальной трансформации: из периферийного невольника - в правителя крупнейшего государства Восточного Средиземноморья.
В начале правления бурджитской династии Мамлюкский султанат сталкивается с новыми вызовами регионального масштаба. Уже в конце XIV в. Тамерлан, создавший одну из крупнейших империй Евразии, направил посольство к Баркуку с требованием признания его верховенства. Ответ мамлюков был демонстративно жёстким, вплоть до уничтожения послов и подготовки к войне. Был заключён союз с османским султаном Баязидом I, однако прямое столкновение с Тамерланом в итоге не состоялось: последний был вынужден отойти в Индию, оставив конфликт нерешённым.
Несмотря на внешнеполитическую активность, уже к XV в. в структуре мамлюкского государства начинают проявляться признаки системного кризиса. Военная модель, основанная на элитной тяжёлой кавалерии, индивидуальном мастерстве и корпоративной солидарности, постепенно вступала в противоречие с новыми военно-технологическими реалиями Евразии. В то время как в соседних регионах формировались так называемые «пороховые империи», прежде всего Османская держава с её регулярной пехотой, артиллерией и развитой бюрократией, мамлюкская система сохраняла во многом архаичную структуру военно-аристократического государства.
Попытки адаптации к огнестрельному оружию внутри султаната наталкивались на сопротивление значительной части военной элиты, поскольку внедрение новых технологий подрывало саму основу их социального статуса - индивидуальное превосходство в конном бою. Дополнительным ударом по экономическим основам государства стала португальская экспансия в Индийском океане. Открытие морского пути вокруг Африки привело к разрушению традиционных транзитных маршрутов через Красное море и Египет, на которых держалась финансовая система мамлюкского султаната.
В ответ мамлюки были вынуждены впервые в своей истории предпринимать попытки создания полноценного океанского флота, опираясь частично на внешнюю помощь, включая османские и европейские (в частности, венецианские) технические практики. Однако структурно государство, ориентированное на сухопутную военную экспансию и контроль караванной торговли, оказалось плохо приспособлено к морской конкуренции в масштабе Индийского океана. На этом фоне неизбежным становится столкновение с усиливающейся Османской империей.
Если раньше между двумя государствами сохранялось относительное равновесие, то теперь их интересы всё чаще сталкивались в Анатолии и Северной Сирии. Формальным поводом для конфликтов выступала борьба за пограничные бейлики Дулкадир и Рамазан, однако за этим скрывалось соперничество за лидерство во всём исламском мире. На протяжении нескольких десятилетий войны удавалось избегать. Более того, в отдельных ситуациях османы и мамлюки даже сотрудничали. Однако ситуация радикально изменилась после прихода к власти султана Селима I Явуза.
Продолжение ниже…
apologist
Расцвет бурджитского султаната Итак, эпоха бурджитских мамлюков начинается с утверждения власти султана Баркука, чьё полное имя в арабских источниках фиксируется как ал-Малик аз-Захир Абу Саид Баркук Сайф ад-дин ибн Анас ал-Джеркаси ал-Усмани ал-Йалбугави.…
Порох против кавалерии
Непосредственным преддверием войны стала османская кампания против шаха Исмаила Сефеви и его шиитского государства. В 1514 году Селим призвал мусульманских правителей присоединиться к походу против кызылбашей, которых османские богословы рассматривали как опасных еретиков. Мамлюкский султан Кансух аль-Гаури предпочёл сохранить нейтралитет. Более того, в Стамбуле были убеждены, что отдельные союзники мамлюков фактически помогают врагам Османской империи.
Именно тогда в османской политической риторике появляется характерная формула, осаженная в стихах османского летописца Саад-эд-дина:
Эта фраза показательна не столько как антимамлюкский лозунг, сколько как отражение серьёзной религиозно-политической дискуссии эпохи - допустим ли джихад против других мусульман? Более подробно о шариатском аспекте данного вопроса мы поговорим в конце данной серии*.
Внутри самого Мамлюкского султаната далеко не все были готовы воевать против османов. Многие мамлюки и сирийские эмиры воспринимали османов как таких же суннитов и не видели религиозных оснований для войны. В ходе кампании часть наместников и военачальников перешла на сторону Селима, а некоторые сирийские города открыли османам ворота без серьёзного сопротивления.
Решающим событием стала битва при Мардж Дабике в августе 1516 г., где мамлюкская армия потерпела сокрушительное поражение, а султан Кансух аль-Гаури погиб. После этого Сирия практически полностью перешла под контроль османов.
Новым мамлюкским султаном был провозглашён Туманбай II один из наиболее способных и энергичных представителей мамлюкской элиты. Он отказался признавать верховенство Селима и попытался организовать сопротивление. Однако поражения при Бейсане и особенно при Ридании в январе 1517 года открыли османам путь на Каир. Несмотря на падение столицы, Туманбай ещё некоторое время продолжал борьбу, опираясь на бедуинские племена и остатки мамлюкских сил. Более того, ему удалось ненадолго вернуть контроль над Каиром и навязать османам ожесточённые уличные бои. Однако ресурсы сторон были несопоставимы. В конечном итоге сопротивление было подавлено, а сам Туманбай попал в плен.
Селим I первоначально принял пленённого султана с почестями, подобающими монарху, и, по некоторым свидетельствам, рассматривал возможность сохранить ему жизнь. Однако мамлюки, предавшие в свое время Туманбая, не желали, чтобы пленный султан остался жить. Они наняли человека, который выкрикнул в присутствии Селима: «Пусть Аллах даст победу султану Туманбаю!», что и предрешило судьбу последнего мамлюкского султана. 13 апреля 1517 года Туманбай II был казнён и повешен за крюк у каирских ворот Баб Зувейла.
С его смертью завершилась история Мамлюкского султаната. Тысячи бывших мамлюков были включены в османскую систему управления, а память о мамлюкской эпохе ещё долго сохранялась как в Египте и Сирии, так и на далёкой родине многих бурджиитских воинов - Северо-Западном Кавказе.
Продолжение ниже…
Непосредственным преддверием войны стала османская кампания против шаха Исмаила Сефеви и его шиитского государства. В 1514 году Селим призвал мусульманских правителей присоединиться к походу против кызылбашей, которых османские богословы рассматривали как опасных еретиков. Мамлюкский султан Кансух аль-Гаури предпочёл сохранить нейтралитет. Более того, в Стамбуле были убеждены, что отдельные союзники мамлюков фактически помогают врагам Османской империи.
Именно тогда в османской политической риторике появляется характерная формула, осаженная в стихах османского летописца Саад-эд-дина:
«Когда черкес поддержит кызылбаша, мы обнажим меч и против него».
Эта фраза показательна не столько как антимамлюкский лозунг, сколько как отражение серьёзной религиозно-политической дискуссии эпохи - допустим ли джихад против других мусульман? Более подробно о шариатском аспекте данного вопроса мы поговорим в конце данной серии*.
Внутри самого Мамлюкского султаната далеко не все были готовы воевать против османов. Многие мамлюки и сирийские эмиры воспринимали османов как таких же суннитов и не видели религиозных оснований для войны. В ходе кампании часть наместников и военачальников перешла на сторону Селима, а некоторые сирийские города открыли османам ворота без серьёзного сопротивления.
Решающим событием стала битва при Мардж Дабике в августе 1516 г., где мамлюкская армия потерпела сокрушительное поражение, а султан Кансух аль-Гаури погиб. После этого Сирия практически полностью перешла под контроль османов.
Новым мамлюкским султаном был провозглашён Туманбай II один из наиболее способных и энергичных представителей мамлюкской элиты. Он отказался признавать верховенство Селима и попытался организовать сопротивление. Однако поражения при Бейсане и особенно при Ридании в январе 1517 года открыли османам путь на Каир. Несмотря на падение столицы, Туманбай ещё некоторое время продолжал борьбу, опираясь на бедуинские племена и остатки мамлюкских сил. Более того, ему удалось ненадолго вернуть контроль над Каиром и навязать османам ожесточённые уличные бои. Однако ресурсы сторон были несопоставимы. В конечном итоге сопротивление было подавлено, а сам Туманбай попал в плен.
Селим I первоначально принял пленённого султана с почестями, подобающими монарху, и, по некоторым свидетельствам, рассматривал возможность сохранить ему жизнь. Однако мамлюки, предавшие в свое время Туманбая, не желали, чтобы пленный султан остался жить. Они наняли человека, который выкрикнул в присутствии Селима: «Пусть Аллах даст победу султану Туманбаю!», что и предрешило судьбу последнего мамлюкского султана. 13 апреля 1517 года Туманбай II был казнён и повешен за крюк у каирских ворот Баб Зувейла.
С его смертью завершилась история Мамлюкского султаната. Тысячи бывших мамлюков были включены в османскую систему управления, а память о мамлюкской эпохе ещё долго сохранялась как в Египте и Сирии, так и на далёкой родине многих бурджиитских воинов - Северо-Западном Кавказе.
Продолжение ниже…
Мамлюкское наследие на Северо-Западном Кавказе
Материалы из черкесских курганов Закубанья демонстрируют высокий уровень материальной культуры, включающий предметы роскоши, элементы костюма и вооружения, характерные не для периферийных горских обществ, а для включённости в широкую систему позднесредневекового Исламского мира. Среди находок фиксируются изделия, сопоставимые с материальной культурой городских центров Восточного Средиземноморья: украшения, элементы конского снаряжения, оружие высокого качества, а также предметы, связанные с Исламской религиозной практикой.
Важно подчеркнуть, что подобные артефакты могли попадать на Кавказ различными путями. Они поступали не только как товары торгового обмена, но и как дипломатические дары, жалование и личные подарки со стороны представителей мамлюкской и более широкой Исламской элиты, а также как имущество возвращавшихся на родину выходцев из мамлюкской среды. Таким образом, материальная культура Закубанья XIV–XVI вв. отражает не изолированное развитие региона, а его включённость в трансконтинентальные сети обмена, в которых Мамлюкский султанат играл ключевую роль.
Отдельного внимания заслуживает фиксация в археологическом материале особенностей погребального обряда, не имеющих прямых локальных предшественников в регионе и демонстрирующих параллели с мусульманскими погребальными практиками Египта и Сирии. Эти элементы указывают не только на распространение Исламских религиозных представлений, но и на возможную трансляцию специфических культурных норм, связанных с мамлюкской средой, в северокавказский контекст. Наряду с материальной культурой важнейшим свидетельством культурного взаимодействия является лексический пласт арабского происхождения в языках адыгских и соседних кавказских обществ, связанный с формированием политических и социальных институтов в XV–XVI вв. Эти заимствования отражают не только религиозное влияние ислама, но и более сложный процесс адаптации политической культуры Ближнего Востока к местным условиям.
В этом контексте особый интерес представляет гипотеза о влиянии на формирование адыгской социальной и правовой традиции не только Исламской религии как таковой, но и специфических военно-этических систем мусульманского мира - прежде всего футуввы и фурусийи. Эти комплексы представляли собой не просто набор норм поведения, а целостные модели воспитания военной и административной элиты, включавшие идеалы чести, личной доблести, верности патрону, взаимной поддержки и корпоративной солидарности. Именно носителями подобных практик в позднесредневековом мире выступали мамлюки, прошедшие систему воспитания, в которой военная подготовка была неотделима от этического и социального кодекса поведения. Важно отметить, что после османского завоевания Египта в 1517 г. часть мамлюкской элиты была либо интегрирована в новую систему, либо рассеяна по различным регионам, что создавало потенциальные каналы обратной культурной трансмиссии в сторону Кавказа.
В рамках данной гипотезы предполагается, что ряд элементов адыгской социальной организации, включая формы соприсяжных братств, корпоративные объединения, ритуалы присяги и особые формы коллективной ответственности, может рассматриваться в сравнительно-исторической перспективе как типологически близкий к структурам футуввы и мамлюкской хушдашии. Речь идёт не о прямом заимствовании в механическом смысле, а о возможной рецепции и адаптации отдельных институциональных моделей в локальной кавказской среде.
Продолжение ниже…
Материалы из черкесских курганов Закубанья демонстрируют высокий уровень материальной культуры, включающий предметы роскоши, элементы костюма и вооружения, характерные не для периферийных горских обществ, а для включённости в широкую систему позднесредневекового Исламского мира. Среди находок фиксируются изделия, сопоставимые с материальной культурой городских центров Восточного Средиземноморья: украшения, элементы конского снаряжения, оружие высокого качества, а также предметы, связанные с Исламской религиозной практикой.
Важно подчеркнуть, что подобные артефакты могли попадать на Кавказ различными путями. Они поступали не только как товары торгового обмена, но и как дипломатические дары, жалование и личные подарки со стороны представителей мамлюкской и более широкой Исламской элиты, а также как имущество возвращавшихся на родину выходцев из мамлюкской среды. Таким образом, материальная культура Закубанья XIV–XVI вв. отражает не изолированное развитие региона, а его включённость в трансконтинентальные сети обмена, в которых Мамлюкский султанат играл ключевую роль.
Отдельного внимания заслуживает фиксация в археологическом материале особенностей погребального обряда, не имеющих прямых локальных предшественников в регионе и демонстрирующих параллели с мусульманскими погребальными практиками Египта и Сирии. Эти элементы указывают не только на распространение Исламских религиозных представлений, но и на возможную трансляцию специфических культурных норм, связанных с мамлюкской средой, в северокавказский контекст. Наряду с материальной культурой важнейшим свидетельством культурного взаимодействия является лексический пласт арабского происхождения в языках адыгских и соседних кавказских обществ, связанный с формированием политических и социальных институтов в XV–XVI вв. Эти заимствования отражают не только религиозное влияние ислама, но и более сложный процесс адаптации политической культуры Ближнего Востока к местным условиям.
В этом контексте особый интерес представляет гипотеза о влиянии на формирование адыгской социальной и правовой традиции не только Исламской религии как таковой, но и специфических военно-этических систем мусульманского мира - прежде всего футуввы и фурусийи. Эти комплексы представляли собой не просто набор норм поведения, а целостные модели воспитания военной и административной элиты, включавшие идеалы чести, личной доблести, верности патрону, взаимной поддержки и корпоративной солидарности. Именно носителями подобных практик в позднесредневековом мире выступали мамлюки, прошедшие систему воспитания, в которой военная подготовка была неотделима от этического и социального кодекса поведения. Важно отметить, что после османского завоевания Египта в 1517 г. часть мамлюкской элиты была либо интегрирована в новую систему, либо рассеяна по различным регионам, что создавало потенциальные каналы обратной культурной трансмиссии в сторону Кавказа.
В рамках данной гипотезы предполагается, что ряд элементов адыгской социальной организации, включая формы соприсяжных братств, корпоративные объединения, ритуалы присяги и особые формы коллективной ответственности, может рассматриваться в сравнительно-исторической перспективе как типологически близкий к структурам футуввы и мамлюкской хушдашии. Речь идёт не о прямом заимствовании в механическом смысле, а о возможной рецепции и адаптации отдельных институциональных моделей в локальной кавказской среде.
Продолжение ниже…
apologist
Мамлюкское наследие на Северо-Западном Кавказе Материалы из черкесских курганов Закубанья демонстрируют высокий уровень материальной культуры, включающий предметы роскоши, элементы костюма и вооружения, характерные не для периферийных горских обществ, а для…
При этом необходимо подчеркнуть, что традиционные правовые системы Кавказа, прежде всего адыгэ хабзэ и аналогичные адатные комплексы у соседних народов, не были единообразными и фиксированными кодексами. Они варьировались от общества к обществу и эволюционировали под влиянием целого ряда факторов, включая исламизацию, контакты со степными империями и включённость в орбиту ближневосточной политической культуры. Именно в этом контексте может рассматриваться вопрос о возможном влиянии мамлюкского культурного компонента на формирование отдельных элементов социальной этики Северного Кавказа. Речь идёт прежде всего о трансляции не догматической религиозности, а практических моделей поведения: воинской дисциплины, представлений о чести, корпоративной лояльности и ритуализированных формах социальной солидарности.
Процессы культурного влияния Ислама на Кавказ не следует представлять как одностороннюю «исламизацию сверху вниз» или как полное культурное переформатирование местных обществ. В этой связи особое значение приобретает переосмысление ранних письменных источников о черкесах, например, свидетельства Джованни Интриано, широко цитируемые в современной историографии. Особенно важным являются его наблюдения о социальной мобильности рабов, вывозимых с Кавказа в Египет, где они могли достигать высших государственных должностей, включая статус султанов и эмиров. Современные исследователи эпохи мамлюков, в частности О. Дружинина, справедливо отмечают, что подобные источники содержат не только сведения о работорговле и социальной мобильности, но и косвенные указания на сложные и недостаточно изученные формы культурной связи между Северо-Западным Кавказом и мамлюкским миром. Эти данные позволяют по-новому взглянуть как на влияние Кавказа на формирование мамлюкской элиты, так и на возможное обратное влияние мамлюкской политической и военной культуры на общественные структуры Кавказа.
При этом важно учитывать исторически устоявшуюся интерпретацию, согласно которой вывозимые в Египет и Сирию невольники рассматривались как полностью вырванные из прежней социальной среды и культурно «перепрограммированные» в рамках мамлюкской системы. Действительно, обращение в Ислам, включение в военные корпорации, изменение языка повседневного общения и формирование новых социальных связей через институт хушдашии создавали мощную систему вторичной идентичности.
Однако современные сравнительно-исторические подходы позволяют рассматривать эту модель не как полное уничтожение прежней идентичности, а как сложный процесс её трансформации, в котором отдельные элементы культурной памяти, социальных практик и сетей родства могли сохраняться и в дальнейшем влиять на обратные процессы культурного обмена между мамлюкским Египтом и Северо-Западным Кавказом.
Продолжение ниже…
Процессы культурного влияния Ислама на Кавказ не следует представлять как одностороннюю «исламизацию сверху вниз» или как полное культурное переформатирование местных обществ. В этой связи особое значение приобретает переосмысление ранних письменных источников о черкесах, например, свидетельства Джованни Интриано, широко цитируемые в современной историографии. Особенно важным являются его наблюдения о социальной мобильности рабов, вывозимых с Кавказа в Египет, где они могли достигать высших государственных должностей, включая статус султанов и эмиров. Современные исследователи эпохи мамлюков, в частности О. Дружинина, справедливо отмечают, что подобные источники содержат не только сведения о работорговле и социальной мобильности, но и косвенные указания на сложные и недостаточно изученные формы культурной связи между Северо-Западным Кавказом и мамлюкским миром. Эти данные позволяют по-новому взглянуть как на влияние Кавказа на формирование мамлюкской элиты, так и на возможное обратное влияние мамлюкской политической и военной культуры на общественные структуры Кавказа.
При этом важно учитывать исторически устоявшуюся интерпретацию, согласно которой вывозимые в Египет и Сирию невольники рассматривались как полностью вырванные из прежней социальной среды и культурно «перепрограммированные» в рамках мамлюкской системы. Действительно, обращение в Ислам, включение в военные корпорации, изменение языка повседневного общения и формирование новых социальных связей через институт хушдашии создавали мощную систему вторичной идентичности.
Однако современные сравнительно-исторические подходы позволяют рассматривать эту модель не как полное уничтожение прежней идентичности, а как сложный процесс её трансформации, в котором отдельные элементы культурной памяти, социальных практик и сетей родства могли сохраняться и в дальнейшем влиять на обратные процессы культурного обмена между мамлюкским Египтом и Северо-Западным Кавказом.
Продолжение ниже…
apologist
При этом необходимо подчеркнуть, что традиционные правовые системы Кавказа, прежде всего адыгэ хабзэ и аналогичные адатные комплексы у соседних народов, не были единообразными и фиксированными кодексами. Они варьировались от общества к обществу и эволюционировали…
Источники позволяют говорить о том, что между Мамлюкским султанатом и Северо-Западным Кавказом существовали устойчивые каналы коммуникации, которые не ограничивались только поставкой новых невольников. Мамлюки продолжали поддерживать контакты с родственниками, отправляли доверенных людей на Кавказ, перевозили членов своих семей в Египет и сами периодически посещали родину. В источниках упоминаются случаи возвращения на Кавказ по различным причинам: в качестве наказания, для лечения, по личным или семейным обстоятельствам, а также в рамках дипломатических и торговых миссий.
Не менее показательно и обратное движение - прибытие представителей северокавказской знати в Египет. Так, в конце 1472 г. в Каире состоялись торжества по случаю прибытия из страны черкесов сестры султана ал-Ашрафа Каитбая - Джантин. Вместе с ней прибыли её сын и группа черкесских женщин. Сам факт подобного путешествия демонстрирует, что даже находившийся на вершине политической пирамиды мамлюкский султан продолжал сохранять живые связи со своей родиной и родственниками.
Другой характерный пример связан с эмиром Джанибеком Факихом. Из страны черкесов к нему прибыл его отец Касбай. Хронисты специально отмечают преклонный возраст последнего и даже упоминают, что седых волос у него было меньше, чем у собственного сына. Касбай умер в Каире во время эпидемии чумы 1477 г. В отличие от предыдущего примера с прибытием родственников султана, этот эпизод не имел никакого политического значения и именно поэтому особенно ценен: он показывает существование обычных семейных контактов между мамлюкской элитой и Кавказом.
Ещё один показательный случай относится к 1450 г. Султан аз-Захир Джакмак женился на черкешенке Джаван Сувар - дочери Куртбая, который незадолго до этого прибыл в Каир непосредственно из страны черкесов вместе со своей дочерью.
Все эти примеры заставляют иначе взглянуть на характер отношений между мамлюкским Египтом и Северо-Западным Кавказом. Речь идёт уже не просто о вывозе людей с Кавказа на Ближний Восток, а о существовании устойчивого пространства социальных, родственных и культурных связей, объединявшего оба региона.
Особенно показательным в этом отношении является правление султана ал-Ашрафа Каитбая. Ни при одном другом мамлюкском правителе источники не фиксируют столь большого числа прибывавших в Каир родственников султана и представителей его окружения из страны черкесов. Косвенно это позволяет предполагать, что именно во второй половине XV в. интенсивность контактов между мамлюкской элитой и Северо-Западным Кавказом достигла своего максимума.
Если принять во внимание эти обстоятельства, становится значительно проще объяснить археологические находки ближневосточного происхождения в черкесской среде, проникновение исламских элементов политической культуры, распространение отдельных социальных практик и заимствование арабской лексики. За всеми этими процессами стояла не абстрактная «внешняя торговля», а вполне конкретные люди - мамлюки, их родственники, проповедники, агенты, посланники и представители знати, которые на протяжении нескольких поколений поддерживали постоянную связь между Каиром и Северо-Западным Кавказом.
Следовательно, вопрос должен ставиться не так: «сохраняли ли мамлюки связь с родиной?», а наоборот - «насколько глубоко мамлюкский мир был встроен в жизнь позднесредневекового Северо-Западного Кавказа?»
Именно в таком ракурсе становятся понятными археологические материалы Закубанья, арабские заимствования в политической лексике адыгов и возможное влияние мамлюкских военно-этических традиций на формирование позднего адыгского общества.
Не менее показательно и обратное движение - прибытие представителей северокавказской знати в Египет. Так, в конце 1472 г. в Каире состоялись торжества по случаю прибытия из страны черкесов сестры султана ал-Ашрафа Каитбая - Джантин. Вместе с ней прибыли её сын и группа черкесских женщин. Сам факт подобного путешествия демонстрирует, что даже находившийся на вершине политической пирамиды мамлюкский султан продолжал сохранять живые связи со своей родиной и родственниками.
Другой характерный пример связан с эмиром Джанибеком Факихом. Из страны черкесов к нему прибыл его отец Касбай. Хронисты специально отмечают преклонный возраст последнего и даже упоминают, что седых волос у него было меньше, чем у собственного сына. Касбай умер в Каире во время эпидемии чумы 1477 г. В отличие от предыдущего примера с прибытием родственников султана, этот эпизод не имел никакого политического значения и именно поэтому особенно ценен: он показывает существование обычных семейных контактов между мамлюкской элитой и Кавказом.
Ещё один показательный случай относится к 1450 г. Султан аз-Захир Джакмак женился на черкешенке Джаван Сувар - дочери Куртбая, который незадолго до этого прибыл в Каир непосредственно из страны черкесов вместе со своей дочерью.
Все эти примеры заставляют иначе взглянуть на характер отношений между мамлюкским Египтом и Северо-Западным Кавказом. Речь идёт уже не просто о вывозе людей с Кавказа на Ближний Восток, а о существовании устойчивого пространства социальных, родственных и культурных связей, объединявшего оба региона.
Особенно показательным в этом отношении является правление султана ал-Ашрафа Каитбая. Ни при одном другом мамлюкском правителе источники не фиксируют столь большого числа прибывавших в Каир родственников султана и представителей его окружения из страны черкесов. Косвенно это позволяет предполагать, что именно во второй половине XV в. интенсивность контактов между мамлюкской элитой и Северо-Западным Кавказом достигла своего максимума.
Если принять во внимание эти обстоятельства, становится значительно проще объяснить археологические находки ближневосточного происхождения в черкесской среде, проникновение исламских элементов политической культуры, распространение отдельных социальных практик и заимствование арабской лексики. За всеми этими процессами стояла не абстрактная «внешняя торговля», а вполне конкретные люди - мамлюки, их родственники, проповедники, агенты, посланники и представители знати, которые на протяжении нескольких поколений поддерживали постоянную связь между Каиром и Северо-Западным Кавказом.
Следовательно, вопрос должен ставиться не так: «сохраняли ли мамлюки связь с родиной?», а наоборот - «насколько глубоко мамлюкский мир был встроен в жизнь позднесредневекового Северо-Западного Кавказа?»
Именно в таком ракурсе становятся понятными археологические материалы Закубанья, арабские заимствования в политической лексике адыгов и возможное влияние мамлюкских военно-этических традиций на формирование позднего адыгского общества.
apologist
Источники позволяют говорить о том, что между Мамлюкским султанатом и Северо-Западным Кавказом существовали устойчивые каналы коммуникации, которые не ограничивались только поставкой новых невольников. Мамлюки продолжали поддерживать контакты с родственниками…
Ранняя исламизация черкесской аристократии
Вопрос о влиянии Ислама на население Северо-Западного Кавказа XV в. до сих пор остаётся одним из наименее изученных сюжетов региональной истории.
Традиционно исследователи связывали исламизацию адыгов преимущественно с османским и крымскотатарским влиянием XVII–XVIII столетий. Однако археологические материалы и письменные источники позволяют поставить вопрос о значительно более раннем проникновении Исламских представлений в среду местной аристократии. Особое значение здесь приобретают сведения о родственниках мамлюкских султанов и эмиров черкесского происхождения.
Источники неоднократно фиксируют случаи обращения в Ислам представителей северокавказской знати после их прибытия в Египет. Так, Ислам принял Анас - отец султана Баркука, основателя бурджитской династии. Все родственники Джулубан - супруги султана ал-Ашрафа Барсбая, прибывшие из страны черкесов, в 1431 г. вместе с ней совершили хадж в Мекку. Куртбай и его дочь Джаван Сувар, впоследствии ставшая супругой султана аз-Захира Джакмака, также приняли Ислам уже после прибытия в Каир.
Археологические материалы свидетельствуют, что Исламские практики уже проникали в отдельные социальные группы непосредственно на Кавказе. Так, в одном из курганов у станицы Белореченской (курган № 6, раскопки Н. И. Веселовского 1906 г.) было обнаружено погребение воина, датируемое XV столетием. Захоронение было совершено без инвентаря, в простой могильной яме, с западной ориентировкой тела и положением головы на правом боку. Особенно важно, что погребальный обряд практически полностью соответствует мусульманскому канону. Это позволяет предполагать, что погребение совершалось людьми, хорошо знакомыми с исламской религиозной традицией.
Не менее показательной является находка из самого богатого женского погребения Белореченского комплекса (курган № 10, раскопки 1896 года). У пояса покойной был обнаружен шёлковый мешочек с землёй, которую Н. И. Веселовский интерпретировал как землю, привезённую «на память посещения Мекки или какой-нибудь другой мусульманской святыни». В том же погребении находились деревянная резная шкатулка, роскошный золотой пояс с арабской надписью, фигурная амулетница и другие предметы, находящие многочисленные аналогии в памятниках Египта и Сирии мамлюкской эпохи.
Особый интерес представляет культурный контекст подобных находок. Известно, что хаджи старших жён султанов являлись не просто религиозными паломничествами. Это были мероприятия государственного масштаба, демонстрировавшие могущество султаната, благочестие правящей династии и её роль в качестве хранителя исламских святынь. Султанские караваны сопровождались многочисленной свитой, военной охраной, чиновниками, родственниками и тысячами паломников. Поэтому нельзя исключать, что знатная черкешенка, погребённая в Белореченском кургане, действительно какое-то время проживала в Мамлюкском султанате и даже принимала участие в одном из таких паломничеств, после чего вернулась на родину.
Впрочем, картина религиозной жизни региона была значительно сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Парадоксально, но единственное достоверно известное на сегодняшний день погребение мамлюка на территории Закубанья, то есть человека, который очевидно являлся мусульманином, было совершено по местному традиционному обряду, а не по строгим канонам Ислама. Это обстоятельство заставляет отказаться от слишком прямолинейных схем. Количество мусульманских захоронений вовсе не обязательно отражает реальное число приверженцев Ислама в регионе. Многие люди могли исповедовать Ислам, сохраняя при этом местные формы погребальной культуры.
Продолжение ниже…
Вопрос о влиянии Ислама на население Северо-Западного Кавказа XV в. до сих пор остаётся одним из наименее изученных сюжетов региональной истории.
Традиционно исследователи связывали исламизацию адыгов преимущественно с османским и крымскотатарским влиянием XVII–XVIII столетий. Однако археологические материалы и письменные источники позволяют поставить вопрос о значительно более раннем проникновении Исламских представлений в среду местной аристократии. Особое значение здесь приобретают сведения о родственниках мамлюкских султанов и эмиров черкесского происхождения.
Источники неоднократно фиксируют случаи обращения в Ислам представителей северокавказской знати после их прибытия в Египет. Так, Ислам принял Анас - отец султана Баркука, основателя бурджитской династии. Все родственники Джулубан - супруги султана ал-Ашрафа Барсбая, прибывшие из страны черкесов, в 1431 г. вместе с ней совершили хадж в Мекку. Куртбай и его дочь Джаван Сувар, впоследствии ставшая супругой султана аз-Захира Джакмака, также приняли Ислам уже после прибытия в Каир.
Археологические материалы свидетельствуют, что Исламские практики уже проникали в отдельные социальные группы непосредственно на Кавказе. Так, в одном из курганов у станицы Белореченской (курган № 6, раскопки Н. И. Веселовского 1906 г.) было обнаружено погребение воина, датируемое XV столетием. Захоронение было совершено без инвентаря, в простой могильной яме, с западной ориентировкой тела и положением головы на правом боку. Особенно важно, что погребальный обряд практически полностью соответствует мусульманскому канону. Это позволяет предполагать, что погребение совершалось людьми, хорошо знакомыми с исламской религиозной традицией.
Не менее показательной является находка из самого богатого женского погребения Белореченского комплекса (курган № 10, раскопки 1896 года). У пояса покойной был обнаружен шёлковый мешочек с землёй, которую Н. И. Веселовский интерпретировал как землю, привезённую «на память посещения Мекки или какой-нибудь другой мусульманской святыни». В том же погребении находились деревянная резная шкатулка, роскошный золотой пояс с арабской надписью, фигурная амулетница и другие предметы, находящие многочисленные аналогии в памятниках Египта и Сирии мамлюкской эпохи.
Особый интерес представляет культурный контекст подобных находок. Известно, что хаджи старших жён султанов являлись не просто религиозными паломничествами. Это были мероприятия государственного масштаба, демонстрировавшие могущество султаната, благочестие правящей династии и её роль в качестве хранителя исламских святынь. Султанские караваны сопровождались многочисленной свитой, военной охраной, чиновниками, родственниками и тысячами паломников. Поэтому нельзя исключать, что знатная черкешенка, погребённая в Белореченском кургане, действительно какое-то время проживала в Мамлюкском султанате и даже принимала участие в одном из таких паломничеств, после чего вернулась на родину.
Впрочем, картина религиозной жизни региона была значительно сложнее, чем может показаться на первый взгляд. Парадоксально, но единственное достоверно известное на сегодняшний день погребение мамлюка на территории Закубанья, то есть человека, который очевидно являлся мусульманином, было совершено по местному традиционному обряду, а не по строгим канонам Ислама. Это обстоятельство заставляет отказаться от слишком прямолинейных схем. Количество мусульманских захоронений вовсе не обязательно отражает реальное число приверженцев Ислама в регионе. Многие люди могли исповедовать Ислам, сохраняя при этом местные формы погребальной культуры.
Продолжение ниже…
apologist
Ранняя исламизация черкесской аристократии Вопрос о влиянии Ислама на население Северо-Западного Кавказа XV в. до сих пор остаётся одним из наименее изученных сюжетов региональной истории. Традиционно исследователи связывали исламизацию адыгов преимущественно…
На этом фоне особое внимание привлекает одно из сообщений Джорджо Интериано. Описывая обычаи черкесской знати, он отмечал:
В данном свидетельстве особенно важна последняя фраза - «позволяется иметь даже несколько жён, которые все считаются законными». Само по себе многожёнство известно во многих обществах мира. Однако признание одновременно нескольких браков полноценными и юридически легитимными плохо согласуется как с христианской традицией, так и с большинством известных нам форм северокавказского язычества. Напротив, подобная модель полностью соответствует Исламскому семейному праву. Разумеется, одного этого свидетельства недостаточно для вывода о всеобщей исламизации черкесского общества. Однако оно прекрасно вписывается в общую картину постепенного проникновения исламских норм в среду местной аристократии.
В целом археологические и письменные данные показывают, что религиозная ситуация на Северо-Западном Кавказе XV в. была крайне неоднородной. В пределах одного региона сосуществовали исламские, христианские и местные традиционные практики. Более того, памятники, связанные с исламом и христианством, нередко появляются на одной территории и относятся к одному историческому периоду.
Такое положение вещей вполне объяснимо. После ослабления Золотой Орды Северо-Западный Кавказ оказался в зоне соперничества сразу нескольких центров силы. На регион оказывали влияние золотоордынские элиты, генуэзские и венецианские торговые фактории Причерноморья, Крымское ханство, а также Мамлюкский султанат. Каждая из этих сил опиралась не на всё население региона, а на конкретные группы знати, торговцев и военных лидеров. Именно этим, вероятно, объясняется археологическая специфика Белореченских курганов. Наиболее богатые комплексы, насыщенные импортами из Сирии и Египта, концентрируются в определённой зоне Закубанья и заметно отличаются как от районов, ориентированных на итальянские колонии Причерноморья, так и от областей, сохранявших преимущественно христианский культурный облик.
В этой связи влияние мамлюкского мира следует рассматривать не как эпизодический внешний фактор, а как один из важнейших каналов проникновения Исламской культуры на Северо-Западный Кавказ. Речь идёт не столько о массовом обращении населения в Ислам, сколько о формировании Исламизированной аристократической среды, связанной родственными, политическими и культурными узами с Египтом и Сирией. Именно эта среда в дальнейшем могла стать проводником тех религиозных, этических и социальных норм, которые позднее получили широкое распространение среди народов региона.
Окончание ниже…
«У знатных нередко бывает, что родичи убивают один другого вместе с большой частью братьев. И лишь только один из братьев умрёт, другой на следующую ночь берёт жену покойного, свою сноху, ибо позволяется у них иметь даже несколько жён, которые все считаются законными».
В данном свидетельстве особенно важна последняя фраза - «позволяется иметь даже несколько жён, которые все считаются законными». Само по себе многожёнство известно во многих обществах мира. Однако признание одновременно нескольких браков полноценными и юридически легитимными плохо согласуется как с христианской традицией, так и с большинством известных нам форм северокавказского язычества. Напротив, подобная модель полностью соответствует Исламскому семейному праву. Разумеется, одного этого свидетельства недостаточно для вывода о всеобщей исламизации черкесского общества. Однако оно прекрасно вписывается в общую картину постепенного проникновения исламских норм в среду местной аристократии.
В целом археологические и письменные данные показывают, что религиозная ситуация на Северо-Западном Кавказе XV в. была крайне неоднородной. В пределах одного региона сосуществовали исламские, христианские и местные традиционные практики. Более того, памятники, связанные с исламом и христианством, нередко появляются на одной территории и относятся к одному историческому периоду.
Такое положение вещей вполне объяснимо. После ослабления Золотой Орды Северо-Западный Кавказ оказался в зоне соперничества сразу нескольких центров силы. На регион оказывали влияние золотоордынские элиты, генуэзские и венецианские торговые фактории Причерноморья, Крымское ханство, а также Мамлюкский султанат. Каждая из этих сил опиралась не на всё население региона, а на конкретные группы знати, торговцев и военных лидеров. Именно этим, вероятно, объясняется археологическая специфика Белореченских курганов. Наиболее богатые комплексы, насыщенные импортами из Сирии и Египта, концентрируются в определённой зоне Закубанья и заметно отличаются как от районов, ориентированных на итальянские колонии Причерноморья, так и от областей, сохранявших преимущественно христианский культурный облик.
В этой связи влияние мамлюкского мира следует рассматривать не как эпизодический внешний фактор, а как один из важнейших каналов проникновения Исламской культуры на Северо-Западный Кавказ. Речь идёт не столько о массовом обращении населения в Ислам, сколько о формировании Исламизированной аристократической среды, связанной родственными, политическими и культурными узами с Египтом и Сирией. Именно эта среда в дальнейшем могла стать проводником тех религиозных, этических и социальных норм, которые позднее получили широкое распространение среди народов региона.
Окончание ниже…
Черкесские князья и Курайшиты
В продолжение серии публикаций, посвящённых мамлюкам, было бы неправильно обойти стороной вопрос кавказских, и в особенности черкесских, родословных. На первый взгляд эта тема может показаться второстепенной или сугубо фольклорной. Однако для понимания традиционного исламского наследия Кавказа она имеет принципиальное значение.
Дело в том, что родословные в традиционном обществе были не просто рассказами о происхождении народа или правящего рода. Они выполняли важнейшую политическую функцию - служили инструментом легитимации власти. Через генеалогию объяснялось право правящей элиты на господство, её особый статус. Именно поэтому вопрос происхождения княжеских династий представляет собой не этнографическое любопытство, а один из ключей к пониманию политической культуры прошлого.
Ниже планируется опубликовать выдержки из исследования историка-востоковеда Ильи Владимировича Зайцева «Оправдание власти: курайшитские генеалогии в средневековом евразийском пространстве». Эти выдержки указывают на крайне важный факт: на протяжении нескольких столетий среди черкесов и других народов Кавказа бытовали предания и письменные традиции, возводившие происхождение правящих родов к арабским племенам Аравийского полуострова, прежде всего к Курайшитам. Насколько эти генеалогии соответствовали исторической реальности - отдельный вопрос, но сам факт их существования говорит о многом. Если власть стремилась обосновать себя через связь с исламской священной историей, значит именно исламский дискурс воспринимался как источник высшей легитимности. Именно поэтому данная тема заслуживает гораздо большего внимания, чем получает сегодня. Поразительно, но в современной научной среде Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии и Адыгеи этот пласт наследия фактически остаётся на периферии исследований. Сведения о подобных генеалогических традициях встречаются в источниках XVIII–XX вв., известны и более ранние арабские и тюркские источники, однако они редко становятся предметом самостоятельного анализа. Чаще всего их просто упоминают вскользь или вовсе обходят молчанием.
Причины такого положения во многом лежат в особенностях формирования местной историографии. Значительная часть современных исторических нарративов создавалась в рамках постсоветской секулярной национальной модели, где Ислам рассматривался либо как внешний фактор, либо как второстепенный элемент культурного развития. В результате Исламское измерение истории оказалось заметно менее изученным, чем многие другие аспекты.
Эта тенденция проявляется не только в академической среде, но и в общественных дискуссиях. В последние десятилетия широкое распространение получили различные версии этноцентричного переосмысления истории, в рамках которых Ислам нередко представляется чем-то внешним по отношению к народной культуре, «чужим» или поздним заимствованием. Подобные взгляды можно встретить среди различных националистических течений, стремящихся выстроить идентичность преимущественно вокруг этнического начала.
Факт остаётся неизменным: на протяжении многих столетий Ислам являлся органической частью общественной, политической и интеллектуальной жизни народа. Более того, представления о власти, происхождении правящих элит и социальной иерархии зачастую формулировались именно на языке мусульманской культуры. В этом отношении история народов Кавказа мало отличается от истории других традиционно мусульманских обществ. Как и в других регионах мира, в эпоху модерна здесь начались процессы нациестроителсьтва и переосмысления прошлого. Однако стремление понять свою этническую специфику не должно приводить к отрицанию или игнорированию тех пластов наследия, которые на протяжении веков формировали мировоззрение общества.
Именно поэтому публикуемый ниже текст представляет особый интерес. Он позволяет взглянуть на черкесские родословные как на отражение глубинных представлений о власти, происхождении и месте народа в Исламском мире. А значит, и как на важную часть исторического наследия, без которой невозможно полноценно понять прошлое региона.
Читай выдержки из статьи ниже …
В продолжение серии публикаций, посвящённых мамлюкам, было бы неправильно обойти стороной вопрос кавказских, и в особенности черкесских, родословных. На первый взгляд эта тема может показаться второстепенной или сугубо фольклорной. Однако для понимания традиционного исламского наследия Кавказа она имеет принципиальное значение.
Дело в том, что родословные в традиционном обществе были не просто рассказами о происхождении народа или правящего рода. Они выполняли важнейшую политическую функцию - служили инструментом легитимации власти. Через генеалогию объяснялось право правящей элиты на господство, её особый статус. Именно поэтому вопрос происхождения княжеских династий представляет собой не этнографическое любопытство, а один из ключей к пониманию политической культуры прошлого.
Ниже планируется опубликовать выдержки из исследования историка-востоковеда Ильи Владимировича Зайцева «Оправдание власти: курайшитские генеалогии в средневековом евразийском пространстве». Эти выдержки указывают на крайне важный факт: на протяжении нескольких столетий среди черкесов и других народов Кавказа бытовали предания и письменные традиции, возводившие происхождение правящих родов к арабским племенам Аравийского полуострова, прежде всего к Курайшитам. Насколько эти генеалогии соответствовали исторической реальности - отдельный вопрос, но сам факт их существования говорит о многом. Если власть стремилась обосновать себя через связь с исламской священной историей, значит именно исламский дискурс воспринимался как источник высшей легитимности. Именно поэтому данная тема заслуживает гораздо большего внимания, чем получает сегодня. Поразительно, но в современной научной среде Кабардино-Балкарии, Карачаево-Черкесии и Адыгеи этот пласт наследия фактически остаётся на периферии исследований. Сведения о подобных генеалогических традициях встречаются в источниках XVIII–XX вв., известны и более ранние арабские и тюркские источники, однако они редко становятся предметом самостоятельного анализа. Чаще всего их просто упоминают вскользь или вовсе обходят молчанием.
Причины такого положения во многом лежат в особенностях формирования местной историографии. Значительная часть современных исторических нарративов создавалась в рамках постсоветской секулярной национальной модели, где Ислам рассматривался либо как внешний фактор, либо как второстепенный элемент культурного развития. В результате Исламское измерение истории оказалось заметно менее изученным, чем многие другие аспекты.
Эта тенденция проявляется не только в академической среде, но и в общественных дискуссиях. В последние десятилетия широкое распространение получили различные версии этноцентричного переосмысления истории, в рамках которых Ислам нередко представляется чем-то внешним по отношению к народной культуре, «чужим» или поздним заимствованием. Подобные взгляды можно встретить среди различных националистических течений, стремящихся выстроить идентичность преимущественно вокруг этнического начала.
Факт остаётся неизменным: на протяжении многих столетий Ислам являлся органической частью общественной, политической и интеллектуальной жизни народа. Более того, представления о власти, происхождении правящих элит и социальной иерархии зачастую формулировались именно на языке мусульманской культуры. В этом отношении история народов Кавказа мало отличается от истории других традиционно мусульманских обществ. Как и в других регионах мира, в эпоху модерна здесь начались процессы нациестроителсьтва и переосмысления прошлого. Однако стремление понять свою этническую специфику не должно приводить к отрицанию или игнорированию тех пластов наследия, которые на протяжении веков формировали мировоззрение общества.
Именно поэтому публикуемый ниже текст представляет особый интерес. Он позволяет взглянуть на черкесские родословные как на отражение глубинных представлений о власти, происхождении и месте народа в Исламском мире. А значит, и как на важную часть исторического наследия, без которой невозможно полноценно понять прошлое региона.
Читай выдержки из статьи ниже …
apologist
Черкесские князья и Курайшиты В продолжение серии публикаций, посвящённых мамлюкам, было бы неправильно обойти стороной вопрос кавказских, и в особенности черкесских, родословных. На первый взгляд эта тема может показаться второстепенной или сугубо фольклорной.…
«…Ученые сравнительно недавно обратили внимание на связь между надуманными арабскими генеалогиями черкесских мамлюков и легендами о происхождении черкесского княжеского рода Иналовичей. У классиков кавказоведения эти предания, кажется, особой любовью не пользовались, и дело, как правило, не шло дальше констатации того, что традиция возводить своих предков к арабам была распространена на Северном Кавказе. Между тем эта связь снова ведет нас к поиску источников сочинений классиков адыгской историографии (прежде всего Шоры Ногмова, а также А. Мисостова и Хан-Гирея), тексты которых до сих пор были нам известны исключительно на русском языке.
Уже Махмуд б. Ахмад Бадр ад-Дин ал-Айни (1361–1451) при восшествии на египетский престол ал-Малика аз-Захира Татара в 1421 г. преподнес ему сочинение, в котором говорилось о гассанидском происхождении этого правителя. Последний правитель гассанидского государства Джабала ибн ал-Айам принял ислам, но впоследствии, согласно ал-Айни, вернулся в христианство и бежал сначала в Византию, а потом в Черкесию, где его потомки расплодились, перемешавшись с местными черкесами. Это обстоятельство давало ал-Малику аз-Захиру Татару несомненные права на египетский престол. Это раннее упоминание, связывавшее черкесов с арабскими племенами, выглядело бы курьезно, если бы не многочисленные версии этой истории на Кавказе. В кабардинском фольклоре мы действительно найдем много любопытного с точки зрения связи этого народа с Египтом. В одной из записей предания об Инале он считается сыном некоего Эста, бежавшего из Египта, где ему угрожала смертная казнь. Связь народа с Аравией подчеркивается и в других записях народных преданий.
Но есть и другие письменные свидетельства не фольклорного характера. Первый сохранившийся текст – арабская родословная египетских мамлюков XVII в., известная нам по четырем рукописям-редакциям: лондонской (1258/1842 г.), манчестерской (переписана в 1092/1681 г.), принстонской и санкт-петербургской (1114/1702 г.) и одному печатному изданию (1287/1870–71 гг.). Лондонский и манчестерский списки были известны довольно давно, а санкт-петербургский сравнительно недавно был изучен М.Ю. Илюшиной. Это небольшое сочинение было составлено в Египте 1 раджаба 1041/ 23 января 1632 г. для высокопоставленного османского военного Ризван-бея и называется «Покорение лиц, хмурящихся при упоминании родословной черкесских эмиров от курейшитов». Автор неизвестен, но скорее всего это был какой-то египетский алим, пользовавшийся покровительством Ризван-бея. Сам автор так определяет тему своего сочинения:
Дж. Хатавэй считал, что целью автора было доказать с помощью курайшитского происхождения большие права на руководство паломническим караваном в Мекку, которым во время написания сочинения командовал другой Ризван-бей. Автор пишет, что составил свое сочинение на основе «многочисленных произведений и верных хроник», а также тюркских родословий. Сочинение разбито на введение, семь глав и заключение. Во введении автор пишет, что в первой главе рассказывается об Адаме, вторая посвящена пророку Нуху, третья – Ибрахиму, четвертая – Исмаилу, пятая – потомству Исмаила и появлению разных племен, шестая глава посвящена Курайшитам, их службе запретной мечети, Пророку [☪ ] и появлению ислама. Седьмая глава повествует о халифе Умаре б. ал-Хаттабе. Наконец, в заключении автор намерен пересказать историю появления черкесов и кратко историю их до султана Баркука. В действительности глав в сочинении больше и план изложения был автором нарушен: сведения о черкесах помещены в седьмую главу. Этот раздел следует за историей Умар б. ал-Хаттаба и выделен в тексте заголовком (красными чернилами).
Продолжение ниже….
Уже Махмуд б. Ахмад Бадр ад-Дин ал-Айни (1361–1451) при восшествии на египетский престол ал-Малика аз-Захира Татара в 1421 г. преподнес ему сочинение, в котором говорилось о гассанидском происхождении этого правителя. Последний правитель гассанидского государства Джабала ибн ал-Айам принял ислам, но впоследствии, согласно ал-Айни, вернулся в христианство и бежал сначала в Византию, а потом в Черкесию, где его потомки расплодились, перемешавшись с местными черкесами. Это обстоятельство давало ал-Малику аз-Захиру Татару несомненные права на египетский престол. Это раннее упоминание, связывавшее черкесов с арабскими племенами, выглядело бы курьезно, если бы не многочисленные версии этой истории на Кавказе. В кабардинском фольклоре мы действительно найдем много любопытного с точки зрения связи этого народа с Египтом. В одной из записей предания об Инале он считается сыном некоего Эста, бежавшего из Египта, где ему угрожала смертная казнь. Связь народа с Аравией подчеркивается и в других записях народных преданий.
Но есть и другие письменные свидетельства не фольклорного характера. Первый сохранившийся текст – арабская родословная египетских мамлюков XVII в., известная нам по четырем рукописям-редакциям: лондонской (1258/1842 г.), манчестерской (переписана в 1092/1681 г.), принстонской и санкт-петербургской (1114/1702 г.) и одному печатному изданию (1287/1870–71 гг.). Лондонский и манчестерский списки были известны довольно давно, а санкт-петербургский сравнительно недавно был изучен М.Ю. Илюшиной. Это небольшое сочинение было составлено в Египте 1 раджаба 1041/ 23 января 1632 г. для высокопоставленного османского военного Ризван-бея и называется «Покорение лиц, хмурящихся при упоминании родословной черкесских эмиров от курейшитов». Автор неизвестен, но скорее всего это был какой-то египетский алим, пользовавшийся покровительством Ризван-бея. Сам автор так определяет тему своего сочинения:
«Это благородная родословная и возвышенное исследование, включающее в себя сообщение о происхождении черкесов от курайшитов, которые являются потомками Исмаила, сына господина нашего Ибрахима, мир им».
Дж. Хатавэй считал, что целью автора было доказать с помощью курайшитского происхождения большие права на руководство паломническим караваном в Мекку, которым во время написания сочинения командовал другой Ризван-бей. Автор пишет, что составил свое сочинение на основе «многочисленных произведений и верных хроник», а также тюркских родословий. Сочинение разбито на введение, семь глав и заключение. Во введении автор пишет, что в первой главе рассказывается об Адаме, вторая посвящена пророку Нуху, третья – Ибрахиму, четвертая – Исмаилу, пятая – потомству Исмаила и появлению разных племен, шестая глава посвящена Курайшитам, их службе запретной мечети, Пророку [
Продолжение ниже….
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
apologist
«…Ученые сравнительно недавно обратили внимание на связь между надуманными арабскими генеалогиями черкесских мамлюков и легендами о происхождении черкесского княжеского рода Иналовичей. У классиков кавказоведения эти предания, кажется, особой любовью не пользовались…
В ней повествуется о том, как на каком-то празднике, во время состязания Киса, глава курейшитского рода Бану ‘Амир, случайно ранил араба по имени Фухайд, и тот лишился глаза. Об этом стало известно халифу Умару. Чтобы уйти от законного наказания Киса Икрима б. ‘Амр б. Вадд ал-‘Амири ночью бежал («сара»). С тех пор он и его люди назывались Саракиса, что близко по написанию к арабскому «джаракиса». Киса странствовал со своей армией, которая насчитывала 30 тыс. человек, и расправлялся со всеми, кто оказывал ему сопротивление. Он дошел до Византии, и напуганный правитель Константинополя предоставил Саракиса право выбрать для себя любую землю. Воинственные потомки курейшитов поселились в области ‘Алф Райик в земле Булгар, которая ранее принадлежала армянам.
‘Алф Райик, как замечал еще П. М. Холт, – анаграмма мамлюкского поместья, которым владел Ризван-бей. Оно называлось ал-Факари или ал-Факарийа. А вот упоминание Булгара, как считал П. М. Холт, стало ошибкой автора: он не понял одну из трех нисб султана Баркука (ал-Джаркаси ал- Йалбугави ал-Усмани) и воспринял «ал-Йалбугави» как «ал-Булгари», соответственно. Разумеется, это ошибка, однако выбор Булгара как места поселения черкесов само по себе говорит о хорошей начитанности автора в географической литературе.
Вслед за этим рассказом мы читаем об истории Рустам-бека, а потом автор вопреки собственному объяснению, но, видимо, в соответствии с первоначальным замыслом вставляет в текст еще две главы, целиком посвященные генеалогии «великого амира» Рустам-бека. Между прочим этот разнобой в определении названий глав может говорить о том, что именно в этом месте автор сшил воедино два разных текста: легендарную историю от пророков и родословную Рустам-бека. Таким образом, версия курайшитского происхождения черкесов к XV в. очевидно существовала, а в XVII в. становилась частью личных родословных текстов.
Теперь обратимся к одному из первых упоминаний о письменной истории черкесов. Ее текст (вероятнее всего, в переводе с исходной версии на турецкий (или арабском?) мы, вне всякого сомнения, встречаем у Якоба Рейнеггса, который называл ее автора муллой Феррах ад-Дином:
Десятый век хиджры соответствует XVI в. христианского летосчисления. К сожалению, известные нам османские и крымские историки и писатели с именем Феррах ад-Дин не могут быть авторами «Истории черкесов» по хронологическим соображениям. Таким образом, указание Я. Рейнеггса на автора этого текста уникально и не подтверждается (по крайней мере, пока) другими источниками.
Продолжение ниже…
‘Алф Райик, как замечал еще П. М. Холт, – анаграмма мамлюкского поместья, которым владел Ризван-бей. Оно называлось ал-Факари или ал-Факарийа. А вот упоминание Булгара, как считал П. М. Холт, стало ошибкой автора: он не понял одну из трех нисб султана Баркука (ал-Джаркаси ал- Йалбугави ал-Усмани) и воспринял «ал-Йалбугави» как «ал-Булгари», соответственно. Разумеется, это ошибка, однако выбор Булгара как места поселения черкесов само по себе говорит о хорошей начитанности автора в географической литературе.
Вслед за этим рассказом мы читаем об истории Рустам-бека, а потом автор вопреки собственному объяснению, но, видимо, в соответствии с первоначальным замыслом вставляет в текст еще две главы, целиком посвященные генеалогии «великого амира» Рустам-бека. Между прочим этот разнобой в определении названий глав может говорить о том, что именно в этом месте автор сшил воедино два разных текста: легендарную историю от пророков и родословную Рустам-бека. Таким образом, версия курайшитского происхождения черкесов к XV в. очевидно существовала, а в XVII в. становилась частью личных родословных текстов.
Теперь обратимся к одному из первых упоминаний о письменной истории черкесов. Ее текст (вероятнее всего, в переводе с исходной версии на турецкий (или арабском?) мы, вне всякого сомнения, встречаем у Якоба Рейнеггса, который называл ее автора муллой Феррах ад-Дином:
«История происхождения современных черкесов, которые также называются кабардинцами, не менее легендарна. Она написана муллой Феррахэд-Дином в X веке хиджры, и поскольку они не имеют другой версии, она признается истинной всеми образованными черкесами. Она проявляется также в некоторых свидетельствах древних географов, которых мулла, несомненно, не читал. Предки этого народа произошли, согласно устной традиции, от расы зинджей (цыган), которая раньше проживала в провинции Купт, или Копт, в Египте, откуда она была позже изгнана.
Причина, которая вынудила зинджей покинуть Египет, заключалась в том, что князь этой области, которого звали Сер-Акус, выбил передние зубы некоему арабскому князю во время словесного состязания. Арабы по этому случаю потребовали удовлетворения и, согласно их требованию, Сер-Акусу должны были выбить столько же зубов. Но Сер-Акуса не устраивал такой способ примирения. Тогда арабы прибегли к праву оружия и объявили войну зинджам, которые спаслись бегством и затем некоторое время бесчинствовали в областях Средиземноморья, особенно на островах, удобных для пиратства, до тех пор, пока Константин Великий не принял их и не поселил в различных странах.
Вся раса зинджей состояла из 4 орд. Ату, Адон и Гарезета. Они поселились во Фракии и Болгарии, но Сер-Акус со своей частью народа отправился на Кубань, и там его народ распространился под названием зинджей до Меотийского озера; отсюда они проникли во внутренние области и, наконец, овладели всей страной от моря до Маныча на протяжении многих сотен верст».
Десятый век хиджры соответствует XVI в. христианского летосчисления. К сожалению, известные нам османские и крымские историки и писатели с именем Феррах ад-Дин не могут быть авторами «Истории черкесов» по хронологическим соображениям. Таким образом, указание Я. Рейнеггса на автора этого текста уникально и не подтверждается (по крайней мере, пока) другими источниками.
Продолжение ниже…
apologist
В ней повествуется о том, как на каком-то празднике, во время состязания Киса, глава курейшитского рода Бану ‘Амир, случайно ранил араба по имени Фухайд, и тот лишился глаза. Об этом стало известно халифу Умару. Чтобы уйти от законного наказания Киса Икрима…
В «Книге путешествия» Эвлия Челеби, посетившего в 1666 г. Черкесию, содержится очень близкий рассказ. Согласно Челеби, предок Инала Кису сын Пеше был выходцем из Египта, вынужденным переселиться сначала в Константинополь, а затем на Кавказ. При этом в качестве своих источников Эвлия Челеби указал сочинения копта (египтянина) Тотиса ибн Батиса и латинянина Михаила. Не совсем понятно, какого автора подразумевал обычно очень точный и аккуратный Эвлия Челеби под «латинянином Михаилом», но в греческой исторической традиции существовал один сюжет, весьма близкий истории происхождения черкесов из Египта. В свое время мы сделали предположение, что он представляет собой мусульманскую литературную переработку рассказа Геродота о происхождении колхов от египтян, в которую в соответствии с требованиями жанра исламской литературы были введены в качестве действующих лиц библейские патриархи и первые распространители ислама. Геродот сохранил повествование о завоеваниях древнеегипетского царя Сесостриса (вероятно Сетсу- Ра – прозвище Рамсеса II):
Отголоски или прямые упоминания о курайшитском происхождении черкесов и их переселении на Кавказ из Египта через Крым мы видим во многих кавказских текстах второй половины XVIII–XIX в.: П. Палласа, Ю. Клапрота, Ф. Дюбуа де Монпере, Л. Люлье, А. Мисостова, С. Хан-Гирея и др. Помимо перечисленных авторов эти сведения встречаются и в других источниках. В 1784 г. командующий Кавказским корпусом Павел Потемкин составил свое «Краткое описание о кабардинских народах». В нем находим такие строки:
В «Записке о беспорядках на Кавказской линии» (1804 г.) встречаем такие строки:
К этому можно добавить два текста Измаила Атажукина начала XIX в. В его «Кратком описании жителей Горских Черкес» встречаем такие строки:
В «Записке о жителях Кавказа» Атажукин пишет:
Продолжение ниже…
«Ведь колхи, по-видимому, египтяне: я это понял сам еще прежде, чем услышал от других. Заинтересовавшись этим, я стал расспрашивать [об этом родстве] как в Колхиде, так и в Египте. Колхи сохранили более ясные воспоминания о египтянах, чем египтяне о колхах. Впрочем, египтяне говорили мне, что, по их мнению, колхи ведут свое происхождение от воинов Сесострисова войска».
Отголоски или прямые упоминания о курайшитском происхождении черкесов и их переселении на Кавказ из Египта через Крым мы видим во многих кавказских текстах второй половины XVIII–XIX в.: П. Палласа, Ю. Клапрота, Ф. Дюбуа де Монпере, Л. Люлье, А. Мисостова, С. Хан-Гирея и др. Помимо перечисленных авторов эти сведения встречаются и в других источниках. В 1784 г. командующий Кавказским корпусом Павел Потемкин составил свое «Краткое описание о кабардинских народах». В нем находим такие строки:
«Большая Кабарда разделяется на три поколения, а именно: 1-е Атажукино, 2-е Мисостово, 3-е Джанбулатово. Все сии три колена род свой выводят от одного князя, называемого Кес, который, как сказывают, выехал из Аравии и учинился владельцом всех горских народов. Сей князь имел двух сыновей: первой назван был Иналом, а старший Шамбока».
В «Записке о беспорядках на Кавказской линии» (1804 г.) встречаем такие строки:
«Жители Кавказских гор делясь на множество разных народов и племен находятся под различными управлениями. Из них происходящие от двух братьев Чер и Кеса вышедших из Аравии, от княжеского рода Курейши называемого, составляет корень нынешних Черкес».
К этому можно добавить два текста Измаила Атажукина начала XIX в. В его «Кратком описании жителей Горских Черкес» встречаем такие строки:
«происхождение свое имеют от Арабских князей, именуемыми Курейшеми чрез выходцев двух братьев, называемых Чер и Кес, от чего горские жители и наименование черкесов получили. От сих произошло поколение князя Иналенефа…».
В «Записке о жителях Кавказа» Атажукин пишет:
«Известно уже, что горские черкесы, произошедшие от двух братьев Чер и Кес, вышедших из Аравии и поселившихся несколько веков тому назад в Крыму под владением еще цесаря тогда бывшим, когда татары зверством прославившиеся, по взятии сей области понудили всех во оной находящихся от жестоких ими производимых мучений, спасаться бегством, в сие время упомянутые два брата Чер и Кес поселились на берегу Черного моря, на устье реки Кубани при урочище Кызылташа, чему последовали разных вер народы и жилища свои в Кавказских горах основали, получа от того и наименование свое…».
Продолжение ниже…
apologist
В «Книге путешествия» Эвлия Челеби, посетившего в 1666 г. Черкесию, содержится очень близкий рассказ. Согласно Челеби, предок Инала Кису сын Пеше был выходцем из Египта, вынужденным переселиться сначала в Константинополь, а затем на Кавказ. При этом в качестве…
Также документ «Изъяснения прошений и жалоб Вашему Сиятельству в проезд через Кабарду кабардинскими князями и узденями словесно представленных (1827 г.)»:
Другая цитата:
Наконец, очень оригинальную версию встречаем у А. Мисостова. Она изумительна своей экстравагантностью и использованием арабских и османских источников, в частности текста Ахмада б. Али Ибн Зунбуля (Ибн Занбаля ал-Махалли; ум. в 1574 г.). Мисостов русифицировал его патронимическое имя в фамилию «Санбелев». Речь идет об истории османского завоевания Египта под названием «Инфисаль ал-аван ва иттисаль давлат Бани Усман». Вряд ли Мисостов был знаком с его текстом по арабскому подлиннику, но, скорее всего, читал османский перевод, изданный в Стамбуле в 1142/1730 г. под названием «Тарих-и Мыср ал-джадид» («Новая история Египта»). Мисостов, вероятно, воспринял опечатку в тексте османского перевода этого труда как указание на отдельного автора: Ахмед Сухейли-эфенди называет свой источник (арабский текст Ибн Занбаля) как «шейх Ахмед ибн Зейнел Махалли». Мисостов передает это по-русски как «Шейх Ахмад Зейнелев»:
Продолжение ниже…
«Кабардинские князья и народ родом из Египта. Сначала Арап-хан явился в Константинополь к Кесарю и с позволения его имели жительство около Крыма, на речке называемом Кабарда. Потом князья со всем народом не давая знать Кесарю переправясь морем через гавань Кизилташ, где впадает в море Кубань поселились на одной речке и жили семь лет. Из них князь Инал за Кубанью помер. Происходящие от него князья Бесланеевцы и Камергоевцы с подвластными остались за Кубанью, а прочие переселились сюда, составив Большую и Малую Кабарду, что было спустя после Магомета 150 лет и по нашему исчислению составит переселение сего народа в Кабарду назад тому 1093 года».
Другая цитата:
«Родоначальником черкесских князей считается Инал-кес. Откуда взялся
этот Инал, предание говорит неясно. Черкесы считают Инала происходящим от аравийских эмиров. Но это мне кажется выдумкой новейших эфендиев, желавших дать аравийское начало черкесским князьям, принявшим магометанство».
Наконец, очень оригинальную версию встречаем у А. Мисостова. Она изумительна своей экстравагантностью и использованием арабских и османских источников, в частности текста Ахмада б. Али Ибн Зунбуля (Ибн Занбаля ал-Махалли; ум. в 1574 г.). Мисостов русифицировал его патронимическое имя в фамилию «Санбелев». Речь идет об истории османского завоевания Египта под названием «Инфисаль ал-аван ва иттисаль давлат Бани Усман». Вряд ли Мисостов был знаком с его текстом по арабскому подлиннику, но, скорее всего, читал османский перевод, изданный в Стамбуле в 1142/1730 г. под названием «Тарих-и Мыср ал-джадид» («Новая история Египта»). Мисостов, вероятно, воспринял опечатку в тексте османского перевода этого труда как указание на отдельного автора: Ахмед Сухейли-эфенди называет свой источник (арабский текст Ибн Занбаля) как «шейх Ахмед ибн Зейнел Махалли». Мисостов передает это по-русски как «Шейх Ахмад Зейнелев»:
«В древних историях нигде не значится, с какого сословия произошли чиракесы (слово чиракес есть фарсисское головорез). Шейх Ахмад Зейнелев написал, чиракис от куртов, а Санбелев поставил израильтянином, полагая, что они из разных племен; как владения чиракесов состояло из 7-ми сектов, как они начально не имели самодержавия и управляемы были старшия летами князьями, кои выводили племя своё от 3-го меньшого сына святого Ноя Афета.
В шестом столетии (после Магомеда) родоначальник чиракески князь Араб-хан встретил сильного врага султан Исхака турецкого, который требовал подать от народа каптаюнов, за это сражался как справедливый блюститель веры, порядка, уважаемый подданными, герой, любитель войны. В это время чиракесы сделали условие, сказав: “Враг нашего отечества сделается истребителем рода чиракеского”. Оставив любезный край отчизны, поселились близ Эльбруса только пять сектов чиракес, а две остались в отечестве, в подданстве аравитян.
Родоначальник князь Арабхан лишился подданных, и сам сделался подданным аравитян. Платили денежную дань начальникам Египта. Сверх того все важные вельможи имели служанок и прислугу из черкесовя. Это иго обременяло их более двух столетий, так что князь Арабхан и наследники его – Абадам, Черкес, Эруфаль и Жамбулат – каждый в свое время платили дань. Его величество за благо признал переселить род черкесский. Военнопленных и передавшихся в течение военного времени с женами, их детьми и всем их имуществом вблизи Крыма на речке Кабарта Су, полагая, что черкесы после столь сильного потрясения останутся навсегда турецкоподданными. Нельзя было думать, что это забыли черкесы. Родной брат последнего черкесского султана Туманбая, князь Инал Второй, заставил черкесов учинить себе на подданство Байгат. Учинил с подданными переселение на суднах Азовское и Черное море, пристал к устью Кубани Кизил Таш (Красный Камень). Выгрузив подданных, Инал ассигновал на всегдашнее жительство всю плоскость от реки Кубани до берегов Черного моря».
Продолжение ниже…
apologist
Также документ «Изъяснения прошений и жалоб Вашему Сиятельству в проезд через Кабарду кабардинскими князями и узденями словесно представленных (1827 г.)»: «Кабардинские князья и народ родом из Египта. Сначала Арап-хан явился в Константинополь к Кесарю и с…
Традиция, изложенная в XVII в. на арабском языке в Египте в сочинении под названием «Покорение лиц, хмурящихся при упоминании родословной черкесских эмиров от курейшитов», продолжилась и в начале XX в. в работе выпускника ал-Азхара Нуха ал-Меретуки (Меретукова), также написанной на арабском под названием «Свет светильников в истории черкесов».
Сочинение это не привлекало особого внимания ученых, хотя и упоминалось нашими крупнейшими арабистами в сводках книг на арабском языке, напечатанных в России. Автор этого сочинения – хаджи и имам аула Джерокай, автор учебника арабского языка (издан в Темир-Хан-Шуре, в типографии Мавраева в 1908 г.) Нух Тхакумашевич Меретуков (1847–1932). Меретуков дословно цитирует историю курайшитского происхождения черкесов. Источником его сведений, скорее всего, было булакское издание 1287/1870–71 гг., к которому он, как студент ал-Азхара, с высокой долей вероятности имел доступ. Впрочем, автор ссылается не на «Насаб», а на некое «Маджма ад-Хисан». Текст он воспроизводит дословно, однако Алф Райик превратился у него в «ан-Ниярк в стране Булгар».
Знакомство с версией курайшитского происхождения черкесов и их появления на Кавказе вследствие переселения из Мекки и Медины можно найти и в османской историографии XIX в. Так, Ахмед Джевдет-паша в своей «Краткой истории Крыма и Кавказа» (впервые издана в 1307/1890 г. в Стамбуле) пишет:
Предания о приходе из Аравии бытовали и у отдельных адыгских родов и фамилий. Так, абазинская фамилия Лоовых выводила свое происхождение «от арабских эмиров».
История об арабском происхождении черкесов или их отдельных родовых подразделений и субэтносов продолжала еще долго жить на Кавказе. Так, Л. И. Лавров в 1937 г. записал у Б. Тлепия рассказ о происхождении хатукаевцев:
Продолжение ниже…
Сочинение это не привлекало особого внимания ученых, хотя и упоминалось нашими крупнейшими арабистами в сводках книг на арабском языке, напечатанных в России. Автор этого сочинения – хаджи и имам аула Джерокай, автор учебника арабского языка (издан в Темир-Хан-Шуре, в типографии Мавраева в 1908 г.) Нух Тхакумашевич Меретуков (1847–1932). Меретуков дословно цитирует историю курайшитского происхождения черкесов. Источником его сведений, скорее всего, было булакское издание 1287/1870–71 гг., к которому он, как студент ал-Азхара, с высокой долей вероятности имел доступ. Впрочем, автор ссылается не на «Насаб», а на некое «Маджма ад-Хисан». Текст он воспроизводит дословно, однако Алф Райик превратился у него в «ан-Ниярк в стране Булгар».
Знакомство с версией курайшитского происхождения черкесов и их появления на Кавказе вследствие переселения из Мекки и Медины можно найти и в османской историографии XIX в. Так, Ахмед Джевдет-паша в своей «Краткой истории Крыма и Кавказа» (впервые издана в 1307/1890 г. в Стамбуле) пишет:
«Говорят: в 200 году хиджры [815–816 гг. по христианскому календарю] Шейх Абу Исхак потомок Хамзы из племени Курайшитов, и Шейх Мухаммад, потомок Аб-баса бин Абд ал- Мутталиба, вышли из Двух Святынь с отрядом из двух тысяч
своих детей и родственников и, обойдя стороной стороной Сирию и Египет, пришли в черкесскую землю, которая тогда была областью войны (“дар ал-харб”).
После многих сражений они убили князя черкесов эмира Азала, захватили его владения и взяли в плен его семью и детей. Позже они убили Газанфера, эмира области Кайтак в Дагестане, и заставили его жителей принять ислам. Именно эти газии захватили Кумыкскую землю и покорили большинство мест на юге и севере Дагестана.
Их преемники, с другой стороны, также завоевали Крым и вскоре
принудили жителей стран от Дагестана до Крыма принять ислам либо миром, либо силой. В результате этого джихада многие черкесские племена, такие как Кабартай и Бесни, также приняли ислам в это время. Арабы правили на Кавказе около 420 лет».
Предания о приходе из Аравии бытовали и у отдельных адыгских родов и фамилий. Так, абазинская фамилия Лоовых выводила свое происхождение «от арабских эмиров».
История об арабском происхождении черкесов или их отдельных родовых подразделений и субэтносов продолжала еще долго жить на Кавказе. Так, Л. И. Лавров в 1937 г. записал у Б. Тлепия рассказ о происхождении хатукаевцев:
«Хатукаевцы родом из Аравии. Одним из приближенных халифа Омара был его родственник князь Хатук (Хьэтикъу). Однажды он нечаянно выбил глаз какому-то вельможе. А закон был жестокий: виновным рубили руки и предавали смерти. Однако родство с халифом помогло Хатуку оправдаться. Спустя некоторое время Хатук убил одноглазого вельможу, и на этот раз уже не было возможности избежать наказания. По совету халифа Хатук с поддаными бежал через г. Карс на Кубань. От него и его подданных произошли хатукаевцы».
Продолжение ниже…
apologist
Традиция, изложенная в XVII в. на арабском языке в Египте в сочинении под названием «Покорение лиц, хмурящихся при упоминании родословной черкесских эмиров от курейшитов», продолжилась и в начале XX в. в работе выпускника ал-Азхара Нуха ал-Меретуки (Меретукова)…
Сделаем некоторые выводы из четырех рассмотренных примеров. Мы видим, что связь кавказских народов с землями Египта и Сирии и идеи о происхождении их предков от арабских племен, вероятно, имеют древние корни. Очевидно, что придуманные родословные, возводившие их обладателей к курайшитам, на Кавказе возникли рано, еще в домонгольское время, а в постордынскую эпоху они получили дополнительную актуальность и широкое распространение. Возможно, «изобретателями» этой идеи и законодателями моды были дагестанские правители-мусульмане Кайтага. Именно там исламская властная легитимность начала цениться ранее всего.
Ногайская версия происхождения Эдиге от Абу Бакра стоит особняком, хотя нельзя сбрасывать со счетов и ее возможную связь с Дагестаном [об этом мы сделаем на канале отдельную публикацию — прим. админа]. Черкесские предания кажутся в этом ряду наиболее интригующими: с одной стороны, они явно связаны с мамлюкскими потугами выглядеть в глазах египтян потомками курайшитов (об этом недвусмысленно говорит ал-Айни и другие источники), но с другой – вполне возможно, что сама эта идея была в Египет привезена мамлюками с Кавказа».
🔗 С полной версией статьи И. В. Зайцева «Оправдание власти: курайшитские генеалогии в средневековом евразийском пространстве» можно ознакомиться по ссылке.
Ногайская версия происхождения Эдиге от Абу Бакра стоит особняком, хотя нельзя сбрасывать со счетов и ее возможную связь с Дагестаном [об этом мы сделаем на канале отдельную публикацию — прим. админа]. Черкесские предания кажутся в этом ряду наиболее интригующими: с одной стороны, они явно связаны с мамлюкскими потугами выглядеть в глазах египтян потомками курайшитов (об этом недвусмысленно говорит ал-Айни и другие источники), но с другой – вполне возможно, что сама эта идея была в Египет привезена мамлюками с Кавказа».
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM