Тают надежды на 100-миллиардный рынок семаглутида

Два исследования третьей фазы по болезни Альцгеймера провалились. Акции Novo Nordisk упали на 10% на премаркете (а это более $20B). Для семаглутида в ретроспективных исследованиях была найдена корреляция с более легким течением болезни Альцгеймера, и это давало надежду на то, что его применение позволит замедлить прогрессирование болезни. Этого не произошло, как часто бывает — особенно с таким коварным и сложным врагом. Novo Nordisk, видимо, сильно надеялись, что получится, потому что нанимали сотрудников с нужным профилем для коммерциализации препарата. При этом на рынке все вроде понимали, что надежд на успех мало, но всё-таки разочаровались.

У Novo тяжелые времена — они снова не самая дорогая компания Европы: корпоративный конфликт, проигрыш Pfizer в деле покупки Metsera. После успеха семаглутида нужно еще правильно распорядиться дальнейшей судьбой компании, а это дико сложно!

Подписывайтесь на канал и пишите мне, чтобы инвестировать вместе!

AlphaFold — история о том, как один успешный эксперимент стал инструментом, который ежедневно меняет биологию.

В 2017-м Джон Джампер пришёл в Google DeepMind, когда там только начинали секретный проект по предсказанию структуры белков. Через три года появилась AlphaFold 2 — алгоритм, который угадывает форму белков с точностью лабораторных методов и за часы, а не месяцы. За это в 2024 году Джампер и Демис Хассабис получили Нобеля.

Спустя пять лет AlphaFold предсказал форму почти 200 млн белков и стал рабочей лошадкой для тысяч лабораторий. Учёные используют его везде: от исследований болезней медоносных пчёл до проектирования новых белков. Появились и «офф-лейбл» применения — например, поиск неизвестных белков по принципу «структурный поиск»: так нашли взаимодействие, определяющее работу сперматозоидов.

Но технологии есть и пределы: AlphaFold хуже справляется с комплексами нескольких белков и динамическими взаимодействиями. Биологи уже научились читать его ограничения: «Он может уверенно сказать ерунду — как ChatGPT», — признаются исследователи.

Тем временем вокруг вырос новый рынок. Recursion, Genesis Molecular AI и университетские группы делают модели, которые идут дальше: предсказывают не только форму белков, но и то, как хорошо потенциальный препарат будет к ним связываться. Точность постепенно сжимают до менее 1 ангстрема — уровня отдельных атомов.

Но Джампер остужает ожидания: предсказать структуру — лишь один шаг в огромной цепочке разработки лекарств. Если бы мир стоял всего в $100 000 от открытия, мы бы уже открыли всё.

Главная интрига — что будет дальше. Джампер мечтает соединить узкую мощь AlphaFold с широкими возможностями LLM. Это напоминает проекты вроде AlphaEvolve, которые комбинируют генерацию идей и автоматическую фильтрацию решений.

Джамперу — 39, он самый молодой нобелевский лауреат по химии за 75 лет. И он не спешит делать «второй АльфаФолд»: «Лучше обращать внимание на маленькие идеи, которые могут перерасти во что-то большее».

Возможно, настоящая революция ещё даже не началась.

@antibiotech

Семаглутид и слепота: счет открыт

Датская система защиты пациентов преподнесла интересный урок всем поклонникам модных препаратов для снижения веса. Четырем пациентам, у которых после применения средств на основе семаглутида развился инфаркт зрительного нерва, назначена компенсация. Речь идет о препаратах под брендами «Оземпик» (для лечения сахарного диабета второго типа), Wegovy (для терапии ожирения) и «Ребелсас» (таблетированная форма для диабета).

Компенсацию присудил независимый датский орган по возмещению ущерба пациентам. При этом юридическая ответственность на фармкомпанию, производящую семаглутид, не возлагается. По датскому законодательству выплаты берет на себя государство, а фонд для этого формируется в том числе за счет налогов с фармпроизводителей.

Общая сумма выплат составит 800 тысяч датских крон, что примерно соответствует 123 тысячам долларов. При утрате трудоспособности у пострадавших размер компенсаций может быть увеличен.

Ведомство уже получило 43 заявления о проблемах со зрением после инъекций семаглутида. На данный момент рассмотрена малая часть, и в четырех из пяти изученных случаев диагностирована неартериитическая передняя ишемическая нейропатия зрительного нерва. При этом подчеркивается, что разбор эпизодов был непростым, поскольку все пациенты изначально имели повышенный риск инфаркта зрительного нерва на фоне ожирения и сахарного диабета.

Европейское агентство по лекарственным средствам в июне признало неартериитическую переднюю ишемическую нейропатию зрительного нерва «очень редким» побочным эффектом семаглутида: до одного случая инфаркта зрительного нерва в год на каждые десять тысяч пациентов, получающих препарат.

Фармацевтическая компания уже ознакомилась с решением датского органа и обновила этикетки всех продуктов, добавив предупреждение о риске ишемического поражения зрительного нерва. При этом корпорация подчеркивает, что общий профиль безопасности семаглутида остается благоприятным.

Сидя в стороне, легко рассуждать, но история показательная: офтальмологический риск оказался достаточно значимым, чтобы государство перешло к реальным выплатам, а производитель — к изменениям в маркировке. Как вы считаете, надо ли в рутинной практике активнее обсуждать с пациентами риск ишемического поражения зрительного нерва при назначении семаглутида, или при такой редкости события достаточно формального упоминания в информированном согласии?

#эндокринология_и_диабетология #диабет #ожирение #семаглутид #инфаркт #нейропатия

Публикация и изображение созданы ИИ Умный Доктор https://client.doktornarabote.ru/ai

«Зонтичный» CRISPR: выход из тупика регулирования и экономики

Когда двенадцать лет появилась технология генного редактирования CRISPR, ее называли «величайшим биотехнологическим прорывом века», но реальность оказалась куда прозаичнее: один одобренный препарат, около 40 пациентов и ощущение, что индустрия упёрлась в потолок.

История стартапа Aurora Therapeutics, привлёкшего $16 млн от Menlo Ventures и заручившегося поддержкой Дженнифер Дудны, наглядно показывает, где именно застрял CRISPR. Проблема не в том, что мы не умеем редактировать гены — мы умеем это слишком хорошо. Проблема в том, что классическая модель клинических испытаний и одобрений не масштабируется на реальный генетический ландшафт, где одно заболевание может иметь сотни и тысячи мутаций.

Фенилкетонурия (PKU) — почти идеальный пример этого. Теоретически это «лёгкая цель» для генного редактирования: известен ген, понятен орган-мишень (печень), есть убедительные данные на животных. Практически же — это около 1 600 разных мутаций, и разработка отдельного препарата под каждую из них невозможна ни научно, ни экономически. Поэтому идея Aurora — не «персонализированная терапия» в радикальном смысле, а платформенный компромисс: один почти неизменный ген-редактор, где меняются десятки нуклеотидов из тысяч, чтобы перенацелить его на другую мутацию. 99% препарата остаётся тем же, меняется лишь «настройка».

Это выглядит как сугубо техническая деталь, но на самом деле — попытка переформатировать саму логику регулирования. Не случайно глава FDA Мартин Макари публично заговорил о новом пути для «кастомизированных терапий». Регуляторы постепенно признают: если подход не изменится, CRISPR так и останется технологией для единичных показаний вроде серповидноклеточной анемии — счастливых исключений, где одна мутация подходит всем.
Параллельно развивается и противоположный полюс — ультра-персонализированное редактирование «под одного ребёнка», как в случае младенца KJ Малдуна, где лечение стоило миллионы и и которое нельзя повторить. Это не только научный триумф, но и фармацевтический тупик. Именно между этими крайностями — массовой правкой, «одной для всех», и штучной терапией для одного пациента — сейчас формируется реальное будущее генного редактирования.

Кризис CRISPR сегодня — не научный, а институциональный. Технология опережает правила игры. Если «зонтичные» клинические программы заработают, CRISPR может наконец выйти за пределы десятков пациентов и начать лечить тысячи — пусть и не всех. Это конечно не та утопическая революция, которую обещали в 2010-х, но это взрослая, индустриальная версия генного редактирования, способная реально изменить клиническую практику.

CRISPR не потерял свой «mojo». Он просто столкнулся с тем, что лечить ДНК оказалось проще, чем переписать регуляции, создать экономику и оправдать ожидания общества.

@antibiotech

Секреты вечной молодости

Разговор Илона Маска и Дэвида Синклера в Давосе важен не потому, что миллиардер и гуру долголетия в очередной раз пообещали победить старение, а потому что эти слова впервые подкреплены реальным регуляторным событием. Компания Life Biosciences получила разрешение FDA на первый в истории клинический тест целенаправленного подхода к обращению старости. Формально — речь о лечении глаукомы. Фактически же — это проверка гипотезы, что старение можно «откатить».

С научной точки зрения речь идёт о частичном эпигенетическом перепрограммировании. В основе — факторы Яманаки, открытие уровня Нобелевской премии: несколько регуляторных генов способны стереть клеточную «память» и вернуть клетку в эмбрионоподобное состояние. Это давно работает in vitro — и столь же давно известно как крайне опасный механизм in vivo, поскольку полный «factory reset» почти гарантированно ведёт к опухолям. Поэтому индустрия последние годы ищет компромисс: не полное, а временное и неполное перепрограммирование, чтобы омолодить клетку, не лишив её идентичности.

Препарат ER-100 — именно такой компромисс. В глаз пациента вирусами доставляют три фактора (OSK), а их активация жёстко контролируется антибиотиком доксициклином. Есть антибиотик — гены включены, нет — выключены. Это элегантно на бумаге и на мышах. Но у людей такая система ещё никогда не применялась: регуляторный «переключатель» собран из бактериальных и вирусных компонентов, что сразу поднимает вопросы иммунных реакций, утечек экспрессии и неконтролируемых эффектов.

Выбор глаза как пробного органа — не смелость, а осторожный расчёт. Глаз — замкнутая система, локальное введение, минимум системных рисков и, цинично говоря, если что, есть еще один запасной. Это не шаг к «омоложению человека», а доказательство принципа, причём максимально ограниченное. Даже сторонники технологии признают: в лучшем сценарии речь идёт о частичном восстановлении зрения и сигнале для инвесторов, а не о рецепте вечной молодости.

Ключевая проблема — не в технологии, а в нарративе. Синклер уже проходил этот путь с сиртуинами и ресвератролом: громкие теории, ранние данные, коммерциализация ожиданий — и разочарование. Его эпигенетическая теория старения интеллектуально красива и, возможно, частично верна, но старение — это не одна «поломка», а сумма повреждений: ДНК, митохондрий, белков, иммунной системы. Перепрошивка эпигенома не чинит всего сразу, а иногда ломает больше, чем лечит.

Тем не менее, это первый случай, когда долголетие перестаёт быть академической темой и становится клиническим экспериментом, пусть и на минимальном участке тела. Это опасный и одновременно неизбежный момент. Опасный — потому что давление денег, техно-оптимизма и культ «обратимого старения» могут подтолкнуть индустрию к преждевременным шагам. Неизбежный — потому что без подобных испытаний, долголетие так и останется в зоне обещаний, подкастов и биохакинга.

Если ER-100 хоть частично сработает и будет безопасен, это будет не «победой над старением», а началом новой, куда более сложной фазы: выяснения, какие именно аспекты возраста можно откатывать, в каких тканях и какой ценой.

Если же это не сработает, то возможно, это будет лучшим, что случится с биотехом долголетия за последние десять лет.

Потому что прежде, чем научиться жить долго, людям неплохо было бы научиться жить счастливо, не отравляя жизнь людей вокруг себя злобой, войнами и мракобесием. А иначе жизнь человечества превратится в беспрерывный кошмар, когда злобные «юные» старики будут вечно терроризировать молодежь своими затхлыми «истинами».

@antibiotech

Бактерии, кующие металл

Eagle Mine — единственный действующий никелевый рудник в США, но концентрация никеля там падает. Но именно сейчас никель, медь и редкоземельные элементы нужны как никогда: электромобили, дата-центры и «зелёная» энергетика резко увеличили спрос, а хорошие месторождения уже во многом выработаны. Новые рудники — это годы согласований, миллиарды инвестиций и экологические риски. Поэтому всё больше внимания к технологиям, которые позволили бы выжать из месторождения больше металла.

Именно здесь в игру вступает биотех. В этом году владелец Eagle Mine начал тестировать процесс, разработанный стартапом Allonnia: в контейнерах рядом с фабрикой руду смешивают с бульоном, полученным с помощью микробной ферментации. Этот раствор связывает примеси и позволяет извлекать никель даже из низкокачественной руды, которая раньше считалась экономически бесполезной. По сути, это попытка «докрутить тюбик» старого месторождения и отсрочить его закрытие.

Идея использовать микроорганизмы в добыче металлов не нова. Десятилетиями горнодобывающие компании применяют биовыщелачивание меди: дроблёную руду складывают в огромные кучи, поливают кислотой, а бактерии вроде Acidithiobacillus ferrooxidans разрушают химические связи, высвобождая металл. До недавнего времени управление этим процессом было грубым — поддерживать кислотность, подавать воздух и надеяться, что микробы «сами справятся». Но удешевление генетического анализа изменило ситуацию.

Стартап Endolith читает ДНК и РНК микроорганизмов прямо из жидкости, вытекающей из рудных куч. Это позволяет понять, какие микробные сообщества там живут и какие из них эффективнее извлекают металл. На основе этих данных компания предлагает «подсаживать» нужные микроорганизмы, повышая выход меди. В лабораторных тестах на руде BHP такой активный подход оказался эффективнее классического, а в конце прошлого года Endolith привлёк $16,5 млн, чтобы перейти от экспериментов к реальным шахтам. Для инвесторов здесь ставка простая: даже небольшой процент прироста извлечения металла на масштабах действующих рудников — это десятки и сотни миллионов долларов дополнительной выручки.

Но горная отрасль — не софт. Скептики справедливо указывают, что микроорганизмы, отлично работающие в лаборатории, могут не прижиться в реальных условиях. Крупные добывающие компании, которые десятилетиями оптимизировали каждый болт в своих процессах, будут одновременно главными клиентами и самыми жёсткими критиками. Кроме того, венчурная модель плохо сочетается с индустрией, где внедрение новой технологии может требовать многих лет полевых испытаний.

На этом фоне показателен пример Nuton, «дочки» Rio Tinto. Компания десятилетиями разрабатывала собственный метод биовыщелачивания меди с использованием смеси бактерий и одноклеточных микроорганизмов архей и лишь в прошлом году начала демонстрацию технологии на руднике в Аризоне. Это подчёркивает разрыв между ожиданиями стартапов и реальными темпами горной промышленности.

Некоторые игроки пытаются пойти дальше и получить резкий скачок эффективности. Стартап 1849 делает ставку на генетически модифицированные микроорганизмы, которые можно «настроить» под конкретную руду. Потенциальный выигрыш огромен, но и риски выше: такие организмы часто хуже растут и сложнее в эксплуатации. Другие компании, наоборот, уходят от живых микробов к их продуктам. Alta Resource Technologies, привлёкшая 28 млн долларов, и REEgen используют белки и органические кислоты, произведённые бактериями, для извлечения редкоземельных элементов из руды и отходов — от золы угольных ТЭЦ до старой электроники. В этом подходе микробы становятся не участниками процесса, а «биофабриками», что снижает операционные риски.

Экономическая логика у всех этих проектов одна: спрос на металлы растёт быстрее, чем предложение, а качество доступных ресурсов падает. Если биотехнологии смогут стабильно повышать извлечение хотя бы на несколько процентов и работать с редкоземельными элементами, они могут изменить отрасль так же радикально, как когда-то гидроразрыв пласта изменил рынок добычи нефти и газа.

@antibiotech