…До конца моих дней я буду признателен Скавру за то, что он засадил меня смолоду за изучение греческого языка. Я был еще ребенком, когда в первый раз попробовал начертать буквы незнакомого алфавита; это было началом моего великого переселения на чужбину, и всех моих дальних странствий, и ощущения выбора — выбора такого же смелого и непроизвольного, как и любовь. Я полюбил этот язык за гибкость его крепкого тела, за его лексическое богатство, где каждое слово непосредственно и многообразно соприкасается с предметами реального мира, а также и потому, что почти все лучшее, сказанное людьми, было сказано по-гречески. Есть, я знаю, и другие языки; одни уже окаменели, другим еще предстоит родиться... Но варварские языки могут служить лишь резервом человеческой речи, подготовительным материалом для всех тех понятий, которые ей в будущем предстоит освоить. У греческого языка все сокровища опыта, житейского и государственного, напротив, уже позади. Все, что каждый из нас пытается совершить во вред или на пользу своим ближним, было уже давно совершено кем-то из греков, от ионийских тиранов до демагогов Афин; все, все уже было — от суровой простоты какого-нибудь Агезиласа до непомерных излишеств Диониса или Деметрия, от предательства Демарата до преданности Филопомена… Ничто не может сравниться своей красотой с латинской надписью, памятной или надгробной; эти несколько слов, высеченных на камне, с отрешенным величием сообщают миру все, что ему надлежит о нас знать. Посредством латыни управлял я империей, на латыни будет начертана эпитафия, что украсит стены моего мавзолея на берегу Тибра. Но я жил и мыслил по-гречески.
(Пер. М. Ваксмахера)

При раскопках построек микенского периода среди остатков кухонной утвари были обнаружены глиняные четырехугольные емкости, применение которых было разгадано не сразу. Исследователи сконструировали из глины аналог находки и попытались приготовить в нем мясо, нанизанное на шпажки, то есть попросту шашлык. Сначала они предположили, что в эту емкость должен стекать жир с готовящегося мяса. Но водрузив на открытый очаг (тоже копию микенского очага) этот ящик с шашлыками, испытатели не получили ожидаемого эффекта: мясо, хотя и было порезано не крупно, осталось сырым. Тогда исследователи насыпали раскаленные угли в посудину и водрузили сверху все то же недожаренное мясо. На этот раз эффект превзошел все ожидания, а исследователи древнегреческого быта в копилку своих открытий добавили новое: найденная посудина оказалась переносным мангалом, очень похожим на тот, что мы берем с собой на пикник. Правда, глиняный мангал не в пример тяжелее современного металлического, но все равно для своего времени это была очень передовая технология. 

🌼 В ближайшую среду читаем историю о Корнелии, матери Тиберия и Гая Гракхов — женщине не только добродетельной, но и прекрасно образованной.

🌼 Встречаемся, как обычно, в 18.00 по ссылке. Встреча проходит на латыни, грамматика и лексика на уровне ур. XXVI учебника Familia Romana. #fabulae_syrae

Историка и философа Робина Джорджа Коллингвуда (1889—1943) у нас сегодня знают как человека, оказавшего глубочайшее влияние на методологию Кембриджской школы: Квентин Скиннер неоднократно ссылается на его «Автобиографию», в которой Коллингвуд пишет о том, что требовал от своих учеников «воздерживаться от собственной критики до тех пор, пока не будут абсолютно уверены, что поняли текст, который критикуют».

В «Автобиографии» Коллингвуд рассказывает и о своем знакомстве с древними языками. В четыре года под руководством отца он начал изучать латынь, а в шесть — греческий. К четырнадцати годам эти уроки позволили ему изучать классику в школе Регби, пять лет в которой он вспоминает без особой теплоты, сетуя на усталость и некомпетентность педагогов, которым не нравилась его эрудиция.

Поступление в Оксфорд напоминало освобождение из тюрьмы. В те дни, еще до того как привычка учиться по антологиям испортила классический экзамен (Classical Moderation), кандидат, претендовавший на высокие баллы, должен был читать Гомера, Вергилия, Демосфена и почти все речи Цицерона. К тому же он должен был специально изучить ряд других классических текстов по своему выбору. Я остановился на Лукреции, Феокрите и «Агамемноне» Эсхила. Для меня все это означало, что щуку не только бросили в реку, но и — что еще важнее — оставили ее там. Счастливая рыба могла плескаться в Гомере и упиваться Гомером до тех пор, пока в мире не останется никакого Гомера или ничего о Гомере, не прочитанного ею.