🎄 Как художники писали главный зимний праздник

В декабре 1699 года Пётр I указом перенёс празднование Нового года с 1 сентября на 1 января и подробно объяснил, как именно следует радоваться: фейерверки, угощения и украшение домов хвойными деревьями — елью, сосной, можжевельником. Так ель впервые вошла в праздничный быт как государственный жест.

Но по-настоящему праздничная ёлка прижилась лишь к середине XIX века. Сначала — в домах петербургских немцев, затем — при дворе. И только после этого стала частью жизни коренного населения.

Перед вами картины, в которых праздник виден с разных сторон:
• Борис Михайлович Кустодиев — «Ёлочный торг», 1918
• Зинаида Серебрякова — «Катя в голубом у ёлки», 1922
• Александр Гуляев — «Новый год», 1967
• Александр Дудин — «Ёлка», 1953
• Генри Мослер — «Рождественское утро», 1916

Смотрите на детали картин и вдохновляйтесь для своих новогодних украшений праздничной ёлки✨

Русские живописцы выходили на пленэр туда, где кисть замерзает, а краска превращается в густое тесто. Выходили даже в Арктику. В минус сорок. На лёд.

Первым, кто решился писать Заполярье с натуры, стал Александр Борисов — ученик Шишкина и Куинджи. Он работал на Новой Земле, построил там не только мастерскую, но и метеостанцию. Писал льды, ледники, трещины, северное небо — как художник и как учёный.

В воспоминаниях Борисов честно признавался: при −30 краски не брались на кисть и не приставали к холсту. Но именно в таких условиях появились его арктические полотна — написанные на пленэре в сорокаградусный мороз. Картина «Судно во льдах. Яхта „Мечта“» стала сенсацией своего времени и разошлась тысячами репродукций.

Совсем иначе Арктику видел Тыко Вылка, ненецкий художник. Его Север — не угроза, а дом. Северное сияние у него — не природный эффект, а доброе божество из мифологии.

А Николай Кондаков, зоолог и художник, писал Арктику… под водой. Он погружался на дно северных морей в тяжёлом водолазном костюме и прямо там изображал морских звёзд, осьминогов, рыб — маслом, на оргалите. Это был пленэр буквально под толщей льда.

Сегодня традиция продолжается: в Якутске уже несколько лет проводят пленэры при −40 и ниже. Художники выходят на улицу, греют руки чаем, оттаивают краску и пишут — потому что «настоящую зиму из тёплой мастерской не покажешь». При таком холоде линия становится резкой, пейзаж — нервным, а результат — неожиданно живым.

—
Решились бы выйти на пленэр в −40 ради одной картины?

Сказка Владимира Зарубина

Его открытки знали все: зайцы в шарфах, медвежата с подарками, ёлки, от которых будто пахнет хвоей. Это не просто картинки — это ощущение праздника, которое приходило в дом задолго до боя курантов.

Владимир Зарубин начинал как мультипликатор. Он работал на «Союзмультфильме», участвовал более чем в ста проектах — от «Ну, погоди!» до «Маугли» и «Тайны третьей планеты». Но именно открытки стали его личной территорией свободы.

Первый блок новогодних открыток Зарубина вышел в 1962 году тиражом пять миллионов экземпляров — и исчез мгновенно. Люди покупали их пачками, отправляли родственникам, хранили в книгах, передавали детям. Его звери жили в мире без агрессии и идеологии — мире, где Новый год был про тепло, заботу и тихую радость.

За этой сказкой стояла тяжёлая судьба. В 17 лет Зарубина отправили на работы в Германию, после войны — армия, затем изматывающая работа без отдыха. Он рисовал по ночам, днём работал в студии, перенёс инфаркт, но продолжал рисовать. В 1990-е, когда система поддержки художников рухнула, он остался практически без средств. Последний удар — невыплаченный гонорар за год работы. Сердце не выдержало.

Сегодня его открытки — предмет коллекционирования, а для многих из нас — часть личной памяти. Того самого Нового года, когда всё было впереди.

—
А у вас сохранились новогодние открытки Зарубина — или хотя бы воспоминание о них?