МОНАСТЫРЬ
За станцией «Сокольники», где магазин мясной
и кладбище раскольников, был монастырь мужской.
Руина и твердыня, развалина, гнилье —
в двадцатые пустили строенье под жилье.
Такую коммуналку теперь уж не сыскать.
Зачем я переехал, не стану объяснять.
Я, загнанный, опальный, у жизни на краю
сменял там отпевальню на комнату свою...
Шел коридор верстою, и сорок человек,
как улицей Тверскою ходили целый день.
Там газовые плиты стояли у дверей.
Я был во всей квартире единственный еврей.
Там жили инвалиды, ночные сторожа,
и было от пол-литры так близко до ножа.
И все-таки при этом, когда она могла,
с участьем и приветом там наша жизнь текла.
Там зазывали в гости, делилися рублем,
там были сплетни, козни, как в обществе любом.
Но было состраданье, не холили обид...
Направо жил Адамов, хитрющий инвалид.
Стучал он рано утром мне в стенку костылем,
входил, обрубком шарил под письменным столом,
где я держал посуду кефира и вина, —
бутылку на анализ просил он у меня.
И я давал бутылки и мелочь иногда,
и уходил Адамов. А рядом занята
рассортировкой семги, надкушенных котлет,
закусок и ватрушек, в неполных двадцать лет
официантка Зоя, мать темных близнецов.
За нею жил расстрига Георгий Одинцов.
Служил он в гардеробе издательства Гослит
и был в литературе изрядно знаменит.
Он Шолохова видел, он Пастернака знал,
он с Нобелевских премий на водку получал,
он Юрию Олеше галоши подавал.
Но я-то знал, он тайно крестил и отпевал.
Но дело не в соседях, типаж тут не при чем, —
кто эту жизнь отведал, тот знает что почем.
Почем бутылка водки и чистенький гальюн.
А то, что люди волки, сказал латинский лгун.
Они не волки. Что же? Я не пойму. Бог весть.
Но я бы мог такие свидетельства привесть,
что обломал бы зубы и лучший богослов.
И все-таки, спасибо за все, за хлеб и кров
тому, кто назначает нам пайку и судьбу,
тому, кто обучает бесстыдству и стыду,
кто учит нас терпенью и душу каменит,
кто учит просто пенью и пенью аонид.
Тому, кто посылает нам дом или развал
и дальше посылает белоголовый вал.

ЕВГЕНИЙ РЕЙН

УТРО В ДУРДОМЕ
— Бонапарт, идите пить лекарство!
— Он в туалете...
— Воронцов...
— В туалете...
— Шекспир...
— Иду!
Скраб! Скраб! Скраб!..

Сквозь строй дураков-малолеток,
сквозь дикий больничный базар
Шекспира к приёму таблеток
пинками ведёт санитар.

Не бренди, не водку, не виски,
не рыбий стоградусный жир —
с достоинством чисто английским
микстуру глотает Шекспир.

И в черепе только что пело,
вот только смеялся Париж,
вот только что драма кипела —
и вдруг воцаряется тишь.

Уже не Шекспир-бородатик —
не яркий семейный сатрап —
сидит на больничной кровати
нормальный советский прораб.

Он чешет багровое брюхо,
и, изредка глядя в окно,
вдвоём с санитаром Андрюхой
играет в игру домино.

АРКАДИЙ КУТИЛОВ

Когда в Наталью Гончарову
Влюбился памятный Дантес
Им явно верховодил бес
Готовя явно подоснову
Погибели России всей
И близок к цели был злодей
Но его Пушкин подстерег
И добровольной жертвой лег
За нас за всех

Д.А. Пригов

***
Девочка, не знающая Блока…
(А. Дементьев)

Девочки, не знающие Блока,
Тютчева не ведавшие, Фета,
о стихах судили однобоко:
все поэты словно с того света.

Бродский нарекался слишком броским,
Заболоцкий — скучным, но представьте,
что случалось с пареньком свердловским,
если девы сбрасывали платье.

Я читал им, обалдевшим, «Праздник»,
розы в вазе, дымно и угарно,
и они устраивали праздник,
искренне и чуточку бездарно.

Суп варили, верили в приметы,
были не придуманы, а были,
никогда не врали, Веры, Светы,
о себе рассказывали были.

Девушки, серьёзные глупышки,
дурочки прелестные с Урала,
гордые, застенчивые мышки,
бритые подмышки, страстно, ало.

ОЛЕГ ДОЗМОРОВ

СВЕРДЛОВСКАЯ ЭЛЕГИЯ
… я помню, что здесь, через двор,
где памяти нищей развилки,
в подвале сдавали бутылки,
валялись осколки и сор.

На Ленина, 101, за
вонючим, как ад, гастрономом,
в подвале бездонном, огромном,
приёмщица — фурия зла.

Она управляла толпой,
бутылки как бог браковала,
бабачила и быковала,
блистала фиксой золотой.

Наверх от окна-алтаря
живой извивался придаток —
унылый и робкий десяток
возжаждавших прямо с утра.

И я там с молочкой стоял
и эту блевотину нюхал,
и детского нежного слуха
глагола коснулся металл.

Спускался, как будто Орфей,
назад поднимался, сжимая
рубль двадцать, и песня живая
казалась мне пением фей.

Звучала в немытом окне,
на блюдечке звякала мелочь,
невиданной музыки смелость,
и пел «Чингисхан» о войне.

ОЛЕГ ДОЗМОРОВ

СИБИРЬ

Для грешников придумана Сибирь
какими-то нетвердыми умами.
На дне мешка упрятанный псалтырь,
набитый непонятными псалмами.

Пылает на фарфоре апельсин,
что ярче солнца светит негодяю.
Есть мир, куда вернется Божий сын,
но где он, я доподлинно не знаю.

Я не умею думать и кричать,
одновременно с чтением газеты.
Мне на уста наложена печать,
мне на глаза наложены монеты.

Мертвец - святого духа черновик,
но от него осталась лишь кликуха.
В его улыбке виден материк,
разрезанный от уха и до уха.

Нет на земле дороги в никуда,
известной звездочету и сатрапу.
И наугад голодные стада
на пастбища бредут как по этапу.

——- 13.12.2025

НЕДОБИТКИ
Всех дедов расстреляли,
Батьки гнили в тюрягах.
В кэгэбухах гнобили,
Все мозги прошмонали.
А парторги в котельных
Нас по мамке ругали,
И дешёвым портвейном
Упоить всех пытались.
Да я — недобиток,
Живу — веселюсь.
Стакан недопитый,
Твой выблядок — Русь!

ДМИТРИЙ ШАГИН

андрей чемоданов
16 май 2016 г.
·
наша жизнь плохие сигареты
только серый пепел только дым
я скажу подруге по секрету
что уже устал быть молодым

я себя скурил как сигарету
отгремев как позабытый гимн
мы с тобой окурками согреты
слава всем богам за никотин

***
с кем мы жили в Строгино
я теперь уже не помню
память крутит как в кино
романтическое порно

стол диван сервант кровать
вот и всё что с нами было
вкусно есть и сытно спать
с девой ветреной но милой

дева сладостно поёт
то подпустит то обманет
милый этот или тот
кто сегодня деву ранит

пляж песчаный на реке
пива тёплого бутылки
угадаю по руке
кто попал в её ловилку

чья бродячая душа
в череп девий залетела

жизнь была бы хороша
да случайно пролетела

АНДРЕЙ КОРОВИН

ШКОЛА ИГРЫ НА СТИХЕ
Тремоло
вымыло
тремоло
взмыло
тремоло
времоло
тремоло
мыло.

Тремоло
выпукло
тремоло
жило
тремоло
думало
тремоло
выло.

Тремоло взбучило
тремоло лило
тремоло мучило
тремоло шило.

Тремоло жучило
тремоло вило
тремоло
ремоло
емоло
ыло!

<1950-е>

АЛЕКСАНДР КОНДРАТОВ (1937-1993)

КЕРЧЕНСКИЙ ПРОЛИВ
Михаилу Соколову

Едва темнеет Керченский пролив,
зажглись огни, и в сумерках по пояс
с Кавказа в Крым переправляют поезд
домашние, как утки, корабли.

У насыпи, от свай наискосок,
вдоль берега со стороны Кавказа
два мальчика, приналегая разом,
вытаскивают бредень на песок.

Еще один бежит наперерез,
пустым ведёрком весело бряцая,
и тишина, дотоле чуть живая,
невольно нарушается окрест.

Тем временем, со всех сторон видна,
свободно суть предметов обнажая,
господствует над местностью большая,
вполне академичная луна.

На отмели лежит дельфин, вокруг
ракушечник, кремень остроконечный, —
мир праху твоему, пловец беспечный,
мой молодой, невысказанный друг.

Стемнело, но не стоит говорить
о том, что мир сегодняшний — минувший,
и человек, не потерявший душу,
еще имеет право слезы лить.

АРКАДИЙ ПАХОМОВ

***
От молнии, ударившей в висок,
на небесах не остаётся шрама.
Страну изъездив вдоль и поперёк,
я не нашёл могилы Мандельштама.

В ненастный день во всей моей стране
стонали сосны на ветру жестоком.
Я не нашел её на Колыме,
Не обнаружил под Владивостоком.

Повсюду — жёсткий, как короста, наст.
Ни номера, ни даты, ни завета.
И я не смог букет военных астр
oставить у надгробия поэта.

Окрест лежали горы и поля.
И люди шли и шли вперёд упрямо.
И я подумал — Русская земля!
Ты вся, как есть — могила Мандельштама

ГЕННАДИЙ ГРИГОРЬЕВ

***
— Кто-то так уже писал.
Для чего ж ты пишешь, если
кто-то где-то, там ли, здесь ли,
точно так уже писал!

Кто-то так уже любил.
Так зачем тебе все это,
если кто-то уже где-то
так же в точности любил!

— Не желаю, не хочу
повторять и повторяться.
Как иголка,
затеряться
в этом мире не хочу.

Есть желанье у меня,
и других я не имею —
так любить, как я умею,
так писать, как я могу.

— Ах, ты глупая душа,
все любили,
все писали,
пили, ели, осязали
точно так же, как и ты.

Ну, пускай и не совсем,
не буквально и не точно,
не дословно, не построчно,
не совсем — а все же так.

Ты гордыней обуян,
но смотри, твоя гордыня —
ненадежная твердыня,
пропадешь в ней ни за грош.

Ты дождёшься многих бед,
ты погибнешь в этих спорах —
ты не выдумаешь порох,
а создашь велосипед!..

— Ну, конечно, — говорю, —
это знают даже дети —
было все уже на свете,
все бывало, — говорю.

Но позвольте мне любить,
а писать ещё тем паче,
так —
а всё-таки иначе,
так —
а всё же не совсем.

Пусть останутся при мне
эта мука и томленье,
это странное стремленье
быть всегда самим собой!..

И опять звучит в ушах
нескончаемое это —
было, было уже где-то,
кто-то так уже писал!

ЮРИЙ ЛЕВИТАНСКИЙ

Мне очень нравится, когда
Тепло и сыро. И когда
Лист прело пахнет. И когда
Даль в сизой дымке. И когда
Так грустно, тихо. И когда
Все словно медлит. И когда
Везде туман, везде вода.

Евгений Кропивницкий, 1940

Что делать, если ты
художник слабый? Учиться в Лондоне,
Берлине или Риме? Что делать, если не
хватает славы? Жениться на
известной балерине? Что делать, если
хочешь быть примером? Писать руководителей
портреты? Что делать, если нет
своей манеры? Писать в чужой? Чужой присвоить
метод? Что делать, если
до тебя сто раз писали так же?
И писали то же? Что делать? Стоит ли стараться? Что делать, если ты
плохой художник?

Владимир Уфлянд.

Просыпайся.
Ты слишком
глубоко уснул.
А проснулся
— почти оплешивел.
Кто-то снес на толкучку
прадедовский стул,
а любимую
к площади вывел.
Брюки жгут
ожиревшие
в лежке бока.
Восемь трещин
на высохшем мыле.
Руку к пачке — но там
уже нет табака.
К телефону
- его отключили.
Ты по лестнице,
всеми дверями гремя,
к людям,
кои у стеночки встали.
Спросишь их:
а вы здесь
не видали меня?
И ответят они:
не видали.

Евгений Вензель, 1977.

Чтобы быть белей
и краше
С головы до самых
ног
Галя мылась
в простокваше
И теперь она творог.

Олег Григорьев.

Герман Лукомников

***
В культурной жизни всё непросто.
Я не из этих, не из тех,
но понимаю Ханса Йоста,
когда в тиши библиотек
поэты раскрывают личность
и выдвигают хоботок
и завывают про античность
или про детство без порток.

Что светит автору? Могила
иль колумбарная стена.
Я думаю, как это мило,
как много здесь души, тепла:
поэты пыльные, их польта,
их важный трёп о ерунде.
Но как же не хватает кольта!
Рука потянется — а где?

2018

ИГОРЬ КАРАУЛОВ